Дашенька

Но Гера Семеновна вдруг вспомнила о девочке. Наверняка, поэтому, когда я подняла руку и попросилась выйти, она ответила привычное – «Иди», а затем добавила – «И Соню приведи в класс, пожалуйста.»

Я вышла в коридор и глубоко вздохнула. Класс давил: давил стенами, взглядами, молчанием, таким громким, что даже Рупор не мог его перекричать. Дышать там было не просто сложно – это было невозможным. Воздуха нам просто не хватало. Его было недостаточно на 14 человек и сотни тысяч мыслей, что кружились в головах, словно грациозные и гордые балерины.

В классе было оглушающие молчание – в коридоре безжизненная, но такая желанная тишина. Еще раз жадно хватаю воздух и мне начинает казаться, что воздух закончился не только в классе – всюду.

Медленно сжимаю кулаки и быстрыми шагами направляюсь к туалету.

В коридоре окна не открываются полностью, а еще, в коридоре стоят камеры – здесь воздух не сравнится со свежестью потока из открытого окна. А туалет – единственное место, где окно позволяет насытится кислородом полностью. Возможно, звучит забавно, ведь уборная точно не является местом, что будет ассоциироваться с чистым воздухом. Но именно так у меня и получается. Этакий парадокс.

Жалкий всхлип – вот что я слышу, незаметно проскользнув в помещение с белой плиткой на стенах. По правде говоря, прошло не больше минуты, а я уже и забыла, что в моих обязанностях – найти Соню, впрочем, в данный момент, это – не так уж и важно, по чистой случайности я уже отыскала одноклассницу. Я точно знаю в какой кабинке девушка, учительская – самая большая и чистая, по крайней мере, из тех, среди которых стоит выбор, в нее идут всегда, если она свободна. Пара тихих шагов и я оказываюсь напротив двери в учительскую кабину. Стучу: уверенно, но не слишком громко. Рыдания за дверью стихли, послышался еле различимый шорох: Соня смотрит на обувь, это – единственный способ узнать кто за стенкой, не открывая скрипучую дверь. Кажется, она узнала мои кеды и теперь размышляет: впустить меня или оставить по ту сторону.

Но я понимаю всё даже раньше, чем Соня сама принимает решение: просто так она мне не откроет.

– За тобой послали, – коротко отчеканиваю я, заправляя беспокойную прядь волос, а затем полушепотом добавляю, – сама бы я не пришла.

Моя одноклассница, помедлив, открывает дверь – почти нараспашку. И передо мной предстает Соня – с красными от слез глазами; растекшейся, а затем размазанной по лицу тушью и слегка дрожащей нижней губой.

Я бесцеремонно прохожу мимо нее и запрыгиваю на подоконник. Тот слегка скрипит, жалуясь неизвестно кому.

Девчонка провожает каждое мое движение опечаленными глазами, вдруг – резко не выдерживает, и, зажав лицо тощими руками, стекает по стенке кабинки, приземляясь на пол.

– Ну, ну, – ухмыляюсь я, переводя взгляд то на нее, то на место, с которого отличница вот-вот ушла, -не запачкаешься?

Она не отвечает – даже не поворачивается ко мне, смотрит на кафельную плитку, словно прожигая взглядом дырку в полу.

Я по очереди мотаю ногами, взад – вперед, взад – вперед. Подоконник жалобно скрипит, угрожая обломиться и прогибаясь.

– Ты пришла только потому, что мне пора возвращаться в класс? – Соня неторопливо опускает руки, поднимает шелковистую голову цвета засохшей листвы и начинает выводить указательным пальцем на колготках какой–то узор.

– А сама не догадываешься?

Она молчит, не в первый раз – не очень-то вежливо. Больше не смотрю на нее, поворачиваюсь на 180 градусов, отвернувшись, а потом сложив ноги по-турецки, и открываю окно. Наш этаж – третий. Вниз смотреть, конечно, жутковато. Но я вниз и не смотрю, глаза я вообще закрываю, тянусь передней частью тела в окно и вдыхаю холодный зимний воздух.

Улавливаю слабый звук, будто кто-то нашептывает заклинание. Соня что-то неясно бормочет, кажется, – мне. Резко разворачиваюсь обратно, теперь – в спину неприятно поддувает.

– Еще раз. – я наклоняюсь поближе, чтобы разобрать, что говорит девушка. Но она, кажется, не поняла, что я имею в виду. – Я не услышала, – неловко оправдываюсь я и где-то в животе меня что-то укалывает, как тонкая иголка.

