Чудеса случаются. Трогательные и шокирующие истории из палаты интенсивной терапии

Но вернемся к неотработанным «нб» по хирургии. Все лето после второго курса я ждал, что меня вызовут в деканат, спросят о несданном зачете по общей хирургии, а после просто отчислят. Как же можно переходить с курса на курс без зачета?

Каникулы я проработал в реанимации медбратом. Во всей 6-й общаге на 1-й Победе кроме нас с братом жили еще в 2–3 комнатах. Особенно жизнь кипела где-то на 11–12-м этаже: вечером там под шансон кто-то кому-то обещал: «А я сяду в кабриолет и уеду куда-нибудь, если вспомнишь меня – забудь, а вернешься – меня здесь нет…», потом летели вниз и разбивались бутылки, а теплой летней ночью из раскрытого окна раздавались протяжные женские стоны. Мой брат Серега, студент строительного интитута, днем чертил несданный сопромат[26] или ЖБК[27], через ночь разгружал самолеты с сигаретами из Лиссабона, а в перерывах перманентно знакомился с нашим новым соседом Русланом, которому дали разбитую комнату напротив нашей, и он каждый день занимался ремонтом. Я тоже работал по летнему графику – сутки через сутки. Днем отсыпался, а ночью также знакомился с соседом, который мог до утра не переставая травить байки и анекдоты вне зависимости от количества выпитого. И было непонятно, от чего иногда вдруг так хочется отлить – от пива или от очередного случая из практики (Руслан тоже поработал в психонаркологии).

Через неделю нам, постоянным клиентам Нагорного рынка, на заказ, «как всегда», сперва выставляли по две бутылки «Черниговского», потом еще по две, потом… мы уже не считали, и только под утро я расплачивался как заправский ветреный поэт, вдохновенно подписываясь от его имени.

Так лето красное и пролетело. И что дальше? На третий курс без зачета? Вы серьезно? Так не бывает! К счастью, меня в который раз спасло то, что опять очень вовремя «две погасшие свечи снова вспыхнули в ночи», и утром 1 сентября, дабы избежать позора отчисления на академической линейке, я снова уехал в другой город, как всегда, без билета, отдохнуть душой и телом после летней пахоты в реанимации. Тем более что меня, оказывается, там снова ждали. Как хорошо, что тогда не было смартфонов и всяческих мессенджеров, и каждая встреча была непредсказуема!

Возвращался рано утром 4-го – и на привокзальной площади почему-то первым подошел 7-й трамвай вместо 1-го. Но, поскольку он тоже шел до Нагорки, я сел в него. Дремал недолго, проснулся от того, что трамвай резко затормозил, и упала моя сумка.

– Вот, блин, трамваи водить не умеют! Почему не едем?

– Там человек на рельсах, переехали по ходу!

– Так, где? Да, похоже на то: кровопотеря, травматическая ампутация правой ноги и левого предплечья. Мужики, давайте снимайте ремни, сейчас жгуты наложим! И в скорую звоните, срочно! Сознания нет, один зрачок шире другого и на фонарик не реагирует, пульс на сонной артерии слабый и редкий. Диагноз ясен: эпидуральная гематома[28], кровопотеря и травматический шок!

Сдал «скорикам» и поехал в другом трамвае. Женщина рядом взяла и пересела, бабка почему-то подозрительно смотрит. Е-мое, я ж без перчаток был и руки не вытер! Короче, граждáне, освобождайте свои кошельки, снимайте кольца, серьги и часики!

В общаге я привел себя в порядок. Надо сказать, что ситуация на рельсах привела меня в стресс-норму – и я бодро пошел в мединститут. Важно было по реакции хороших мальчиков и девочек на мое появление понять: отчислен ли? У меня отлегло от сердца, когда один из мальчиков радостно воскрикнул: «Костя, а ты знаешь, сколько тебе “нб” поставили?» А девочки защебетали: «Как теперь будешь отрабатывать?»

Я готов был обнять хороших мальчиков и расцеловать хороших девочек!

