Огнём и мечом

Глава 1

Глава первая

Пролог

Бранка проснулась едва забрезжил рассвет. Опять она видела всё тот же, мучивший её сон: горящая, в трескучем пламени изба и она идёт сквозь огонь. Босые ноги ступают по раскалённым головешкам, дым выедает глаза, потрескивают спутавшиеся волосы. В раскалённом мареве снова виден едва различимый силуэт, он зовёт её по имени, увлекает всё дальше и дальше, в густое, дымное пекло. Бранка силится разглядеть лицо незнакомца, окликает его, срывается на крик… и просыпается. Почти физическая боль сковывает тело, пальцы едва ощутимо подрагивают, но сознание уже вернулось в реальность. Сильным рывком девушка вскочила на ноги, но почувствовав легкое головокружение, снова опустилась на охапку терпкого, душистого сена, на которой провела эту беспокойную ночь. Она с усилием потерла виски, ощутив пальцами пульсирующую жилку, решительно тряхнула головой и уже не так уверенно встала на ноги.

Сгороженные из жердей стены хлева, в котором она нередко проводила ночи, вновь слегка поплыли перед глазами, за плетёной перегородкой заржал трехгодовалый гнедой жеребец. Запах конского пота, смешанный с терпким ароматом недавно скошенной травы, разбудил острое желание вырваться на волю, навстречу свежему ветру и восходящему солнцу.

Недолго думая, Бранка отдернула запор и подошла к коню, погладила его по гриве, прислонилась щекой к бархатной, тёплой шее своего любимца. Горлик прянул ушами, узнав хозяйку и снова приглушëнно заржал. Они оба любили эти утренние, предрассветные часы, когда люди ещё только прощались со сном и на выселках слышны были редкие звуки птичьих трелей, перекрываемых блеянием овцы и утробным рыком буйвола.

Отвязав повод, Бранка привычным движением, легко вспрыгнула на спину Горлика, и осторожно похлопывая его по бокам, вывела из стойла. Миновав двор, она ещё какое-то время вела коня шагом, и вдруг, вонзив босые пятки в бока, понеслась галопом через пролесок, в широкую степь.

Плотно прижавшись к шее коня, девушка будто слилась с ним в единое целое. Её волосы вольно летели по ветру, спутываясь с конской гривой, глаза лихорадочно блестели, в висках словно стучали молоточки, но теперь это был ритм её, бешенно колотившегося сердца. Они неслись по степной равнине, не выбирая пути, наслаждаясь бьющим навстречу ветром, и были свободны и счастливы.

Степь расстилалась бескрайним, колышащимся на ветру, ковыльным морем. Она уходила далеко за горизонт, и казалось, что ведёт прямиком на небо, - вот, только не находилось смельчаков проверить это.

Бранка шепнула Горлику что-то на ухо, и он остановился, постепенно сбавляя шаг и перебирая ногами. Соскочив на землю, она долго любовалась огромным, кроваво-красным шаром восходящего солнца, прислушиваясь к многоголосью степного простора. Только здесь она чувствовала себя абсолютно свободной. Ничто не могло её заставить променять эту свободу: ни запреты отца, ни косые взгляды мачехи, ни грозящая опасность встречи со степными кочевниками. Раскинув руки в стороны и потянувшись, девушка опрокинулась в высокую траву и закрыла глаза.

Кто-то снова настойчиво звал её в горящую, дымную избу, протягивал ей руку и громко выкрикивал:

- Хей-ру, хей-ру!

Бранка открыла глаза и приподнялась на локте. Несколько пар конских ног пронеслись в густой ковыльной степи, неподалёку от неё, поднимая клубы пыли. Сидевшие на них всадники, были одеты в кожаные куртку и штаны, из-под островерхой шапки, виднелись длинные, плетёные в косицы, чёрные волосы, за плечами у каждого были лук и колчан. Они кричали что-то друг другу на незнакомом, гортанном языке, понукая коней. Бранка вжалась в землю, стараясь не шевелиться и не выдать себя. Глазами она отыскала Горлика, он нервно перебирал ногами и фыркал, завидев чужаков. Те тоже увидели одинокого жеребца, и стали его окружать, пытаясь увести за собой. Горлик ждал команды, и когда Бранка отрывисто свистнула, сорвался с места и галопом помчался в степь.

