Воспоминания провинциального адвоката
- -
- 100%
- +
Вот приблизительно его речь.
Мария Павловна не могла от волнения ничего толком сказать, а лишь выкрикивала: «Я не воровка».
Пред постановкой судом вопросов на разрешение присяжных я просил сделать перерыв, чтобы обсудить с подсудимыми некоторое предполагаемое ходатайство со стороны защиты. Попов удивился. Оставшись одни, я сказал, что не уверен в оправдании и что необходимо просить о постановке вопроса по признакам о растрате, ибо в действительности доверенные на сохранение деньги могут быть присвоены и растрачены, но не украдены77. Какое может быть «тайное похищение чужого имущества», когда это имущество находится у обвиняемого и передано ему потерпевшим? Привел и еще доводы. Суд, конечно, откажет в постановке вопроса, ибо ни в речах, ни на следствии об этом не говорили, и у нас будет бесспорный кассационный повод78. Разъяснил подсудимым, в чем дело. Попов только возразил:
– Ну, охота осложнять дело? Оправдание обеспечено.
Но я настоял. Так и сделали. Товарищ прокурора дал заключение об отказе в постановке вопроса, и суд отказал. Последовало небольшое заключение товарища председателя, и присяжные удалились в совещательную.
Через полчаса вышли. На вопрос о виновности Григория Гринберга ответили «Нет, не виновен», а Марию Павловну признали виновной в краже на сумму менее 300 рублей и заслуживающей снисхождения: три месяца тюрьмы. Истерика, глубокий обморок, вопль девиц в зале, сконфуженный Попов и полная уверенность всех сведущих лиц, что Сенат отменит приговор и прекратит данное производство. Этим заключением успокаивали Марию Павловну.
Я уехал, не видев больше Гринбергов. Дня через три ко мне явились Завьялов и молодой человек, отрекомендовавшийся мужем сестры Марии Павловны Гросманом79. Завьялов передал мне письмо Попова, в котором он пишет: «Убедительно прошу вас избавить меня от дела Гринбергов и довести его до конца. Я помогу вам, если понадобится, в составлении кассационной жалобы, но, черт их дери, надоели, оплакивают Марию Павловну, точно предстоит казнь, считают меня виновником обвинения, потому что считал дело пустым и несерьезно защищал», и т. д.
Содержание письма Завьялов определенно знал, а молодой человек спросил, что теперь делать. Объяснил, что необходимо прочесть протокол суда и получить приговор. Если окажется необходимым, то сделать замечания на протокол и составить жалобу. Завьялов спросил о вознаграждении, и я, набравшись смелости, определил за поездку в суд и составление жалобы 350 рублей, которые тут же вручил мне Гросман. А за 300 рублей я в то время должен был провести не менее пятнадцати80 дел у мировых.
Недели через две после подачи жалобы вновь явились ко мне Завьялов и Гросман и сообщили, что, по словам Николая Константиновича, в Сенате такого рода несложные дела слушаются скоро, и он считает полезным, чтобы в Сенате выступил петербургский адвокат, о чем он кому-то написал (фамилию не помню). Я чистосердечно заявил, что в Сенате дел не вел, порядка не знаю, и надо сделать так, как указывает Николай Константинович. Вскоре пришли ко мне те же визитеры, но уже обеспокоенные. Николай Константинович, оказалось, получил телеграмму, что его знакомый поверенный серьезно болен, что дело будет слушаться через восемь дней и чтобы выслали доверенность на имя помощника заболевшего адвоката и 500 рублей гонорара. Но Гринберги не доверяли неизвестному адвокату, а Николай Константинович советовал, чтобы Завьялов или Гросман поехали и сами приискали поверенного.
– Поэтому, – добавил Завьялов, – решили просить вас поехать в Петербург и пригласить защитника.