На третьем курсе общая хирургия продолжилась, но вел ее уже не Хрущев. Несмотря на всю абсурдность ситуации, я размышлял, как все-таки сдать этот злополучный зачет за второй курс. Узнал, что Хрущев по субботам является на обходы в свою ж/д больницу.

Я пару раз собирался к нему приехать, покаяться и сдать этот зачет. Но каждый раз в субботу утром я садился в троллейбус маршрута «Б», проезжал несколько остановок и понимал, что, наверное, надо было сесть в «А», но сил после вечера пятницы хватало только на то, чтобы ехать в одном троллейбусе – и то без пересадок.

После нескольких безуспешных попыток я понял, что маршрут «А» для меня закрыт, и – в омут с головой! – начал жить как нормальный студент. Наш новый друг Руслан с моим Серегой играли на гитаре – и мы начали ходить в гости к девушкам, умницам и красавицам, к тому же настоящим студенткам. Уже под конец первого семестра третьего курса, на практике в ж/д больнице я увидел своего бывшего преподавателя по хирургии и не сразу узнал его.

Видимо, и впрямь язва доконала: Хрущев похудел, осунулся и, увидев меня, уже не вспыхнул праведным гневом. Поняв, что в таком состоянии он будет готов к контакту, я подошел к нему и поздоровался:

– Здравствуйте, Иван Владимирович! Как ваше здоровье? Вы у нас вели хирургию, помните?

Бедный Хрущев уже, наверное, забыл, кто я такой, поэтому спокойно ответил:

– Приезжайте ко мне на следующей неделе, мы с вами обо всем переговорим.

– Мне бы зачет… (Только не спрашивайте, за какой курс!)

– Принесите допуск с деканата!

Какой, на хрен (прости Господи!), допуск за неотработанные «нб» второго курса, если я сейчас на третьем? Что мне в деканате на это скажут? Тут даже добрый замдекана Владимир Иванович со своими диплококками[29] не поможет! Ладно, приеду с новыми знаниями, а вместо допуска в знак благодарности привезу лекарство, так сказать, «от чистого сердца». Так что зовите своего лепшего друга доцента Тымчука, накрывайте стол и ждите, за мной не заржавеет!

Я таки запомнил, где маршрут «А», где «Б». Подготовился основательно: в очередной раз пролистал учебник «Хирургические болезни», купил три снаряда: бутылку шампанского, бутылку беленькой и бутылку коньяка. Все, поехали!

Захожу на следующей неделе: стук-стук, можно? Только осторожно, потому что мой Хрущев сидит скрючившись и смотрит куда-то в сторону, а на столе вместо пепельницы открытый «Алмагель» с анестезином[30]. Значит – обострение язвенной болезни.

Рядом, на «моем» кресле, сидит его коллега доцент Тымчук и, не отвечая на мое «Здрасьте!», сразу спрашивает: «Зачем пришел?» – «Я бы хотел отработать пропущенные занятия!» – «Допуск с деканата есть?» – «Мы с Иваном Владимировичем обо всем договорились. Но если он себя плохо чувствует, может, вы у меня примете?». И для подтверждения слегка встряхнул сумку – раздался легкий перезвон. «Уходите!» Что-о-о? Может, они плохо слышат? Я встряхнул сумку сильнее. «Приходите с допуском!» Да е-мое, что же это такое?! Я чуть не разбил бутылки в сумке. «Допуск с деканата!» – прохрипел дед Хрущев. Все ясно – вам сейчас нельзя. Я вышел.

Наверное, не надо рассказывать, где разорвались снаряды? Наша общага на 1-й Победе, к счастью, не пострадала.

Скоро я понял, что совершил первую врачебную ошибку, и не только по общей хирургии, но и по пропедевтике[31] хирургических болезней зачета не заслуживаю. Предлагать алкоголь язвеннику в стадии обострения – все равно что больному с острым инфарктом в кардиогенном шоке дать прикурить. Между тем болезнь моего преподавателя прогрессировала, он уже лежал на койке в хирургическом отделении. Я, грешным делом, стал думать, как в случае отрицательной динамики облегчить ему уход в мир иной. Ведь неспроста так мучается. Видимо, слишком много настоящих студентов повидал на своем веку. Наверное, надо прийти с передачкой (творожок сладкий или кефирчик для стула), напомнить о своем несданном прошлогоднем зачете и дать возможность… Короче, перед неотвратимым exitus letalis помочь снять грех с души (простите, православные, что хотел заменить собой священнослужителя!).