Бранка словно растворилась в степи. Сжавшись в комок, она то замирала в колышащемся ковыле, то ползком осторожно перебиралась ближе к недалекому пролеску, откуда можно было добежать до границы своего поселения. Туда степняки уже не сунутся, а здесь, в степи она стала бы для них лёгкой добычей. Умыкнули, а потом продали бы за выкуп, или сделали у себя рабыней-наложницей. Потому Бранка торопливо молилась богам и пращурам, чтобы помогли схорониться от внезапной встречи с кочевниками.

От напряжения, у неё пересохло во рту, взмокла спина, подрагивали ободранные локти и колени, но она всё ближе подбиралась к месту. И, когда оставалось около полусотни шагов, вдруг поднялась и опрометью бросилась к спасительному леску.

Её заметили двое всадников, отделившиеся от остальных степняков, пытавшихся догнать Горлика. Перебрасываясь громкими, отрывистыми словами, они кинулись наперерез к ней, пытаясь перехватить беглянку у кромки леса. Бранка, не прекращая бежать, резко оттолкнулась ногами и перемахнула через небольшой ров, отделявший поле от не- густого березняка. Здесь можно было затеряться среди кустов орешника и молодых берёз, и отсидеться какое-то время. Стрелять из лука по кустам кочевники не станут; поберегут стрелы, степные лошади к лесным тропам тоже непривычны. А если всё же, всадники спешатся и начнут прочёсывать лесок, тогда ей несдобровать.

Оба всадника в замешательстве покрутились возле рва, издавая резкие возгласы, затем нехотя повернули коней назад. Бранка судорожно, и с шумом выдохнула, прячась за высоким, раскидистым кустом, всего в нескольких десятках шагов от преследователей. Она знала в этом лесу все тропки, не раз бывая здесь вопреки запретам отца, и могла бы незаметно пробраться на ту сторону, а там недалеко и до её селения. Но как вернуться домой без Горлика? Нет, она не могла бросить друга! Оставалась ещё надежда, что он не попадëт в руки кочевников или вырвется от них. И тогда он вернётся за ней, обязательно вернётся, значит надо ждать!

Солнце медленно поднималось над макушками леса, окрашивая их в золотисто-бронзовый цвет. Ещё совсем недавно, будучи угрюмым и неприветливым на рассвете, сейчас лес наполнялся теплом и жизнью. Солнечные лучи, проникавшие сквозь густую листву, щекотали ноздри, все вокруг наполнялось птичьим гомоном и таинственными лесными звуками.

Если бы не подстерегающая на каждом шагу опасность, Бранка подставила бы лицо согревающим лучам, пощëлкала языком или засвистала, как дрозд - так она забавлялась не раз. Но сейчас, приставив ладонь к глазам, она напряжённо вглядывалась сквозь кусты а степную даль, вслушиваясь в каждый шорох, надеясь на невозможное.

Наконец, потеряв терпение, она припала к земле и замерла. Слушать дыхание земли, отец научил её ещё в детстве. С тех пор, по слуху она могла отличить бег степного коня от своего рысака, крадущуюся походку лесного зверя от человечьего шага.

По удаляющимся звукам множества лошадиных копыт, Бранка поняла, что чужаки покидали степь. Опасность для неё миновала, но девушка продолжала лежать пластом, изо всех сил прислушиваясь к далёким звукам. Ей показалось, что прошла целая вечность, пока не стали слышны едва различимые, тающие в тишине, мерные постукивания копыт о землю. Бранка, казалось, перестала дышать, боясь спугнуть подступающую догадку. Звук становился всё слышнее, всё явственней и, она уже не сомневалась, что слышит Горлика.

Не помня себя, она вскочила на ноги и бросилась вон из леса, призывно посвистывая на ходу - так она всегда подзывала к себе коня. Через несколько мгновений, легко перемахнув ров, Горлик оказался у кромки леса. Бранка повисла у него на шее, прижимаясь к взмыленной, горячей от скачки шкуре коня, с

обрывком накинутой верёвки.

- Горлик, мой Горлик!, - Бранка глотала слёзы, - вернулся, друже!

Жеребец призывно заржал и стал отфыркиваться, тряся головой. Бранка гладила его, пока не прошла дрожь в усталом теле коня и он не успокоился. Затем она вскочила ему на спину и коротко свистнув, поскакала через степь.