Гросман добавил, что и он поедет, если нужно. Новый соблазн получить еще большие для меня деньги побудил согласиться. Условились: проезд по второму классу, 500 рублей и 25 рублей суточных. Получив доверенность с правом передоверия, взял производство, предложив, чтобы и Гросман поехал, так как не знаю и не смогу решить, какой гонорар надо будет дать поверенным в Сенате, хотя Попов пояснил: наибольшее – 1000 рублей знаменитому и до 500 обыкновенному. Через два дня покатили. Гросман, человек деликатный, не приставал ко мне в дороге. Ехал он днем в третьем классе, а ночью во втором. Герман Акимович назвал мне известных адвокатов, и я начал с Хартулари.
Представился, дал копию жалобы. Прочел:
– Жалоба бесспорная, Сенат отменит, выступить, если настаиваете, могу.
Я – робко:
– В деле есть маленькое «но». Подсудимая – содержательница публичного дома (в кассационной жалобе об этом не упоминалось).
– Да-да, так-так, – задумчиво и с легкой улыбкой сказал Хартулари. – Как будто неудобно. Если бы дело серьезное, приговор тяжелый, поводы спорные, ну, тогда еще, пожалуй, можно бы выступить, а при данных условиях не могу.
Откланялся сконфуженно. Пошел к Миронову. Та же прелюдия и мое оповещение:
– Нет, нет, не пойду, а ну их к дьяволу. Газетчики заклюют. А отчего бы вам самому не выступить? Вы уже оскоромились и валяйте до конца. Дело вздорное. Сенат похерит приговор и предпишет произвести следствие по признакам растраты.
Откланялся. Вечером пошел к Карабчевскому. Миронов – мужчинище, с длинной бородой, мордастый мужик. Карабчевский – красавец, Аполлон! Любезно принял, прочел:
– И по такому пустяку приехали? Чего испугались?
Пояснил, что послан присяжным поверенным Поповым, который считает необходимым поддержать жалобу, и доложил мое «но»…
Карабчевский, точно обидевшись:
– Ну, зачем я выступлю? Нет, не пойду.
Откланялся. Был у меня товарищ по университету З. Л. Раппапорт, тоже помощник. Пошел к нему, рассказал мои похождения. А он:
– Если бы вы сказали, что даете 1000 рублей, то пошли бы, а то думали, рублей 200 – не стоит пачкаться. А вы пойдите в Сенат и загляните в дело, может быть, проект решения известен. Обратитесь там к чиновнику К. Он вам даст нужные сведения за 25 рублей. Скажете, что вы мой товарищ.
Гросману я рассказал об отказе адвокатов и что завтра еще буду кой у кого. Гросман передал мне 1000 рублей для поверенного, и мы условились вечером на другой день увидеться.
Забыл упомянуть, что в Петербурге жил мой брат, Михаил Филиппович, тоже юрист, но его не было в городе, к моему горю, ибо он, как петербуржец, мог быть мне полезным.
Вечером пошел в оперу. Из партера взглянул на галерею, где еще недавно восседал и наслаждался. Шла «Русалка»81. Когда открылась сцена, то я был поражен обстановкой и красотой всего увиденного. Оказалось, что, сидя на галерее, я получал смутное впечатление об опере, которую слушал несколько раз до того. Ужинал я у Палкина (известный тогда ресторан)82, а не за 25 копеек в кухмистерской, и в скверную гостиницу, где остановился, поехал на извозчике.
В одиннадцать утра не без трепета вошел в Сенат и бродил не менее получаса, пока нашел нужного чиновника. Объяснил ему, в чем моя просьба, и он пригласил меня быть в Сенате не ранее трех часов дня, ибо до этого времени не сможет дать мне дело. Пошел бродить по знакомой Морской и по Невскому, пообедал, как подобает адвокату, приехавшему в Сенат и получившему 25 рублей суточных. В три часа меня уже поджидал чиновник, вызвал в коридор, прошли в приемную, и там он мне дал дело, в котором указал на вложенный проект определения Сената.
– Бывает, – сказал он, – что сенаторы меняют проект решения, но не по такому делу, когда не будет и возражений.