Тем временем старому хирургу стало еще хуже, о чем мне сообщили хорошие мальчики и девочки: «Костя, ты знаешь, что Хрущев уже в реанимации?» Так, все, надо решаться! Я купил нежирный творог и однопроцентный кефир. В реанимацию не пускают? А я работаю медбратом в реанимации (не спрашивают ведь, в какой больнице!), сейчас как раз на практике.

Хрущев лежал в двухместной палате с катетером в подключичной вене и капельницей, на мое появление не отреагировал – наверное, ему было уже все равно или не узнал меня в маске. На второй койке расположился с газеткой его друг-хранитель доцент Тымчук.

– Здравствуйте, Иван Владимирович, как ваше здоровье?

– Ничего, спасибо.

Я вижу – совсем ничего ему бедному уже не светит. Допмин[32], что ли, капается в подклюк?

– Помните, я хотел вам сдать, но вы попали в больницу?

– А, это снова вы… Принесите допуск с деканата!

– Но я сейчас на третьем, а зачет за второй, творог нежирный и кефир одно…

– Допуск с деканата… – прохрипел дед.

– Уходите, не мучайте его! – хлопнул газеткой Тымчук.

Видимо, мой Хрущев, как и его всем известный тезка, хотел умереть коммунистом. Я отпустил ситуацию, а зашедший настоящий медбрат этой реанимации прибавил допмин в капельнице.

Прошел Новый год. Начался второй семестр третьего курса, несданный зачет за второй курс спрятал от декана, наверное, Николай Чудотворец (я его сам просил!). В апреле было тепло, и, несмотря на прошедшую Пасху, хорошие мальчики и девочки принесли очень неблагую весть: «Костя, тебе Хрущев зачет так и не поставил? А ты знаешь, что уже некому? Он умер!»

Как же так? Умереть, не завершив дела земные? Как ему теперь там, на небесах, а? Мне-то, мне что теперь делать?

Я понял, что ситуация вышла за пределы понимания: заканчивается второй семестр третьего курса, а у меня нет зачета за второй семестр второго курса. Впереди экзамен по общей хирургии. Непонятно, почему на кафедре до сих пор не видят несданный зачет, но это непременно обнаружится перед экзаменом – и что тогда? Сейчас я понимаю, что хорошие мальчики и девочки хоть и не были мне друзьями (напротив, при случае желали мне «всего хорошего»), но декану меня не слили. Респект!

Итак, диспозиция: Хрущева (ни того, ни другого) уже нет в живых. Зачет ставить некому. Идти в деканат можно уже только с вещами. Единственный выход – это самому себе поставить зачет. И я был уже почти готов к этому, как вдруг… К операции я привлек своего проверенного кореша Саню – мы работали в одной реанимации, он учился курсом старше, был опытнее во всех отношениях и предложил взять в разработку двух девушек-медсестер, которые кроме работы в больнице еще и подрабатывали лаборантками на этой злополучной кафедре хирургии. Девушки, кажется, были сестрами, поскольку походили друг на друга милыми лицами, длинными ногами и узкими талиями, обе с длинными волосами. Саня явно увлекся своей идеей.

– Костик, давай только сразу договоримся: моя светленькая, твоя – черненькая, лады? Тогда тащи две бутылки шампанского, и все будет в ажуре! Повод? Друг не сдал зачет по хирургии, давайте же выпьем за любовь и дружбу и сами ему поставим, хороший ведь парень, а?! Где ключи от сейфа с журналами за второй курс?

– Сань, ты уже выпил, что ли?

– Нет, правда: они сегодня как раз дежурят в химии (терапии). Если ключи не отдадут, может, сами отдадутся? Попытка – не пытка. Пойдем хоть на чай напросимся…

Короче, на чай мы напросились, но к делу без шампанского (на работе ведь!) так и не приступили. А на следующий день утром я поехал на работу, и вдруг навстречу – мой дядя Лева.