Глава 2

ГЛАВА ВТОРАЯ

Бранка была единственной выжившей из дочерей воеводы Горислава. Потеряв обоих сыновей в стычках с унграми и степняками, он растил дочь как и их, потому что просто не ведал, как по-другому.

Девочка рано осталась без матери и была предоставлена сама себе и окружающим обстоятельствам. Мать Бранки была чехиня, дочь чешского князя, отданная её отцом в жёны русичу Гориславу, за помощь в походе на унгров и освобождение его княжества от разорительной дани.

Юная пятнадцатилетняя жена могучего воеводы, плохо управлялась с большим хозяйством, часто плакала и скучала по родным местам. А после рождения дочери, стала чахнуть на глазах, и вскоре умерла. Справив тризну по усопшей, женолюбивый Горислав вскоре взял себе новую жену, затем ещё одну (у знатных людей не возбранялось многожёнство), да и негоже было воеводе без хозяйки. Однако, как только ушёл Горислав с войском в поход на обров, перебранились обе молодухи, и разбежались. Бранку прибрала к себе старая Либава, знахарка и колдунья. От неё воеводина дочь узнала секреты некоторых трав, научилась заговаривать боль и останавливать кровь.

Вернувшийся из похода отец, уставший от потерь, решил не отпускать дочь от себя. Он обучил её скакать на коне, стрелять из лука, дышать под водой и слушать дыхание земли. Бранка ловко лазала по деревьям, ходила с дружинниками отца на охоту, пробовала биться с ними на кулаках.

Шло время. Из разбитного сорванца, Бранка превращалась в высокорослую, не по годам сильную, выносливую девушку. Длинные, спутанные от ветра волосы, обрамляли её загорелое, чуть скуластое лицо с живыми серыми глазами и широкими бровями вразлëт. Когда она бывала тиха и задумчива, то напоминала Гориславу её мать, утончённую княжну. Но это было обманчиво: в свои неполные семнадцать, Бранка могла дать фору любому отроку или молодому вою, не уступая им в ловкости, стрельбе из лука или скачке.

Как только воевода заметил, что на его дочь дружинники стали поглядывать с нескрываемым интересом, он запретил девушке бывать в местах их сборов и состязаний. Бранка была недовольна, но спорить с отцом не стала. И то сказать, она с тревогой замечала, что её округлившаяся грудь, мешает, как раньше стрелять из лука, а босые ноги уже просятся в стремена, поскольку создают неудобства при скачке. На неосторожные высказывания отроков, Бранка отвечала гневной отповедью, вытуривая непрошенных ухажёров. Она ещё не вошла в ту пору томительно-волнующего ожидания, когда сердце замирает или проваливается куда-то и начинает стучать как набат, в предчувствии чего-то неопределённого и неотвратимого, что могло бы пробудить в ней другие переживания, способные вытеснить её увлечение ратным делом и любовь к свободе.

Это ни с чем не сравнимое чувство свободы Бранка любила больше всего на свете. Едва ей удавалось отмахнуться от мачехиных понуканий,

с молчаливого согласия отца, она бросалась к своему Горлику и они летели, не разбирая пути, неизвестно куда и зачем, наслаждаясь пьянящим ощущением свободы. Часто эта её независимость и непослушание выходили ей боком. Улита, которая была старше падчерицы всего на восемь лет, не могла смириться с её гордым нравом и тем, что Бранка не подчинялась её воле. Бывало, что пользуясь отсутствием хозяина, мачеха изводила девушку придирками и угрозами, что отец оставит её без наследства, добиваясь от неё послушания. Но в ответ, Бранка покидала хату после вечерней управы со скотом, и ночевала в хлеву, на свежескошенном стоге сена, со своим верным Горликом.

Так было и в этот раз, накануне встречи Бранки с кочевниками. Повздорив с Улитой, Бранка перебралась на сеновал. Осадить мачеху было некому; отец отлучился с отрядом дружинников проверить заставы и секреты на ближних подступах к городищу. Да, и не до мелких дрязг теперь было воеводе: степняки всё ближе подбирались к границам поселений русичей, всё чаще совершали разведывательные вылазки, проверяя на прочность обороноспособность своих восточных соседей. На западе тоже было неспокойно: то унгры, то болгары, а то ятвяги пускались в разорительные набеги и, хотя, до сих пор они получали от приграничных укреплённых городищ русичей достойный отпор, ручаться за спокойствие этих рубежей пока не приходилось.