– Так вы думаете, – спросил я, – что не за чем выступать поверенному?
– Ну конечно не надо. Приходите, послушаете, объявят, если пристав доложит, что присутствует сторона.
Вручил ему 50 рублей на радости. Он дал мне свой адрес и предложил всегда у него справляться, если понадобиться. По проекту Сената приговор отменяли и дело направляли к предварительному следствию по признанию растраты.
Решил Гросману не говорить, ибо он мог об этом телеграфировать и предать гласности, что я узнал заблаговременно решение.
Прождав Гросмана до восьми вечера, я отправился в театр. Утром явился Гросман с сильно помятой физиономией. Извинился, что не пришел вчера – закутил у знакомых и опоздал. Сказал ему, что все благополучно и чтобы он пришел в Сенат часов в двенадцать, когда ему сообщу результат.
– Что же вы, нашли-таки знаменитость?
– Да уж узнаете.
В одиннадцать утра я пришел в Сенат. Зал заседания пустой, посидел, походил и вновь зашел в зал. Подошел ко мне чиновник и спросил, по делу ли я. Сказал, что не выступаю по делу, которое защищал, но хочу выслушать или узнать решение Сената.
– Приходите к четырем часам, не раньше.
Прослушав два доклада и забыв о Гросмане, я ушел, а он, оказалось, просидел в передней, ходил по коридору до двух дня и пошел ко мне в гостиницу. Я же пошел купить жене подарок и кое-что для себя, пообедал и к четырем был в Сенате, выслушал решение и помчался в гостиницу, где застал бледного Гросмана. Объявил ему решение и сказал, что никого не пригласил. Составили телеграмму Гринбергам. Я предложил Гросману взять данные им мне 1000 рублей для поверенного, но он взял только 500 рублей, сказав, что «500 вы заработали, потому что эти деньги надо было бы отдать другому адвокату». Новое для меня богатство, и все «оттуда».
Покатил домой маленьким богачом. Через несколько дней явился Гринберг с Завьяловым, объяснил им положение дела. А они все ахали:
– Боже мой, если бы не поставили вопрос и послушались Попова…
Решили они так: к Попову более не обратятся, а со мной условятся, когда получат повестку и выяснится положение дела. Я им предложил поставить в известность Попова.
Прошло несколько месяцев, мои дела быстро улучшались, и я стал забывать Гринбергов. Раза два заходил Завьялов узнать, как объяснить «молчание». На что я ответил:
– Не трогают вас – значит, хорошо. Буду в Таганроге и, если что-нибудь узнаю, – сообщу.
В одну из поездок в суд просматривал объявления, вывешиваемые в суде, увидел фамилию Гринберг и прочел о прекращении производства по жалобе Бебетина. Пошел к секретарю, и он дал мне производство. Оказалось, что жена Бебетина умерла. Вызванный к судебному следователю по обвинению Гринберг в растрате Бебетин объяснил, что он не имеет чем подтвердить обвинение, что он не заплатил за съеденное, выпитое и за кутеж вообще и не думает, чтобы Мария Гринберг утаила его деньги. Показал в первом деле, что не хватало денег по расчету покойной жены. Следователь дело прекратил, и суд утвердил это постановление.
Сообщил Гринбергам радостную весть. Приехала ко мне сама Мария Павловна с мужем и Завьяловым. Благодарные слезы:
– Сам Бог послал вас нам. Сколько мы вам должны за ваши хлопоты? Мы, извините, не можем поверить, что это само сделалось.
На стол Григорий Гринберг положил 500 рублей, а она – «На память вам» – увесистый серебряный подстаканник.
Проходили годы83. Я не вел бракоразводных, увечных и конкурсных дел84. Имя у меня было безупречное. Меня избрали членом Совета85. И не преувеличиваю, я всегда краснел и чувство досады не оставляло меня, когда вспоминал о Гринбергах. Да, молодой начинающий адвокат должен быть обеспеченным и под добрым руководством действительного патрона.