– Здрасьте, дядя Лева!

– Здравствуй, Костя! Как дела, почему не заходишь? (Так с деньгами сейчас нормально, зачем мне ваши еврейские разговоры с подтекстом?) Помощь не нужна? Мне ведь там грыжу оперировали, я всех на кафедре знаю!

– Дядя Лева, тут такое дело, надо зачет сдать…

– Знаешь, Костя, приходи ко мне завтра вечером, проговорим.

За ужином дядя Лева сообщил: в субботу на кафедре будет женщина – Галина Васильевна, скажешь, что ты от меня, она решит твои проблемы.

Приезжаю на кафедру и – прямо с порога:

– Здравствуйте! (Эта, что ли, очкастая мымра – Галина Васильевна? Бейджиков тогда еще не было.) Я Леушин!

– ???

– Я от Льва Иосифовича!

– ???

– Вы ему грыжу оперировали. Мне бы зачет поста…

– Я по звонку не принимаю!

Быть не может, дядя за ужином под столом сам показывал, где вы его порезали! Я быстро прикинул, что очкастая могла и забыть, и повторил негромко, но уверенно, глядя ей в стекла – 14–16 диоптрий:

– Да, конечно, но я от Льва Иосифовича!

Наверное, ей никто не звонил – и она попросту охренела от уверенности этого интеллигентного, с мягким нажимом настоящего студента, за которого даже и не звонят, потому что его дядю оперировал сам профессор, а доценты отслеживали анализы и помнят дорогого пациента Льва Иосифовича, а она просто не в теме.

– Что у вас? (Видимо, она все-таки вспомнила, как пальпировала моего дядю в паховой области!). Сперва отработка. Берите тесты!

И тут мымра ушла протирать очки, а я увидел одну из сестер-лаборанток, у которых мы с Саней пили только чай! (Реально – я западаю на брюнеток.)

– Привет!

– Привет! Какой билет?

– Ответы есть? Давай (Мы еще на чай придем!).

– Быстрее! (Не то что «не спеши, милый!»)

– Так, готово, не проверяй! Давай еще два билета – сразу с ответами, разумеется!

– За один раз можно сдать только один «нб»! Разрешила? Ну, ты крутой! (Еще бы: мой дядя здесь грыжу оперировал, сейчас скажу мымре – пусть зачет ставит!)

Когда было все написано и все-таки проверено прекрасной брюнеткой, пришла эта преподаватель в очках – 14–16 – и сказала:

– Написал? Ну, иди, ставь себе там (в журнале).

Я взял и обвел сразу три «нб»!

– А зачет?

– Ну и зачет, раз все отработано!

С ума сошли, что ли, уважаемая Галина Васильевна? Там же подпись преподавателя должна быть!

Но рядом стояла очень красивая девушка – и я расписался за ушедшего в мир иной хорошего хирурга и принципиального преподавателя. Девушка смотрела на меня большими глазами: такое в ее лаборантской практике было впервые. Впрочем, в жизни настоящего студента тоже.

Саня, тут даже шампанского не надо. В следующий раз подежурь за меня в реанимации, на чай я сам пойду!

Концепция антиноцицептивного обезболивания

Предполагаю, мои дорогие читатели, что вас несколько удивило название нового рассказа? Что поделать, ведь я больше 20 лет анестезиолог и в соответствии со своим профессиональным интересом читаю литературу по специальности. Моим коллегам, анестезиологам-реаниматологам, бывшим врачам-интернам Днепропетровской и Запорожской медакадемий выпуска 90-х, наверное, попадалась монография с таким же названием за авторством профессоров Л. В. Новицкой-Усенко и Г. А. Шифрина – тогдашних завкафедрами анестезиологии и реаниматологии. Если кто не читал, постараюсь в двух словах, насколько сам понял, передать суть их коллективного труда. Будет несколько занудно, но необходимо для дальнейшего понимания.