Горислав тяжело вздохнул - его застава была одной из таких, приграничных. Много забот одолевало воеводу: по повелению великого князя Мстислава, надлежало старшим дружинникам возводить оборонительные сооружения по западным форпостам, да держать оружие наготове. А уж южные и восточные границы были открыты всем ветрам, там ничем не сдержать воинственных степняков. С ними великий князь то учинял расправы, то заключал хрупкое перемирие, которое те время от времени нарушали.

Молодшая дружина и отроки под началом воеводы, обучались ратному делу и выезжали на границу леса и степи, расставляли секреты и засады на случай нападения степняков. К каждодневным заботам добавлялась обязанность воеводы собрать и отправить с малой дружиной дань с жителей городища и окрестных поселений. И вот уже второе лето шла подготовка к большому походу на греков, на Царьград.

За этими большими и малыми делами, Гориславу было недосуг даже приискать выросшей дочери достойного жениха. А и то сказать, не оказалась бы дева в перестарках! Её-то мать в семнадцать, уже два года, как была замужем. А эта - “отрок в юбке’, всё скачет по степи, а будь у неё оружие, то и в бой ввязалась бы с кочевниками. Может, при муже, другие дела-заботы у неё возьмут верх. Да, где там… И что этой бедовой головушке надо, не могла уродиться парнем!

Перескочив через жерди низкой ограды, Бранка осадила Горлика, спрыгнув на землю, потрепала коня по шее и сбросила с него обрывок верëвки. На шум во дворе, из хаты вышла Улита и молча оперлась о дверь. Мачеха покривила тонкие губы и недобро посмотрела на Бранку. За подол её расшитой понёвы, ухватился и повис двухлетний малыш в посконной рубашонке. Узнав сестру, он смешно заковылял к ней, улыбаясь и пуская пузыри. Бранка подхватила мальца на руки и прижала к себе.

- Где тебя носило? Отец серчает, - выдавила Улита и смерила девушку осуждающим взглядом.

- В степи, - коротко бросила Бранка, спустив с рук брата и бросая коню охапку травы. Мачеха, хотела было, выругать нерадивую падчерицу за своеволие, но за спиной у неё показался отец в просторной холщовой рубахе. Широко расставив ноги, он молча, хмуро смотрел на дочь.

- Я их видела, отец, - волнуясь, коротко бросила Бранка, - Мы еле унесли ноги.

Горислав переменился в лице и подался вперёд.

- Ты была в степи! И одна, без воев*. Клянусь, Перуном, накличешь на нас беду!

- Вели ей не лытать без дела, а робить по хозяйству. Отними у неё коня! - затараторила подскочившая к мужу Улита. Горислав сурово глянул на неё, и она умолкла. Подхватив на руки сына, она снова гневно смерила Бранку взглядом, но так и не решившись ничего высказать ей при отце, вышла со двора, громко захлопнув низкую дверь.

Горислав, покачав головой, остановился в раздумье против дочери.

-

Опять сварничаете? Чем перечить мачехе, помогла бы в дому, да за хозяйством приглядела.

-

Я всё делаю, что должна, но на посылках у неё не буду, - Бранка вскинула голову и упрямо закусила губу.

Горислав усмехнулся в густую, с редкой проседью, бородку. Уж он то знал характер дочери, её независимость! Не потерпит она ничьей воли над собой, даже и отцовской. Сам таким был в пору юности, не признавал ничьей власти, кроме княжеской.

-

В степь больше ни ногой! - вдруг посерьезнел воевода, затем спросил о степняках, - Сколько их было числом?

-

Больше, чем пальцев на руках, - ответила Бранка и рассказала отцу как увернулась от кочевников.

-

Ты могла погубить и Горлика, и себя. Если бы степняки вернулись с подмогой и разыскали тебя?

Горислав с тревогой в голосе расспрашивал дочь о недавнем происшествии, недобро сверкая глазами и покачивая головой, он проговорил после тяжкого раздумья:

-

Совсем близко подбираются к нам соседи-недруги, не соблюдают уговор об условленных границах: степь за ними, лес и поле за нами. Забыли руку князя Мстислава, удерживавшую их. Ну, так мы им напомним! Выходим с малой дружиной в степь.

