Сапёрный рубеж. Последний мост

— Две рядом, — повторила Корнева. — Это я запомню.

Руднев проверил знак сразу. Корнева положила вторую веху вдоль дороги, потом поставила рядом с первой и осталась у них. Западный наблюдатель вслух назвал оба состояния. Затем веточный наблюдатель для проверки показал крест скрещённых рук; западный повторил и его, не спутав с двумя стоящими вехами.

— И вот ещё что, — сказал Руднев. — Я вам сейчас скажу неприятное, и скажу один раз, чтобы вы потом не думали, что вас обманули. Две вехи рядом не значат «пройдёте сразу». Они значат: западный пост увидел вас и поставил первыми после текущего прохода и осмотра. Машину, которая уже вошла, я с середины не сниму.

— Сколько это?

— Контрольная машина прошла за шесть минут. Следующая может идти иначе; заранее срока не назову. Вы ждёте, пока она сойдёт и кромку осмотрят.

— Этот предел я принимаю, — сказала Корнева.

— И ещё. Если знак стоит, а кромка не осмотрена, я вас не пущу до доклада. Если нужна работа, движение закроют, людей выведут, результат проверят снова. Ваш знак меняет очередь, но не отменяет осмотр.

— Почему вы мне это говорите?

— Чтобы вы знали предел своего знака, — сказал Руднев. — Не для того, чтобы вы реже его ставили. Ставьте, когда нужно. Просто знайте.

Корнева долго молчала, глядя на расчистку входа.

— Значит, мой знак меняет очередь, но не отменяет вашу проверку, — сказала она наконец. — Вы про эту вашу кромку говорите так, будто она у вас тоже лежачая.

* * *

Когда площадка была готова, по рабочей полосе прошла очередная гружёная. После её схода назначенный наблюдатель сравнил кромку с отметкой и показал Гущину свежую перемену у въезда. Западный пост закрыл горло, и только тогда Гущин собрал свободных у бревна.

— Значит, слушайте, что у нас теперь, — сказал он. — Раньше как было: прошла гружёная — остановили вход, осмотрели кромку, пустили следующую. Теперь первой после осмотра может пойти санитарная, когда на площадке стоят две вехи. Остальное правило не меняется.

— И что?

— А то, что кромку по-прежнему осматриваем после каждой. Если она изменилась, движение закрываем и только тогда приводим полосу в рабочее состояние. Работа осмотр не заменяет.

— Как правим?

— Без машины над людьми, — сказал Гущин. — Западный пост закрывает горло, я назначаю группу, видимую полосу приводят в рабочее состояние. Потом все выходят, наблюдатель сравнивает кромку с отметкой и докладывает Рудневу. До его решения никто не входит.

— Так это ж каждый раз, — сказал кто-то.

— Осмотр — каждый раз. Работа — только если осмотр показал перемену.

— Тяжело.

— Тяжело, — согласился старшина. — Зато машина будет ждать, пока люди вышли и результат проверен. Лучше явная остановка, чем чтобы мы гадали.

— А ночью как? Не видать же.

— Ночью вслепую не работаем. — Гущин положил ладонь на колено. — Если нельзя увидеть и проверить результат, доступ остаётся закрытым до тех пор, пока проверка станет возможна.

— Людей на это хватит?

— Смену назначу по работе, — сказал старшина. — Число людей и порядок смены не стану придумывать заранее. Сначала закроем доступ и увидим, что именно требуется.

Никто не спорил. Один спросил только:

— Товарищ старшина, а если машина подойдёт, пока люди на полосе?

— Западный пост удержит её перед горлом. Сначала люди выйдут, потом наблюдатель доложит, потом лейтенант решит. Сама она на закрытый участок не войдёт.

Он повернулся к Рудневу.

— Товарищ лейтенант, я вам её ровнее не сделаю. Я её сделаю одинаковой. Разница есть.

— Есть.

— Одинаковое состояние я смогу показать после проверки. А «ровно» вам тут никто не пообещает.

Гущин назвал людей из свободных: западный пост держал закрытие, рабочие входили на полосу только после его сигнала, а назначенный наблюдатель оставался снаружи до повторной проверки.

Бельский к этому времени уже разлиновал следующую страницу той же тетради и держал карандаш наготове.

— Диктуйте.

— Пиши. Участок — левая кромка западного подхода и въезд. После каждой гружёной осматривает назначенный наблюдатель и докладывает мне. Если нужна работа, Гущин организует её при закрытом доступе. Открываю движение я после повторной проверки. Время — с вечера восьмого июля.

— Ограничение?