Дело в том, что у нас в организме есть две системы, реагирующие на боль: ноцицептивная (собственно болевая) и антиноцицептивная, или противоболевая. Ноцицептивная система представлена болевыми рецепторами-ноцицепторами, реагирующими на механические воздействия или на химические вещества, создающие дефицит кислорода в тканях и нарушающие процесс окисления. Далее возбужденный брадикинином или серотонином рецептор-ноцицептор посылает болевой сигнал через чувствительный ганглий в задний рог спинного мозга и оттуда по специфическим афферентным волокнам спинноталамического тракта в корковый, то есть мозговой анализатор, прямиком в постцентральную извилину – сенсомоторную зону, где происходит формирование восприятия острой боли, и мы мгновенно отдергиваем руку от горящей спички. Есть еще неспецифический путь, который проецируется в различные области коры больших полушарий головного мозга, участвующие в организации эмоционального и вегетативного компонента боли.

Функция антиноцицептивной системы заключается в контроле над активностью ноцицептивной системы и предотвращении ее перевозбуждения. То есть чтобы человек не умер от боли, наш создатель, кроме таламуса – центра боли, сотворил еще и гипоталамус, который тормозит ноцицептивные нейроны и выделяет эндогенные опиоиды и катехоламины. Чем их больше, тем наша жизнь радостнее, а ведь давно известно, что положительные эмоции и здоровый смех способствуют выздоровлению от тяжелых недугов.

И так в этой монографии все эти рецепторы-ноцицепторы, афференты-эфференты, центры боли и удовольствия, эндорфины-динорфины-энкефалины, а по-простому – пути входа-выхода – передачи особо нервных импульсов, расписаны, что при богатом воображении складывается интерактивная схема боли и радости, эйфории и депрессии, безысходности и необдуманных поступков – и начинаешь понимать тех, кто, несмотря на свой возраст, не перестает делать большие хорошие глупости и даже лазить в окна к любимым женщинам.

Но упомянутая медицинская монография – это все же научный труд конца ХХ века, где прописаны методики анестезии в соответствии с операционной травмой и активацией ноцицептивной (ответственной за боль) системы. Там нет ссылок на доказательную медицину, не предполагается персонифицированный подход к пациенту, а применяемые сейчас off-label методики (применение лекарства вне аннотации, то есть на усмотрение лечащего врача) вообще были запрещены до 2007 года. Авторитет авторов руководства исключал даже Кохрейновское исследование концепции обезболивания. Авторы сего научного труда, находясь в добром здравии, были похожи на одушевленные монументы анестезиологии и реаниматологии, которым при жизни студенты возлагали цветы. Я не шучу: каждую сессию на экзамен, который принимали завкафедрами, мы приносили живые цветы: кто розы, кто тюльпаны, а некоторые, после недопусков и пересдач, торопились с красными гвоздиками. И лица у экзаменаторов соответствовали – после принятия очередного экзамена в душной аудитории они без эмоций слушали от старост потока: «Спасибо, благодарны, будем помнить» и, не глядя на нас, принимали букеты. Как сказал один наш преподаватель: вы же люди взрослые, прекрасно все понимаете – мы не нужны вам, вы не нужны нам, давайте зачетки!

На четвертом курсе с кафедрой акушерства-гинекологии у меня все сложилось: и учеба, и доверительные отношения с преподавателями. Настолько, что к некоторым из них я приводил на консультации влюбленные пары своих друзей и даже участвовал в планировании их семей.

Так что насчет сдачи экзамена я тоже не переживал. Ведь акушерство и гинекология – специальность хирургическая, а значит, требует знания анестезиологии, поэтому на практике я больше был в операционных и держал лицевую маску. Но при сдаче экзамена, кроме теоретической части и практических навыков, была еще игра «угадай, кто чем болеет». То есть студент тянет билет с номером палаты и койко-местом и идет приставать к больной с опросом, потом листает историю болезни с заклеенным диагнозом и без листа назначений, но с листом температурным, результатами анализов, ЭКГ, рентгеном и прочим. Выставляет свой диагноз и прописывает лечение. Если все совпадает с тем, что уже написано в истории болезни, значит, экзамен почти сдал и можешь идти с зачеткой возлагать свои цветы живым памятникам медицины.