Воевода тяжело ступая, прошёлся по двору, что-то бормоча про себя. Бранка опрометью бросилась к отцу:

-

Меня возьми, отец, с собой в поход! Я покажу в степи места, где их кочевья и станы. Я ведь хорошо стреляю из лука и могу целый день скакать на коне.

Горислав мягко, но решительно отстранил от себя дочь. Он недавно только лишился обоих сыновей в таких походах. Теперь дочь оставалась для него единственным утешением, кроме малого ещё сына. А тут и она сама в поход собралась, мало ей стычки со степняками накануне! Воевода резко отрицательно покачал головой: виданое ли это дело, чтобы дева воевать пошла? Как будто дружинников на это нет. Горислав пытался вразумить дочь, но та лишь упрямо потупила голову и принялась теребить кончик косы - признак сильного волнения.

-

Что ты такое молвишь? Тебе замуж пора, а не по степи скакать, не девичье это дело! Вспомни о своих братьях, теперь ты у меня, да Демид! Мало тебе сегодня досталось? Не одумаешься, заберу у тебя коня.

Горислав с сожалением посмотрел на дочь. Он хорошо знал, что значит Горлик для неё, видел, как изменилась в лице Бранка, напряглась и подалась вперёд, умоляюще взглянув на отца. Понимал он, что по самому больному ударил, но отступиться от сказанного слова не мог. Только это могло остановить своевольную девчонку. Куда она без своего Горлика? Бранка молча кивнула, не переставая теребить косу и, как только отец отвернулся, резким взмахом отбросила её за спину. Она уже всё решила и сделает, как задумала.

Горислав хорошо знал свою дочь и не усомнился бы в её желании сделать всё наперекор воле отца, но Бранка лишь молча кивнула. Это немало удивило воеводу, но думать об этом ему сейчас было некогда, надо собирать войско в поход на степь. Старшие, опытные дружинники сейчас на заставах, на подступах к городищу, да обучают молодших отроков ратному делу. Придётся выступать на степняков с младшей дружиной, да добровольцами из людей свободных. Надо собирать вече, позаботиться об оружии и доспехах для новобранцев, заготовить провизию, провести обряд жертвоприношения Перуну, чтобы помогал в походе. Немало забот у воеводы, да только мысли о былом одолевают и тревожат, застревая в памяти и вызывая щемящую грусть.

Горислав протяжно, с шумом вздохнул. Обоих сыновей забрала степь проклятая.

Нечай был, как отец, высок и широкоплеч. Рождённый в походе на Балканы греческой куртизанкой, прибившейся к их лагерю в поисках поживы и не брезговавшей связями с варварами, он был брошен матерью сразу после рождения. Она исчезла однажды ночью также неожиданно, как и появилась. Это бы никого не удивило: случайные попутчицы во время долгих походов, месяцами бывало, жили в обозах русичей. Но, если случалось им рожать детей, прижитых от русичей, то обычно они были с ними до конца похода или отставали от лагеря, уходя вместе с дитём. Брошенный матерью, сын Горислава, теперь был обузой для отца и его дружины. Пришлось подыскивать ему кормилицу - это была рабыня-болгарка, купленная у арабского купца, вместе с её недавно родившимся сыном. Она хорошо ухаживала за обоими, молока у неё хватало, и мальцы росли крепенькими, как два дубка в поле.

Через год с небольшим, вернувшись из похода с богатой добычей, Горислав не стал удерживать болгаринку силой. Довольный уходом за сыном, он одарил её и хотел отпустить восвояси. Но та сама пожелала остаться в земле русичей, привязавшись к сыну воеводы, как к родному. Русы не чинили обиды и относились к ней не как к рабыне, а напротив, нуждались в ней, доверяя самое дорогое. Что ждало её на родине с маленьким сыном?

Старейшины позволили ей остаться в племени, она выбрала себе мужа из дружинников Горислава и поселилась на окраине городища. Так, рабыня Зоряна с сыном Яромиром, стала свободной, и даже недоверчивые, ворчливые волхвы, не решились возражать против чужеземки, ведь она считалась названной матерью сына воеводы.

Нечай в первые годы нуждался в материнской заботе и бывал в хижине Зоряны чаще, чем дома. Хотя Горислав обзаводился новыми жёнами, но не одна из них не заботилась о мальчонке с такой любовью, как та, что растила его с рождения. Нечай и Яромир росли как братья, будучи ровесниками, они схожи были и внешне (хотя один черноволос, а другой русак). Оба были резвые и непоседливые, доставлявшие Зоряне немало хлопот.