Как я стал женихом
В Петербургском университете на третьем курсе не было переходных экзаменов, что давало возможность воспользоваться свободным временем. Практических занятий в те годы не было, и прохождение курса сводилось к слушанию некоторых интересных лекций, а менее интересные прочитывались дома. В августе 1880 года я стал искать работу86. Предпочитал найти урок, а не заняться вновь изданием лекций, чем был занят на втором курсе87. Обходил знакомых, справлялся в нашем землячестве и прочее. Среди знакомых студентов был у меня приятель Масловский из очень зажиточной и аристократической семьи. От него получил телеграмму, городскую, непременно быть у него вечером. Пришел и узнал, что некий Кобылянский, пожилой богатый человек, ищет секретаря, который поехал бы с ним на шесть месяцев в Вену, и Масловский предложил мне это занятие, так как получить отпуск в университете тогда было легко. Что придется делать и каковы условия, он не знал. Получив рекомендацию на руки, отправился к господину Кобылянскому. Очень богатый дом на Моховой. Пришлось долго ожидать, так как я не предупредил, что буду. Познакомились, поговорили довольно долго и обстоятельно. Видимо, господин Кобылянский хотел узнать, смогу ли выполнять предполагаемую работу и что я из себя представляю. Экзамен я выдержал, тогда же был приглашен к чаю, и господин Кобылянский объяснил мне, что он в течение ряда лет написал исследование о земельном вопросе в связи с освобождением крестьян, что эту его работу надо привести в порядок и приготовить к печати. Труд немалый. Заниматься будем вместе по утрам два часа, а затем после обеда. Вечером я буду приводить в порядок материал и переписывать начисто. Машинок тогда не было. Он полагал, что в течение шести месяцев мы успеем все сделать. Четыре месяца мы будем жить в Вене, месяц в Мариенбаде88 и месяц в Швейцарии. Условия таковы: проезд по второму классу, все расходы в дороге и 150 рублей в месяц. Он пояснил, что жизнь в Вене значительно дешевле, чем в Петербурге, а в Мариенбаде и в Швейцарии буду получать по 200 рублей в месяц. Сидел я у него долго. Не отпускал, много беседовали о литературе того времени. Живы были и творили Толстой, Тургенев, Достоевский, Лесков и еще, и еще. Я просил дать мне денек-другой обдуматься, а он пригласил меня в ближайшее воскресенье позавтракать с ним у Кюба89, когда и дам ему ответ. Выехать надо было в конце сентября, чтобы с 1 октября начать работу.
Побеседовал по этому поводу кой с кем, обсудил, подсчитал гонорар и нашел, что предложение чрезвычайно для меня выгодное: поживу за границей, увижу свет, работа, в сущности, пустая, запасусь лекциями и пройду третий курс вне университета. Привезу в Россию не менее 600 рублей, чем совершенно обеспечу свою жизнь на четвертом курсе, когда придется много заниматься и приготовить диссертацию. Решил принять предложение. В воскресенье привел в порядок мой незатейливый костюм (формы в те годы не было) и пошел в аристократический ресторан, где нашел господина Кобылянского. Встретились дружелюбно, и я шутя представился ему:
– Секретарь Андрея Николаевича Кобылянского.
Он выразил по этому поводу удовольствие, прибавив:
– А я боялся, что найду секретаря в лице худосочного и угреватого молодого человека, хмурого и нелюдимого, а судьба моя позаботилась дать мне желанного.
Роскошный завтрак, какого до сего не ел, приятная непринужденная беседа с умным, образованным пожилым человеком доставили мне удовольствие. Я оживился, много болтал, знакомил его с университетом и жизнью студенчества. Годы уже были тревожные, началась реакция. Поговорили и по этому поводу. Разошлись тепло, и он просил быть у него во вторник «для оформления наших отношений» и ввиду моего желания уехать из Петербурга раньше. Я решил навестить моего брата, врача Акима Филипповича, жившего в Кишиневе, которого любил и очень хотел видеть. Кишинев относительно по дороге за границу, и я смогу месяц пожить у брата.