— Ограничение такое. Санитарные идут вне общей очереди по знаку с площадки, но после текущего прохода и обязательного осмотра. Знак — две вехи рядом; вторая обычно лежит вдоль дороги. Ставит военфельдшер Корнева или названный ею человек и остаётся у знака, пока западный пост не подтвердит, что увидел.

Бельский дописал и остановился.

— Товарищ лейтенант, а источник?

— Что «источник»?

— Вы меня учили: у всякого сообщения назван источник. Приоритет откуда? Кто его установил?

Руднев подумал.

— Пиши так, — сказал он. — Просьба — от начальника санитарного пункта, передана через посыльного утром восьмого июля. Порядок установлен мной, лейтенантом Рудневым, вечером восьмого июля. Военфельдшер Корнева определяет срочность и отвечает за знак.

— Она согласна?

— Спроси.

Бельский повернулся к ней и спросил всерьёз, как спрашивают у того, чья подпись что-то значит:

— Товарищ военфельдшер, вы согласны отвечать за знак?

— Согласна.

— Тогда распишитесь.

Она расписалась. Почерк у неё был мелкий и быстрый, и Бельский, посмотрев, тут же обвёл фамилию печатными сверху, чтобы можно было прочесть.

— Так у меня фамилия дважды, — сказала Корнева.

— Так её прочтут, — сказал Бельский.

Корнева взяла тетрадь и просмотрела страницу целиком, сверху вниз, и остановилась на списке, который Бельский записал с её слов раньше.

— Это вы зачем оставили? — спросила она. — Они уже не все в том состоянии, как я говорила: кого-то увезли, у кого-то положение переменилось.

— Не стираем, — сказал Бельский. — Черту проведём и рядом напишем, что переменилось и когда вы сказали.

— Много бумаги выйдет.

— Тетрадь одна, — сказал он. — Пока место есть, ведём её и ничего не стираем.

Корнева вернула тетрадь и посмотрела на Руднева.

— У вас тут порядок, — сказала она; по интонации это не было похвалой.

— У нас тут не порядок, — сказал Руднев. — У нас тут одна тетрадь и восемнадцать человек.

Ещё при остававшемся свете Гущин закончил работу при закрытом доступе. Люди вышли с полосы, назначенный наблюдатель снова сравнил кромку с отметкой и доложил Рудневу; только после этого западный пост открыл горло.

* * *

Корневу до площадки проводил назначенный сопровождающий, потому что дорога шла мимо горла и в темноте с неё легко было сойти влево.

Позднее с площадки прибежал человек и сказал, что до утра срочного знака не будет.

— Хорошо, — сказал Руднев.

— Она велела передать, что скажет заранее, если что переменится. Когда определит, кто пойдёт следующей колонной, пришлёт сказать до того, как они выедут.

— Передай: принято. И передай, что я буду ждать её слова, а не машин.

Человек убежал.

Но за западным поворотом движения не было.

Руднев заметил тишину, поднялся на бугор и постоял.

— Западный.

— Я.

— После какой проводки с той стороны никого?

Наблюдатель посмотрел в сторону Бельского с тетрадью.

— После последней, которая записана.

— Точное время знаешь?

— Нет, товарищ лейтенант. По записи установим только нижнюю границу. Сам я не считал.

— А телефонный пост?

— Телефонист докладывал: ответ с запада приходит с перебоями. Сейчас не отвечает.

Руднев спустился к телефонному посту у западного входа. В трубке поднялся шорох и оборвался; вызов остался без ответа. Потом он прошёл до поворота: просёлок лежал пустой на всю видимую длину. Пустая дорога не объясняла молчание канала.

Когда он вернулся к посту, в линии ненадолго появился неразборчивый треск и снова пропал. Канал ещё подавал признаки, но устойчивого ответа не было; причины Руднев не знал.

— Бельский.

— Я.

— Отдельной строкой. Из-за западного поворота движения нет после последней отмеченной проводки; точное начало не установлено, наблюдатель не считал.

— Записал.

— И вторую. Западный телефонный канал с вечера отвечает с перебоями; при нынешней проверке ответа нет, причина не установлена.

— А с той стороны нам кто вообще должен был отвечать? — спросил Бельский, дописывая.

— Отдельного сообщения никто не обещал, — сказал Руднев. — Но канал раньше давал связь, а теперь она срывается. Пишем только это, не причину.

Он взял у него тетрадь, посмотрел на страницу, где рядом стояли знак площадки и две новые записи о западном направлении, и вернул.

— Гущин! — крикнул он. — Ночью держите записанный режим и усильте западный пост. Состав назовёшь сам.

Гущин ответил не сразу.

— Усилю. А сколько ждём?

Руднев не ответил. С запада по-прежнему не шло ничего, и от этого дорога казалась шире, чем была днём.