Горислав стал присматриваться к двум недорослям, когда увидел однажды, что они пробуют биться на кулаках. Решив, что пришло время обучать двух

собратьев настоящему воинскому делу, он забрал их у Зоряны в место сбора своей дружины. Нечай с Яромиром получили по круглому щиту, луки с ослабленной тетивой и затупленными стрелами. Стрелять им было позволено по подвесным бакулам, на которых упражнялись взрослые дружинники. Стрелы должны были не застревать, а заставить бакулы покачнуться. Вскоре оба уже спорили меж собой, кто более меткий и более зоркий, и снова пускали в ход кулаки.

Биться на кулаках ради забавы, они научились у младших дружинников-отроков, ещё не бывавших в настоящих сражениях и не сходившихся с врагом один на один.

Когда же собратья вошли в пору отрочества, воевода сам взялся за обучение их кулачному бою по всем правилам. Ладные из отроков получались бойцы: задиристые, хваткие, будет на кого оставить охранять городище, на время похода. Со скрытой отцовской гордостью, Горислав наблюдал, что его Нечай ловчей и увëртливей Яромира, честолюбив, не любит проигрывать. В силе и сноровке он уступал названному брату, но быстро ориентируясь, умел находить выгодное положение для себя, не брезгуя обманом. За это не раз доставалось Нечаю от отца, если обман раскрывался, другие же качества могли пригодиться в нелегкой жизни, что ожидала его в будущем, по соседству с дикой кочевой степью.

Яромир, напротив, был силён не по годам, но уступал в ловкости и сметливости, зато был добродушен и часто намеренно поддавался своему сопернику в кулачной схватке, зная о том, что тот не любит проигрывать. Случалось, что ему приходилось покрывать и срамные поступки Нечая: воровство и навет (клевету). У русов это осуждалось и пойманные строго наказывались, бывало, что подвергались испытанию огнём. Знал об этом Нечай, хорошо знал, попавшись однажды в чужом хлеву, куда он влез, чтобы натаскать яиц и запечь в золе. Не голод погнал его, из озорства пошёл он на это, ещё и в трусости упрекал Яромира, что отказался идти с ним. Хозяин хлева поволок пойманного к старейшинам на расправу, те учинили суд, позвав воеводу. Запираться стал Нечай, напраслину городить, будто хозяин из своего хлева сам яйца умыкнул и хотел продать. Тот отнекивался. Завязалась свара, и тут Яромир, поклонившись в пояс старейшинам, молвил, что это он подбил Нечая на кражу, вместе им и ответ держать. Крепко досталось тогда им обоим, одному за дело, а другому за то, что покрывал воришку.

Неугомонный в своих затеях, Нечай будто бы, играл с судьбою: то проникнет ночью на капище и натянет на идолов-богов сплетенные из веток венки, то умыкнëт дары, принесëнные богам, пока их не прибрали себе жадные волхвы, изрыгающие проклятия на весь род Нечая.

А сколько вылазок они с Яромиром совершили в дикую степь, вопреки запретам отца - и не перечесть. Что стоит ночной порой, перемахнув через невысокий тын, отделяющий городище от дикой степи, припустить коней вдоль по кромке леса и поля, с гиканьем и криком, то появляться, то исчезать в пролеске, дразня и увлекая за собой разьярëнных степняков.

Дерзкий до безрассудства, Нечай подбивал Яромира на все свои дела, потешаясь над его попытками вразумить сотоварища. И, хотя, он в глаза и за глаза, называл его увальнем, но всегда был уверен, что никто так не предан ему, как названный брат.

Был он как мать, тонок в поясе и чернобров, и недавно проводил свою шестнадцатую весну. На него уж и девы заглядывались, и отец отдал ему под начало отряд отроков, для подготовки похода на Царьград. В короткой стычке со степняками, не ушёл Нечай от преследования; от летящей со свистом стрелы, он увернулся, определяя по звуку (как учил отец) её направление. Но тут же попал в петлю брошенного на него аркана. Так и унесла его низкорослая лошадь кочевника в бескрайнюю степь, не оставив следа. Разбился ли он, стянутый со своего коня, о камни-валуны, встречающиеся в степи, или был скормлен собакам в стойбище кочевников, - то теперь не ведомо.