Во вторник отправился к Кобылянскому в назначенный час. Господин Кобылянский вручил мне письмо на мое имя, предложил прочесть. К моему недоумению, в письме были изложены условия моей поездки.
– А зачем мне сей документ? – спросил я Кобылянского.
– Едем надолго, – ответил он, – человек я нездоровый, могу окочуриться внезапно и вас оставить за границей в тяжелом материальном положении. А по содержанию сего письма мой душеприказчик или наследники уплатят вам полностью вознаграждение.
Сообщил ему о плане выехать раньше и быть в Вене в конце сентября, чтобы устроиться к 1 октября. Одобрил и выдал мне на проезд по 10 рублей в сутки во время поездки и за полмесяца жалованье. Рекомендовал ничего не покупать в России, не брать с собой лишнего имущества, ибо в Вене все прекрасно и стоит не больше половины русских цен. Он много смеялся, когда я ему описал богатство моего туалета и когда показал ему квитанцию ломбарда о закладе пальто за 8 рублей 50 копеек и серебряных часов за 3 рубля. Условились увидеться до моего отъезда, чтобы сговориться о встрече в Вене.
Получить заграничный паспорт было весьма просто. Заручился нужными лекциями по предметам (тогда печатных курсов почти не было), кой-какими книгами и в двадцатых числах августа пошел к Кобылянскому откланяться. Он мне сказал, что в Вене живет ежегодно и подолгу, что там у него близкие, интимные друзья, указал свою квартиру, где его найду. Узнал от него, что он старый холостяк, слушал лекции в молодости по философии в Венском университете, служил в Министерстве уделов, а теперь пока «не у дел» несколько лет. Тепло распрощались, и я уехал в Кишинев как подобает, по третьему классу, из чего и из суточных получилась хорошая экономия.
Встретили меня брат и его жена чрезвычайно радушно. Брат, как врач, был участником турецкой войны90. Был он под Плевной и на Шипке91, перенес много тяжелого, и служба его закончилась нервным ударом, правая рука и правая нога остались парализованными. Получил он отличия: Владимира, медаль за Шипку, благодарность наследника, возведен в потомственное дворянство, и дали ему пенсию пожизненную. Брат приспособился писать левой рукой, специализировался по детским болезням, имел практику. Жена окружила его большим вниманием и уходом и всецело занялась воспитанием своих детей – дочь Ольга и сын Федор. Должен сказать, что жена брата, Августа Александровна, была энергичная, умная, с хорошим образованием женщина. В Кишиневе она выросла, ее знали, имела много знакомых и пользовалась расположением просвещенного местного общества.
Через несколько дней после моего приезда к нам пришел студент-медик Гольденштейн, двоюродный брат Августы Александровны. Молодой человек был болезненного вида: цвет лица – нечищеный сапог, глаза бесцветные, красные, воспаленные веки, узкогрудый, небольшого роста. Тихо вошел, тихо сел и тихо заговорил. Оказался остроумным, неглупым, но злым в своих суждениях о людях. Августа Александровна стала над ним подтрунивать и объяснила его желчность влюбленностью без взаимности. Я узнал, что одна из интереснейших местных барышень, Соничка Лион, обладающая многими качествами и достоинствами, покорила сердце Гольденштейна, но его ухаживания безрезультатны: «Соничка не для него». Гольденштейн отшучивался. В противоположность Гольденштейну я был весьма недурен собой, здоровый, хорошего роста, жизнерадостный, шумливый и неглуп. Августа Александровна, обращаясь ко мне, стала подзадоривать:
– Вот, – сказала она. – Знаю, что пользуешься успехом у барышень. Победи-ка Соничку Лион, тогда и я признаю, что ты неотразим. Невеста очаровательная, хотя еще очень молоденькая. Из лучшей семьи, хорошо воспитана, знает языки, музыкантша, учится в Венской консерватории. Поедешь в Вену, будет у тебя интересное знакомство. Постарайся познакомиться.