– Тебе все равно? –одноклассница поднимает на меня свои глаза–океаны и тяжело вздыхает, делая движение, создающее черту, следующую от голени к колену.

– В смысле, о чем ты? – я поняла ее вопрос, но делаю вид, что не представляю, о чем идет речь.

– Тебе все равно на ее смерть? –вопрос девочки звучит удивительно твердо. Как для Сони, так точно удивительно. А еще просто, удивительно просто, настолько, что в горле образуется липкий противный комочек.

Закидываю голову, стучу ногтями по подоконнику, изображая то ли немой хохот, то ли отчаянные раздумья. Потом опускаю голову обратно и смотрю на Соню. Сейчас она похожа на лису, которую вот-вот выкурят из норы, она как бы ждет ответа: убьют или, быть может, пожалеют.

– Идем, – беспорядочно шиплю я, спрыгивая с подоконника, и смотрю девушке в глаза – ее глаза-океаны. Я закрываю окно и быстрыми шагами направляюсь прочь из кабинки, мимо раковин – к выходу из туалета.

Соня отводит глаза, вскакивает, отряхивает юбку. И чуть ли не вприпрыжку пытается догнать меня. Прочь из кабинки, мимо раковин – к выходу из туалета. Не смыв тушь, с красными глазами. Жалкий вид. Зато такой живой… Неестественно живой.

Мы достаточно быстро достигаем двери класса, когда она хватает меня за руку, останавливая и обращая на себя внимание.

– Подожди – Соня поджимает губы и отводит взгляд. – Я же не зайду так в класс.

Как ошпаренная я выдергиваю свою руку, показывая, что мне вовсе неприятны лишние касания.

– А чего это не зайдешь? – Я издевательски выгибаю бровь, и она оскорбленно отходит на полшага назад, не отвечая, опустив голову, скрывшись за волосами, неохотно поблескивающими на слабом зимнем рассветном солнце.

Девушка молчит, потом поправляет волосы, так, будто собирается с духом, а затем закрывает слегка опухшее лицо руками и проскальзывает в класс, пусть и незаметно вернуться на свое место, для нее – не самая простая задача: она ведь сидит прямо напротив учителя.

Все постепенно начали вытекать из помещения только когда Гера Семеновна успокоилась. Каждый уходил тихо, так, словно на стене висела шумоизмерительная машина и каждый, из-за кого ее шкала поднималась нежелательно высоко, жестоко наказывался.

В других классах шли уроки: ученики беззаботно слушали преподавателя или же наоборот писали контрольные, озадаченно шушукаясь.

Когда я выходила из нашего класса, он был уже наполовину пуст, оставались там только Гера, Лида, Соня, еще пара человек, что, как я помню, жили далеко от школы и просто не желали выходить на улицу: желали еще чуть-чуть посидеть в тепле, прежде чем выйти на мороз, и Люба, которой в 7-ом классе до сих пор не разрешалось идти до дома одной, хотя жила она относительно близко.

На лестнице было тихо, одиноко мигала лампа, которую давно пара было заменить. Я быстрыми шагами семеню по лестнице, отчего в моем портфеле что-то интенсивно позвякивает: наверное, ключи или мелочь.

28 ступенек на каждом сегменте.

56 и ты прошел этаж.

168 и я внизу.

В раздевалке обычно шумно, среди огромной толпы еле пробьешься, а потерять здесь – в толкучке – шапку, перчатку или варежку – совсем обыденное дело. Но сейчас гардероб встречал меня непривычной тишиной.

Женщина, чьей обязанностью было следить за раздевалками и искать те самые пропавшие шапки, перчатки и варежки, всегда спрашивала, почему-это с урока уходим: просила записку или звонок от учителя.

Сейчас не спросила. Как-то толи сочувственно, толи устало она подняла глаза и уткнулась обратно в газету, где дама читала, скорее всего, о том, как приготовить суп за 20 минут.

Выхожу из школы. Воздух. Тот самый из-за которого мне пришлось тащится в туалет и вести этот, отнюдь не занимательный, диалог с Соней. Я вообще предпочитаю монологи. Вдыхаю и выдыхаю, потом повторяю данную процедуру. Такой холодный и такой свежий воздух щекочет мои легкие, словно рисует в них, как на окнах, морозные узоры.

