Говорящие предметы

А пока всё же Мендельсон и не для него, а для его антиподов, потом всё то же, но в ритме вальса Майкапара или австрийского венского, Штрауса, и снова полонез Огинского, или умеренное легато «Лунной сонаты» Бетховена, перемежающееся со стаккато, называемое музыкальным штрихом в исполнении Йосефа Иоахима – только одной кистью, или Анри Вьетаном – кистью и предплечьем, а может, Генриком Венявским – только плечом, но всё равно, в этом жизненном ритме, не унывая и смеясь он продвигался вперёд, туда, куда плыл почти одновременно с ним, но заторможенно, тот вечно умирающий лебедь Сен-Санса, даже не знающий, что такое настоящая жизнь, в отличие от своих антиподов и того, из полонеза Огинского, который медленно и плавно, связывая свои шаги по жизни один с другим, не разрывая связи прошлого и настоящего, уверенно вальсировал в будущее вместе со своей подругой жизни, такой же романтической душой, какой был он сам. Потом уже снова с ритме легато они важно шествовали по жизни дальше, не отрываясь, как их товарищ со стаккато, друг от друга, храня прежние чувства друг в друге, будто бы только-только открыв их тогда, когда зазвучал свадебный аккорд или раньше, и они пошли по жизни, уже навсегда скреплённые полонезом Огинского, или «Лунной сонатой» Бетховена, которую больше всего на свете, любил тот, кто всегда важно двигался под её медленные и плавные звуки.

А весёлый и неунывающий Стаккато, тоже в противовес Умирающему лебедю, слыша отрывистые звуки, извлекаемые смычком из скрипки теми упомянутыми скрипачами в особой манере исполнения стаккато, в этом же жизненном ритме передвигался вперед, не задерживаясь на плохом, не концентрируясь на негативе и неудачах, легко отрываясь от земли, с тем, чтобы продолжить путь дальше, не держа в душе то, что оставил в прошлом, хорошего или плохого, его там уже не было, он бежал вперёд по жизненным тропам, прямым и кривым, вверх и вниз, всегда стремясь вперёд, стараясь успеть пожить как можно больше и как можно дольше, чтобы увидеть и узнать, как можно больше нового, ему всё было интересно и потому он никогда не останавливался на достигнутом. Он знал, что проживёт не больше того Умирающего лебедя, может на год больше или меньше, а может на десять или двадцать, ему это было не важно, ведь марш Шопена будет играть для всех одинаково грустно, что не означало, что и жить они будут, эти антиподы так же одинаково грустно или одинаково весело. Два первых продолжат свою жизнь каждый по-своему, один в ритме стаккато, встречаясь и легко расставаясь с людьми, и идя дальше, а второй под полонез Огинского со своей любимой. Они будут жить по-разному, но они не будут находиться в постоянном ожидании, когда она, их жизнь, наконец, под музыкальный штрих легато перейдет в похоронный марш Шопена, и на этом не только их, но и жизнь вечно умирающего лебедя, умирающего ещё с самого своего рождения, закончится, а он так и не узнает, а что же это такое, эта жизнь, не его жизнь, когда может звучать и вальс Майкапара, и исполняться адажио, и быть еще много-много чего интересного и разнообразного, а не только Сен-Санс и его умирающий лебедь в белой пачке на балетной сцене оперного театра, за которым всегда была настоящая жизнь его антиподов, наполненная разными звуками музыки и разными музыкальными штрихами, означающим разную манеру исполнения в этой игре под названием – жизнь.

Воздушный шарик, который никому был не нужен

Жил-был в этом мире воздушный шарик, вернее таких шариков было много, может не настолько, чтобы сразу разглядеть их, затерявшихся в общей толпе людей, но, тем не менее, место себе в этой жизни они отвоевали.

Особенно много их бывало, когда они концентрировались в одном месте, обычно во время праздников, когда разноцветные баллоны, синие, красные, желтые, зелёные накачивали гелием или надували с помощью собственных легких, прикрепляли к ним веревку и так и шли с ними, радуясь их присутствию на празднике, когда своей почти общей воздушной массой и цветным разнообразием они поднимали настроение людям, сами не поднимаясь выше той длины веревки, на которой их удерживал человек, радуясь такому случаю, подержать в руках воздушный шарик.

Но потом, когда праздничное веселье заканчивалось, часто шарики за ставшей ненадобностью отпускали и они летели сами по себе в никуда.

Где они потом оказывались, никого не интересовало, они отыграли свою роль в жизни какого-нибудь человека, а то и двух-трёх, не оставив после себя даже тёплых воспоминаний, потому что к следующему такому же дню люди надуют новые воздушные шарики, не вспомнив о старых, ибо они будут точь в точь такими же, как те, что улетели, сами наполненные воздухом, куда-то в неизвестное воздушное пространство.

И так происходило всегда…

В столицу слетались к празднику воздушные шарики, желающие какой-то значимости, стать заметными для других, а эти другие не замечали их, или только до того момента, пока держали в руках веревку, а на ней весело болтающийся разноцветный баллон, внутри которого не было абсолютно ничего, кроме того гелия или воздуха из лёгких человека, которым он надул шарик для собственного удовольствия, заранее зная о дальнейшей участи воздушного шарика, когда в нем отпадёт надобность и когда он исчезнет в неизвестном направлении и никто не спросит, а куда делась эта пустышка, по обычаю не оставившая о себе никаких воспоминаний.

А какие воспоминания или даже ощущения могли быть, если в руках ты держал, по сути, воздух, только упакованный в резиновый баллон, внутри которого больше ничего не находилось.

И о какой значимости, той о которой мечтали эти слетевшиеся на столичное торжество шарики, можно было говорить, если их полое пространство не представляло никакого содержания.

И потому они, прилетая в мечтах и в ожидании, чего-то добиться в жизни, со временем, кто раньше, а кто позже растворялся в воздухе, исчезая не только из городской жизни и жизни горожан, но и из их памяти, так и не став чем-то более важным, чем просто надувной воздушный шарик, абсолютно бессодержательный в беседах, с которым совсем не о чем было разговаривать, только если использовать его в те минуты праздничных шествий, когда они доставляли радость, что не отменяло того, что их только использовали в своих целях, выбрасывая потом за ненадобностью ту сдувшуюся шкурку, которая оставалась от веселого баллона или с легкостью отпуская его в небо, где он исчезал навсегда, не оставляя после себя ничего, даже приятных ощущений, ибо как говорилось, к следующей подобной дате надувались такие же шарики, что означало, что они, эти шарики ничем не отличались друг от друга и было без разницы, какой из них будет болтаться на веревке в этот или в следующий раз.

Правда иногда, этим желающим какой-то значимости шарикам везло, тем, кто догадывался о том, что его внутренняя пустота никому не нужна, потому что не интересна, эта полость, пусть и наполненная гелием, как человеческая черепная коробка, которая без серого вещества и остального своего содержания, позволяющего наполнять её другими содержательными ресурсами, когда ты мог стать интересен для окружающих, и если эти шарики вдруг догадывались о таком и начинали чем-то помимо воздуха начинять свои баллоны и уже представлять из себя что-то, а не только простой воздушный шарик, то у них вырисовывались какие-то иные перспективы в этой жизни, а не только ничего не значащий полёт высоко в небе, где его даже никто не замечал, потому что он находился очень далеко от тех людей, к которым приблизился с какими-то своими целями.