Молодежи, учащейся в Кишиневе, было много, но кроме Гольденштейна я еще никого не знал. В доме, где жила семья Лион, флигель занимала вдова Блейхман. Августа Александровна многозначительно мне сказала:
– Если тебе покажут в городском саду Соничку Лион, то, пожалуйста, познакомься. Скажи, что ты брат моего мужа, и передай от моего имени, чтобы она не отказала сообщить госпоже Блейхман, что на ее имя получены деньги и чтобы она за ними пришла.
На следующий день я отправился к городской сад, где собиралась обычно молодежь «на музыку». Встретил Гольденштейна, и пошли рассматривать публику, знакомую ему, как кишиневцу. Уселись на садовую скамью, подошли знакомые Гольденштейну студенты, образовался говорливый кружок. Появились барышни, и среди них тоненькая юная девица с большими темно-карими близорукими глазами. Прекрасные волосы цвета темной меди красиво обрамляли милую головку. Это и была Соничка Лион. Все были знакомы друг с другом, кроме меня. Подошла, и я в шуточной форме передал поручение Августы Александровны. Познакомились. Молодежь мне понравилась. Много болтали, шутили и условились пойти компанией в ближайшее воскресенье в виноградный сад близ города.
Августа Александровна передала мне, что я произвел хорошее впечатление на новых моих знакомых, и продолжала подзадоривать по поводу хорошенькой Лион. Воскресная прогулка удалась на славу. Мне пришлось прочесть несколько стихотворений Некрасова, бывшего тогда в большой моде у молодежи, но тут же я доказывал величие Пушкина, истинного гениального поэта, и прочел его стихи. Соничка Лион, романтичная и вдумчивая, признала, что Пушкин неизмеримо выше Некрасова и что оба поэта не подлежат сравнению. Завязался горячий спор. По обыкновению горячо говорили, друг друга не слушали, спорящие остались при своих мнениях, но время провели «умно и не без пользы». Узнал, что Соничка Лион скоро уезжает в Вену. А когда я сказал, что в октябре увидимся там, то улыбнулась, полагая, что шучу. Еще увиделись раза два-три. Прошел мой отпуск, и, распрощавшись с новыми знакомыми (Соничка Лион уже уехала), я поехал в новые для меня страны.
Вена в те годы была особенно прелестна. Весьма оживленный город. Берлин и Германия были мало посещаемы иностранцами. Венский университет, венские профессора привлекали в те годы иностранцев. Редкий по сцене драматический театр, опера, оперетта со Штраусом, веселая уличная жизнь увлекали многочисленных иностранцев.
Устроился я прекрасно, за гроши, и стал поджидать патрона. Но не забывал Соничку Лион и по имевшемуся у меня адресу (Oberhilfestrasse) пошел разыскивать. Встреча была теплая. Соничка была уверена, что я шутил, говоря «до встречи в Вене». В Вене Соничка Лион жила в семье Вертзон – русских эмигрантов, совершенно онемеченных. Девица Вертзон, Берта, крупная шатенка, выросла в убеждении, что она потрясающе красива, бесконечно талантлива, и все домашние, друзья и знакомые поддерживали это убеждение. У Вертзон обычно жили на полном пансионе консерваторки, две или три. В том году жила и Соничка, которая также прониклась восхищением к Берте. Когда я появился в доме Вертзон, то никто из домашних не сомневался, что влюблюсь в Берту – ибо «это было так естественно». Сжалась как-то Соничка.