Ах да, наушники. Спускаю портфель с плеча и одной рукой держа портфель, другой ловко вынимаю из кармашка наушники. Портфель обратно на плечо, наушники в уши. И я задумчиво начинаю шагать к дому, который находится на приличном расстоянии от школы. Только на середине пути замечаю, что наушники просто воткнуты в уши и музыка из них не исходит. Достаю из кармана телефон, захожу в «Музыку» и нажимаю кнопку «перемешать», у меня скачено 807 песен. Тут всё: от самых старых песен, припев у которых я не вспомню и за сто тысяч долларов и которые мне просто лень почистить, до тех треков, что были добавлены пару дней назад. Эта «сборная солянка» – те еще мучения, поэтому я практически никогда не нажимаю кнопку перемешивания: слушаю треки под настроение, но в основном только те, что добавлены недавно.

Под какой-то заслушанный до дыр мною во втором классе трек, название которого я сейчас даже не вспомню, дохожу до магазина в трех зданиях от моего дома. «Все для дома и дачи» -гласила вывеска небольшого строительного магазина. Колокольчик на двери противно брякнул, когда по лестнице начал спускаться пожилой мужчина лет 60-ти, прихрамывая на правую ногу, с зеленной авоськой на перевес, он пошел по пыльной дороге, здоровой ногой пиная мелкие камешки.

Стоит только его фигуре скрыться за серой многоэтажкой. Как включается трек какой-то, кажется, английской группы со сложно-выговариваемым названием, скачен он – относительно недавно. Под него дохожу до лавочек возле дома. На них, закутавшись в теплейшие пуховики и надев обтягивающие на короткостриженые головы шапки, сидят донельзя придирчивые бабушки.

Мимо них всегда нужно проскакивать быстро, а то получишь выговор за подогнутую штанину или, например, за «недостаточно теплую» куртку. Тем более, если идешь в наушниках, а снимать их не хочется, то нужно вообще пробегать, сломя голову, пенсионерки ведь увидят, специально поздороваются, и, если вдруг ты не услышишь, они мало того наговорят про тебя много неприятного, так еще и к родителям жаловаться пойдут. «Да ваша дочь, да некультурная, да такая, да сякая» – как будто моей матери очень важно знать, что про меня думают старушенции у подъезда.

Нет, я, конечно, ничего против бедных старушек не имею. Дети разъехались, пенсия крошечная, даже любимая кошка Дуся, и та померла, в общем, мне старушек очень жаль. Но мне-то зачем жизнь портить?

В таких раздумьях я дохожу до своей квартиры и снимаю пуховик, сапоги, перчатки, шапку, шарф. Доношу портфель до комнаты, огромным усилием швыряю его на кровать. Переодеваюсь в домашнюю одежду, несколько секунд лежу на кровати в глубоких раздумьях о всякой всячине.

А затем подхожу к небольшому комоду с одеждой, что стоит возле окна. Самый нижний ящик, там лежат косметика и прочая дребедень, которая маме не понадобится, да и мне не особа нужна.

Под большим, неуместно тут лежавшим, справочником «Мир во всем мире», лежало два потрепанных блокнотика, один – белый, второй – красный. Достаю оба и заваливаюсь на подушки по середине комнаты, раскладываю блокноты на кофейный столик. Поднимаюсь, достаю из того же комода небольшой легкий плед, сворачиваю его, и кидаю на подушки. Из другого комода, что тоже стоит рядом с окном, но в другой стороне, беру в охапку простой карандаш, ластик и пару ручек (на случай если какая-либо не пишет). Возвращаюсь к столику, вываливаю на него эту канцелярию. Теперь сажусь на подушки, а плед расстилаю на коленях. Два блокнота. Первый – личный дневник. Второй – наполнен стихами.

Первый взяла – чтобы почитать. Я давно его забросила, уже как года полтора назад, но все равно беру его иногда чтобы в который раз пробежать взглядом по знакомым страницам. Второй – чтобы написать что-нибудь.

Белый – беру первым. Открываю на первой странице и читаю надпись. «Не смотреть без разрешения хозяйки!», снизу еще написано «2018 год», криво написано, дальше, в строчку «2019 год, 2020 год» и с каждым разом всё более порядочно.

Перелистываю: 1-ая запись от 11.10.2018.

«Дорогой дневник, буду тебя вести.

Сегодня, мы с классом ездили на экскурсию. Был красивый парк и, еще, лес. Мы еще в музей ходили. Название не помню, но что-то про динозавров: больших таких с огромными зубами и длинююющими когтями. Мне не понравилось в музее. Зато вот в лесу было суперски – красиво тааак: листья там желтые, красные и оранжевые. И даже когда мы ехали, меня посадили недалеко от Сережи. И мы с ним смеялись пол дороги, нас даже отругали. Я надеюсь, он меня тоже любит. Только никому! Пока дорогой дневник, увидимся завтра.»