Наверное, я везучий: попался билет с вопросом о диагностике острого живота и тактике ведения больной. Принимала экзамен в том числе и завкафедрой анестезиологии-реаниматологии, и, ясное дело, акцент будущий анестезиолог-реаниматолог сделал на противошоковых мероприятиях и анестезиологическом обеспечении. Далее воодушевленный и счастливый молодой человек в белом накрахмаленном халате вошел в большую палату и, сразу заметив молодую пациентку примерно своего возраста с рыжими кудряшками, которая почему-то тоже с интересом взглянула на незнакомого ей доктора, полупрофессионально понял, что «это именно она», но на всякий случай проверил номер койко-места в своем экзаменационном билете. Затем сделал, насколько можно, серьезное лицо, поправил фонендоскоп и уверенно направился к ней. Сегодня ему определенно везло!

– Здравствуйте, я ваш доктор, как самочувствие? Мне надо вас немного поспрашивать. Не против?

– Здравствуйте, доктор! Конечно-конечно, я сама следователь, поэтому готова вам все рассказать и даже подписать чистосердечное признание.

– Да, но тут, знаете ли… сперва подразумевается некоторый следственный эксперимент.

– ???

– Ну… расскажите, как заболели и, если можно, дайте мне вас немного пропальпировать.

– Да-да, конечно, я бы и от аускультации[33] не отказалась…

Моя пациентка невозмутимо откинула одеяло ниже пояса, доверчиво открыв свою красивую фигурку в белом кружевном белье, и доктор на некоторое время впал в юношеский ступор. Затем собрался, поправил разом запотевшие очки и с умным видом, всеми силами пытаясь собраться с мыслями, начал пальпировать (когда так хотелось гладить) ее плоский мягкий животик, опускаясь все ниже и погружаясь пальцами все глубже, а она, по мере исследования, все больше рассказывала о своем anamnesis vitae[34], чем о anamnesis morbi[35]. Из чего я, в то время еще не женатый, понял, что ее morbi как раз по моему профилю. Поэтому как убежденный последователь Гиппократа решил лечить саму больную, а не ее болезнь, при этом для порядка пообещал помочь с физиотерапией и чем-то еще. То есть дал понять, что это был первый врачебный контакт, предполагающий официальное знакомство с пациенткой и сбор анамнеза.

Удивительным образом мой диагноз почти совпал с тем, что поставил этой пациентке мой преподаватель по акушерству-гинекологии, о чем он мне сам сказал на перекуре.

Таким образом, экзамен был практически сдан. Оставалась торжественная часть.

После объявления оценок мы, уже пятикурсники, с зачеткой в одной руке и цветами в другой начали подходить к пантеону. Я встретился глазами с завкафедрой анестезиологии-реаниматологии: ни розы, ни тюльпаны, ни даже красные гвоздики не вызывали у нее никаких эмоций.

И вдруг мне так захотелось сделать одну, но большую и хорошую глупость, что я взял свою кремовую розу и незаметно вышел из душной аудитории. Мне не надо было лезть в окно: дверь палаты была открыта, и моя пациентка, увидев своего доктора с розой в руке, с порога поздравила меня с успешно сданным экзаменом. Наверное, действительно следователем работала.

Я поблагодарил ее, пожелал скорейшего выздоровления и после небольшой паузы поставил розу в пустой стакан на ее прикроватной тумбочке и (“…. Тут, на самом интересном, я чуть вам, братцы, не наврал, ведь он был док, к тому же честный… “) не взял у нее номер мобильника, потому что их в 90-е у студентов не было, и только реальные пацаны ходили с «трубами».

Не то что соцсетей, вообще никакой связи, кроме как позвонить в ординаторскую или на пост медсестры, вообще не было! Когда получалось дозвониться, мне отвечали, что «больная на процедурах». Ну да, я же их ей и прописал… Через неделю, приехав за зачеткой, я не увидел знакомой фамилии в списках, дверь ее палаты была закрыта, и я внезапно понял, что сам немного заболел, несмотря на успешно сданную сессию. Слава Богу, был повод полечиться, и в тот же вечер, на берегу Днепра, студенческая братия на последнюю без сдачи

Сноски