Я стал бывать в доме Вертзон частым гостем, засиживался до поздней ночи. Трамваи прекращали движение в одиннадцать вечера. В те годы в десять вечера запирались ворота и парадные в домах. Приходящие обязаны были платить sper-gelt92, 10 крейцеров, почему к десяти часам оканчивались спектакли и все солидное население спешило домой, чтобы не платить штрафа. Опоздав на трамвай, я пер пешком не менее четырех верст к себе, рвал неистово обувь, а раз попал под сильный дождь и погубил шляпу и пальто. Но я был доволен… Незаметно влюбился в Соничку, а она совсем притихла, щурила близорукие глаза и шла… за мной. Как случилось, что я ей сказал о моей любви? Почему осмелел и сделал предложение? Не мог и не могу объяснить толком. Захватило всего, рассуждать не мог… А было о чем подумать. Студент, учиться еще почти два года, средств никаких ни у меня, ни у Сонички. Чем буду заниматься – не ведал. Когда смогу жениться – не знал. По какому праву связал юную девушку словом и по каким основаниям я связал свою неизвестную судьбу с Соничкой – не понимал. Любил и ничего другого сказать не мог. Удержаться был не в силах и даже посоветоваться не с кем было. Курьезно, что в любви объяснялся в присутствии немца-учителя и маленького Вертзона. Высказал все и ушел тотчас. Мой патрон думал, что я нездоров, переутомился работой, и предложил мне отдохнуть. Через два дня получил от Сонички письмо. Она, оказалось, разделяла мои чувства и с первой встречи полюбила меня… Я стал женихом и с того дня должен был думать о предстоящей жизни, готовиться к важному, неведомому мне положению семьянина, а может быть, и отца семейства. И с того дня стал ближе присматриваться к жизни, усваивать определенные взгляды на жизнь и готовиться к борьбе для любимого существа с неизвестными для меня в то время условиями жизни. И страшно, и радостно думалось о будущем! Не успел погулять на свободе, но твердо помню, что не жалел об этом, и в голову не приходило, чтобы жизнь иначе складывалась. Не хотел упустить свое счастье… И не ошибся! Моя жена оказалась любящей семьянинкой, вся отдалась заботе обо мне и детях. Мы прожили в большом покое, любви и довольстве до революции, а в беженстве моя жена бесконечно оберегала мое здоровье и мой покой.
Моя семья. Перебирая события моей семейной жизни, должен без преувеличения сказать, что такого мирного сожительства, полного взаимного уважения, дружбы и любви, я не видел среди множества семейств, которых встречал на протяжении сорока шести – сорока семи лет. Мы никогда не ссорились, никогда не сказали друг другу оскорбительного слова. Не было случая, чтобы мы из‑за обиды или по какому-либо другому поводу не говорили друг с другом вследствие озлобления хотя бы несколько минут. Наши дети в этом свидетели. Нас всегда удивляло, как после взаимных, зачастую тяжких обид супруги мирятся, забывают обиды и продолжают свою обычную жизнь. Не могу даже сказать, по чьему характеру из нас так сложилась наша жизнь. Мы не занимались пустяками, когда строили жизнь. Видимо, уступали друг другу, не проявляя бессмысленного, зачастую встречающегося упорства: «Я так хочу». А разумная любовь подсказывала, какими должны быть отношения в семье. Я был неизменно предупредителен к жене, заботлив и нежен. Моя жена всецело отдала свою жизнь детям и мне, и у нас не было повода быть недовольными когда бы то ни было друг другом. Счастливы мы были и здоровьем. Софья Ефремовна никогда не хворала, не знала поездок для лечения в курорты, сама выкормила троих детей (Алечку не могла кормить из‑за случайного нарыва на груди). Роды проходили на редкость спокойно и скоро. Рожала обычно утром, часов в семь-восемь утра. К одиннадцати-двенадцати уже пищит новый человечек. Софья Ефремовна блаженно улыбается и беспокоится – пил ли я чай, завтракал ли хорошо и не очень ли волновался? Теперь мне 71 год и восемь с половиной месяцев. Софье Ефремовне 64 года. Я нахварываю, стареем. К несчастью, революция нарушила нашу жизнь, разорила, забросила на чужбину, но Софья Ефремовна осталась все так же безгранично любящей, заботливой женой и матерью. Счастлива, что видит детей, не думает о потерянных удобствах жизни и совершенно примирилась с неизбежным «настоящим». В любви и дружбе проживем положенное…