Завтра, правда, с дневником мы так и не увиделись, встретились только через два дня. Смотря на эту запись меня всегда одолевал стыд. Мало того, что в этом коротеньком тексте я каким-то образом, от буйства эмоций, полагаю, совершила 23 ошибки, так еще этот текст – несвязный и глупый. Впрочем, что еще я могла написать в свои 10 лет?

Еще кучка записей в таком стиле, а потом…

«14.02.2019.

Дорогой дневник… мне так плохо. Сегодня 14-ое февраля, я надеялась, что сегодня Сережа наконец-то признается мне в любви. Но он не признался! Он подарил открытку и признался в любви Марине. Я не ждала такого предательства, и чуть не расплакалась в школе.

Так плохо! Я так его любила, а он! Он меня променял, предал, выбрал вместо меня какую-то идиотку. Она вообще носит очки, и волосы у нее мышиные, и лицо уродливое. И я лучше! А он просто дурак! Дашенька, кстати, согласна, что он дурак. Я больше не когда не в кого не влюблюсь! Я однолюб! Мое сердце разбито!

Пока, дорогой дневник, напишу потом еще.»

Да уж, то 14-ое февраля я и правда не забуду. Это тогда оказалось для меня ужасной трагедией.

Как говорится: «Завяли помидоры».

А, вообще, на Марину я зря говорила: волосы у нее не «мышиные», а очень даже симпатичные – русые и не уродина она вовсе. Но что с меня возьмешь – с расстроенной девочки, не понимающей, что не Марина во всем этом виновата, и даже не Сергей, да и я, конечно, тоже не виновна. Здесь не было виноватых, мы же были детьми.

На этой записи приклеена закладка, на этой и еще одной. На самой последней. Я приклеила эти закладки еще давно, я часто клею такие в романы или энциклопедии, которые читаю. Но там, они – просто обозначения. Здесь – начало конца.

Последняя страница – без даты. Всего пару предложений. Без обращения к дневнику. Сразу и ясно, хотя, нет, ничем понятным в них и не пахнет.

«Я снова влюбилась. А главное – в кого. А может и не влюбилась, а может и раньше когда-то полюбила, и только сейчас заметила. А может, когда увидела, тогда и полюбила, просто в голову не пришло даже.

Я – такая идиотка. И я боюсь.»

Я не могла долго думать над этой записью, я никогда не перечитывала ее больше одного раза, хотя другие читала вплоть до 6 раз, однако эта просто сводила меня с ума. Может потому я и забросила дневник. оттого что эту запись видеть, даже мельком, не хотела?

И сейчас я кладу дневник на пол и легким движением руки отталкиваю к тому комоду, из которого я его достала. Потому что стоит мне вспомнить тот день, когда я подрагивающими от волнения руками вписывала эти пару строчек в блокнот, то сразу становится жутко – до одури страшно.

Второй блокнот: в него я записываю стихи. Ну как стихи, какие-то кривые четверостишия. Травка зеленеет, там, птички поют и прочее. Такие «стихи» мне приходят в голову лет с 9, но сюда записывать я их начала только с 11. Всего в этом блокноте 107 страниц, где-то две трети уже заполнено.

Я долистываю до последней исписанной страницы и беру со столика немного погрызанный простой карандаш. «Сначала карандашом, потом уже ручкой» – золотое правило для тех, кто боится что-то испортить.

– Так, – протягиваю я. – Начнем-ка.

«На дороге кровь алеет,

Взор твой нынче ярче дня.

Кто ж теперь меня согреет,

Кто теперь спасет меня?..»

Сначала под потоком вдохновения записываю все в блокнот. Потом перечитываю.

В душе что-то начинает покалывать, в животе сворачиваться, а в голове туманиться. Становится противно. Стираю запись ластиком. И все будто уходит, я не придаю этому значения, но решаю больше с таким смыслом определенно не писать.

«Солнце ярко освещает,

Горы, реки и поля.

Запах славный обещает,

Подарить нам всем трава,

Ярким светом озарены, благовонь дают луга.

Им служила в удобренье кровь невзрачная твоя.»

– Да как так, нормально же все было, – недовольно вздыхаю я, – последняя строчка все запорола. – Констатирую очевидный факт, хмуря брови и прикусывая кончик ручки.

Верчу блокнот, переворачиваюсь со спины на живот, мотаю ногами и головой – я делаю все что угодно, лишь бы пришла какая-нибудь идея для замены последней строчки. В голову ничего не приходит, поэтому я стираю весь стишок и возвращаюсь в сидячие положение, с горечью вглядываясь в не до конца утраченные строчки.

Стихи никогда не пишутся «в воздух». Поэты их обязательно кому-то посвящают. А иногда стихи сами посвящают себя, не спросив автора…

Уроки я делала не долго, справилась где-то за час, пусть половину и не сделала. Я и не буду делать, больно надо. Чего там, литература, история, технология – пф, обойдутся.

Время близилось к десяти. Мать возвращается где-то в одиннадцать. «Час.» – подумала я. За это время ничего особо не сделаешь. Поэтому, пролежав еще минут 7 в раздумии, я вышла из своей комнаты, направилась прямо по коридору к матушкиной комнате. Всего несколько шагов, и я стояла на пороге, комната матери выглядит ничуть не лучше, чем моя. Я бы сказала даже хуже.

Почти одинаковые обои, ободранные и непривлекательные. В случае с матерью еще и прожжённые в некоторых местах: я не никогда не понимала, зачем она иногда тушит сигареты о обои, до сих пор не понимаю, это же еще и огнеопасно. Но я ни задаю и никогда не задам ей вопрос насчет этого. Я не люблю вопросы. А задавать их матери было бы еще хуже, чем кому-либо еще.

Комната моей мамаши воняла сигаретами, даже когда в ней не курили. Это помещение было ненамного больше моей комнаты, но метра два в плюсе имела. Комната пусть и была больше, но в ней было совершенно не пройти.

Коробки от всего подряд сползались от стен к середине комнаты, заполняя собой кучу пространства. Так еще самокат, велосипеды, старый шкаф, полученный в наследство от покойной бабушки Линды, стол со сломанной ножкой, стул со сломанной спинкой (либо же это был ужасно сооруженный табурет), целая гора полуразбитых кружек, многогодовые открытки с поздравлениями и альбомы, чудоватый диско-шар, коробки от настольных игр (причем пустые изнутри), коробки не пишущих ручек и сломанных карандашей, набор колпаков ко всем праздникам, коробка от пылесоса (тоже пустая), потрепанные плюшевые игрушки разный размеров и материалов, громадный фикус (он почти завял, но еще не сдался), плакаты матушкиной молодости, мои детские плакаты с персонажами мультфильмов, не работающий уже лет сто телевизор и куча тому подобного хлама. Найти здесь что-то – казалось невозможным.

Люстра висела «на соплях», освещая даже не половину комнаты и покачиваясь даже от легкого ветерка, что присутствовал в комнате постоянно. Дверь – так же не в лучшем состоянии, подранная и закрывающаяся через раз (и только если приложить неслабые усилия).

К счастью, вещь за которой я пришла стояла совсем у входа, собственно говоря, она и подпирала дверь, дабы та не свалилась, в один момент не выдержав сквозняка. Стеллаж. На нем стояли разнообразные книги. Мамины книги, либо же те, которыми с ней поделились на время, но забыли забрать. Впрочем, сейчас они – тоже матушкины. Я пыталась не дышать в этой пыльной комнате, но сейчас вдохнула. В нос бросился неприятный запах сигарет. Я задержала дыхание, потому что внутри носа уже начинало неприятно щекотать, и быстро пробежалась пальцем по корешкам книг, читая названия. Я прочитала почти половину ее, можно сказать отчасти нечестно собранной, библиотеки и если раньше найти подходящие произведение было легко, то сейчас меня абсолютно ничего не привлекло. Я недовольно вздохнула, о чем очень пожалела из-за ударившего в нос запаха, и направилась прочь из комнаты, пару раз кашлянув: то ли от прохлады, то ли от прожигающей нос вони.

В своей комнате я, прихватив телефон и наушники, завалилась на кровать. Медленно покачивая головой в такт музыке, я потеряла счет времени.

Когда я обратила внимание на время было уже около пол двенадцатого. Я в непонимании поморщила нос. Ведь, как так: уже столько времени, а матери дома нет – это странно, но изредка она, все же, опаздывает. Я остановила музыку и вытащила наушники из ушей. Немного полежав, глядя в потолок, я поднялась и, взяв пару карандашей и белый лист, спустилась на пол, а затем начала «каракулить» различных человечков, похожих на тех самых, что я вырисовывала, сидя за партой сегодня утром. Этим ужасным утром…

Где-то, по моим предположениям, минут через 20 я устала и решила прилечь на пол. Человечки остались ждать меня на бумаге, возмущенно размахивая недорисованными конечностями, пока я отвлеклась.

Я приложила голову к прохладному полу. И, подобно кошке, греющейся на солнце, начала растягиваться по полу, пока не услышала звук откуда-то ниже – в Дашиной квартире там была кухня. Я приложила ухо к бетонной плите, после чего услышала громкие всхлипы. Для меня, впрочем, не стоял вопрос, о том, чьи они – тут и ежу понятно. Почему у нас в доме такие тонкие полы?

Я лежала еще минут десять, а затем, когда мне стало невыносимо слушать эти страдания, потянулась за телефоном. Надо бы позвонить матери. Потому что сейчас она точно была уже не на работе. А звонить ей нельзя было только на работе.

«Твои пустяковые звонки – отвлекают меня ~ меньше работать буду ~ меньше сделаю ~ меньше денег! Моя работа – наш хлеб! Так что не смей отвлекать меня своими пустяковыми звонками! Не пришла вовремя – просто задержалась!» – высказала она мне однажды, придя домой после рабочего дня. Я тогда была во втором классе и позвонила ей, чтобы рассказать, как прошел мой день.

Я была уверена, сейчас она судорожно успокаивает Клесцову Анну Васильевну, потерявшую дочь. И даже не вспоминает, что у нее у самой есть дочь. Дочь, что ее ждет…

12 декабря, 1:01

Луна взошла и бросила на землю свет,

Тем, кто не спит, легко найти ответ.

Тот, кто не спит,

Из капилляров свит,

Что лопнут поутру.

Белые хлопья медленно спускаются на землю, накрывая ее уже, кажется, сотым снежным покрывалом. Звезды не особо яркие, да и редкие на восхищающе томном ночном небе – они одиноко бросают слабое мерцание. Луна сегодня на удивление яркая, ее свет, правда, тускло освещает мою скромную комнату, играясь с пылью на покрывале.

У меня часто бывает бессонница. Впрочем, теперь очевидно, что она была и сегодня. Я, осоловело моргая глазами, разглядывала свою крохотную комнату, что выглядела непривычно спокойной под лучами луны, отчего казалась довольно жуткой.

Было чувство, будто у меня в груди лежал камень, будто тяжелая глыба оказалась выдана мне вместо легких. Дышать почему-то и правда становилось трудно, и я решила выйти на балкон, дабы подышать более свежим воздухом.

Балкон в нашей квартире находился на кухне, поэтому мне пришлось на цыпочках красться через комнату матери, чтобы не разбудить ее.

Быстро достигнув его, я с силой дернула за ручку, и та тихонько застонала, оповещая скудное помещение о том, что кто-то вторгся в его почти загробный покой. Осторожно переступив через порог, я притворила за собой дверь. Старая пепельница моей матери привлекла мое внимание: в ней лежала недокуренная сигарета, явно забытая когда-то здесь же моей матушкой.

Мы редко заходили на балкон, поэтому он был грязным, не особо ухоженным, но сказать, что тут творился беспорядок – было бы неправильно. Да и, для беспорядка тут было однозначно маловато вещей. Здесь в принципе вообще вещей почти не было. Только пара полок, а под ними небольшой деревянный шкафчик, в нем хранились банки со старым вареньем, что мама покупала раньше у нашей соседки-пенсионерки, своих внуков у той не было, поэтому отвозить наваренное было некому и она любезно продавала все нам за символическую цену, а вот полки пустовали. На самом деле, раньше мама пыталась поставить на них вазочки с цветами, но с полок почему-то все это подало. Хотя мама уверяла меня, что тут не надо быть ученым, чтобы понимать, полки прикреплены ровно. В итоге она, лишь в шутку, высказалась, что полки какие-то проклятые, однако больше их ни мать, ни я не трогали.

Я уставилась в стекло, оно еле-еле отражало меня. На балконе было однозначно свежее, чем в комнате. Но чувство «камня в груди» не пропадало, поэтому я открыла окно. По моему телу прошел легкий холодок. Я прислонилась к окну и медленно начала дышать. Попутно я наблюдала за сосулькой, с которой, несмотря на достаточно холодную погоду, все равно стекали капельки. Ветерок пощекотал меня за щиколотку, я улыбнулась и из меня выпорхнули строки: