Кулак войны

Марк Косински

В себя Марк приходил постепенно. Вначале была лишь серая пелена, первыми показались светло-голубые стены, затем белый потолок и, наконец, проступили высокие узкие шкафы стального цвета.

– Просыпайтесь, Рихард, уже пора, – сказал кто-то вне поля зрения.

Марк осторожно повернул голову. К его удивлению, было совсем не больно. Он отлично помнил все, произошедшее с ним, – не слишком удачный поход в банк, ограбление, взрыв гранаты. Потом – медсестра в карете «скорой», шприц с чем-то прозрачным… Черт! Поддельный паспорт! Надо его найти!..

Сбоку сидел врач. Молодой, лет двадцати пяти. В глазах его было участие, в руках – планшет, с которого он, судя по всему, считывал показания о состоянии Марка.

– Где я? – спросил Косински.

– Больница Святой Девы Марии, – ответил доктор. – Что вы помните последнее?

– Машина… Медсестра…

– А до этого?

Надо было срочно занять чем-то голову. Марк мысленно попробовал умножить семьсот сорок два на пятьсот четырнадцать. В принципе задача не самая сложная – вначале семьсот на пятьсот, запомнить, потом сорок два на пятьсот, сложить, запомнить ну и так далее.

Но в полусонном и беспокойном состоянии цифры в голове словно проскальзывали, не даваясь. Доктор тем временем смотрел на планшет и время от времени поджимал губы.

– Какие-то обрывки. Очередь… Не помню.

– Понятно, – врач задумчиво прищурился. – Если честно, я не вижу существенных нарушений. Мы посмотрели мозг, позвоночник, давление, еще кое-что. Все в пределах нормы. Вашу военную медкарту нам отказались выдавать – глупость, но ничего не поделать, будем разбираться своими силами.

– Я – военный? – спросил Марк.

– Да, бывший сержант, – подтвердил врач. – Вы не беспокойтесь, так как физических нарушений мозга нет, вы все вспомните. Это только вопрос времени. Я не хочу начинать с медикаментозной терапии, во всяком случае, не сразу. Психолог, арттерапия, йога, плавание, медитации – на первую неделю этого будет достаточно. Начнем завтра.

Марк едва сдержался от того, чтобы не заорать от восторга. Еще бы включить в программу тренажерный зал, тир и кикбоксинг с серьезным спарринг-партнером… И он бы с удовольствием задержался здесь на сколько угодно.

Вот только остается вопрос – где его паспорт? У доктора спрашивать пока не хотелось. Вряд ли амнезийному, только что пришедшему в себя больному с ходу пришел бы в голову такой вопрос.

– Спасибо, доктор.

– Сделаем, что сможем, – слегка невпопад ответил врач и поднялся. – Можете встать и размяться. Не прыгайте, резко не двигайтесь – у вас не все раны зажили. Возможно ощущение легкой эйфории – это остаточный эффект от болеутоляющих. На всякий случай уточню: идет война. Есть некоторая вероятность, что вы знаете какие-то военные тайны или же можете быть использованы против кого-то из старших офицеров. Постарайтесь вести себя аккуратно и не влипать в истории.

На его бейджике было написано «Родриго Скудес», Марк автоматически запомнил это имя. Едва доктор вышел, Косински сел на кровати. Посмотрел паспорт в тумбочке, в одном ящике, в другом. Да нет, нелепо думать, что карточку сразу положат с ним в палате. На предплечье и за левым ухом у него висели миниатюрные беспроводные датчики, видимо, постоянно отправляющие данные в медицинскую информационную систему.

На секунду возникло желание содрать их, но Марк легко пересилил себя. Ему необходимо оставаться сержантом Рихардом Бланшем еще некоторое время. Как минимум до того момента, когда на счету окажется достаточно денег.

А значит, он будет исправно изображать амнезию, заниматься йогой и рисовать пальчиковыми красками. Марк подошел к зеркалу на стене – оттуда на него смотрел невысокий крепкий мужчина, черноволосый, кареглазый, с грубоватыми чертами лица. Первая мысль при взгляде на такого – «обычный». Потрогал здоровенную шишку на лбу. Видимо, приложился головой, когда падал. Ну, просто единорог! Ощупал голову: несколько царапин, припухлость между теменем и затылком. Ничего страшного.

Вспомнилось, как в семнадцать девушка, с которой у него были первые отношения, протянувшиеся дольше недели, орала: «Ты урод!» Она тогда чем-то кольнулась и была не в себе, и Марк ей не очень-то поверил. Не урод, нет, просто… обычный. Очень обычный. Со временем ему это стало даже нравиться, потому что помогало оставаться незаметным в ситуациях, когда такое было необходимо.

Марк никогда не понимал заповеди насчет «подставь вторую щеку». Ветхозаветное «око за око» было ему куда ближе. Он просто согласился с тем, что он – урод. И пошел дальше, искать тех, для кого это не будет столь уж важно.

Впоследствии многие девушки говорили ему, что он симпатичен. Некоторые откровенно врали, что красив. Марк не верил им, но прощал эту невинную ложь. Он знал свои достоинства.

В первую очередь Марк никогда и никого не предавал. Он всегда платил добром за добро, злом за зло, равнодушием за равнодушие. И всегда выполнял обещанное. Обещал редко – это да. Но если уж звезды складывались и он брал какое-то обязательство – то ничто уже не могло его остановить.

Марк задрал свободную серую рубаху, ощупал устрашающего вида багрово-синюю припухлость в области ребер, поморщился от боли. Раз грудь не перебинтовали, значит, ребра не сломаны. Живот пересекала глубокая царапина, Марк пощупал залепляющий ее клей, поднес пальцы к носу. Без запаха.

На всякий случай осмотревшись и убедившись, что один в палате, спустил штаны. Увидел ссадины на причинном месте и улыбнулся, вспомнив детскую дразнилку: «В попу раненный джигит далеко не убежит». Правое бедро перебинтовано. Видимо, глубокое осколочное ранение. Еще левое плечо ноет. Он закатал рукав: так и есть, и тут повязка. Ничего серьезного, легко отделался.

Вставил ноги в непомерно широкие тапки. Подвигал руками, пару раз присел, убеждаясь, что тело выполняет команды. – Раз, раз, раз, – сказал он быстро. Получилось внятно. Года три назад он в катакомбах под городом попал под ударную волну от самодельной бомбы. По ощущениям тогда казалось, что все отлично. На самом деле его крепко контузило, но понял он это только когда попытался заговорить с подельником. Кстати, именно тем, кто неправильно рассчитал заряд.

Дверь в палате открылась, заглянула синеглазая девушка в длинном белом халате, перехваченном поясом на талии, такой тонкой, что, казалось, ее можно обхватить пальцами двух рук. А может, попробовать?

– Рихард Бланш?

– Вроде бы да, – кивнул нерешительно Марк.

Девушка опустила черные густые ресницы. Светлые глаза при черных ресницах и бровях – чертовски красиво. Интересно, ресницы натуральные? Судя по выбившейся из-под чепца смоляной пряди, да.

– Вы здесь сильно не располагайтесь, это одноместная палата интенсивной терапии, куда вас на всякий случай поместили. После обеда переведут на отделение, в стандартную шестиместную.

Марк знал парня, который не воспринимал женщин с грудью, меньше четвертого размера. С женщинами нормального сложения у него ничего не получалось в постели, видимо, в младенчестве мама не докормила. Другой его приятель сходил с ума от огромных круглых задниц. Видит такую задницу – и все, пропал человек. Третьему нравились мулатки, но непременно с прямыми волосами.

Сам Марк питал слабость к миниатюрным синеглазым брюнеткам со снежно-белой кожей. Медсестра была именно такой.

– Спасибо за предупреждение… – пробормотал он, мысленно подыскивая варианты, как удержать ее и завязать диалог.

Но даже не дослушав, девушка уже закрывала дверь. Пришлось действовать топорно. Косински шагнул к двери и остановил гостью.

– Как вас зовут?

– Терри Смит.

Марку не понравилось ее имя. Оно было «никакое». Без вкуса, без цвета и запаха. У дракона должно быть сложное и интересное имя, а у принцессы – имя, соответствующе ее статусу. Если бы Терри звали «Жюстин» или «Анастасия», было бы правильнее.

Косински потряс головой. Видимо, его все же слегка контузило взрывом – и мозг несколько повредился, потому что в обычной ситуации он бы не стал задумываться о чужих именах. С другой стороны, подобные ей девушки встречаются крайне редко.

– Не мой уровень, – сказал Марк вслух.

И почувствовал внутренний протест. Он уже знал, что в любом случае попробует встретиться с медсестрой еще раз.

Марк вышел за дверь палаты. Обычный больничный коридор – светлый, со свежей краской, чистый, в отличие от медицинских пунктов для бедных. Метрах в тридцати – сестринский пост, где молодой выбритый до синевы охранник в форме рядового Синдиката с медицинскими нашивками охмуряет полноватую медсестру.

Женщина хохочет, прикрыв рот рукой, и грудь ее колышется. С другой стороны – узкое окно, за которым плотная роща из каштанов. Тут – высокий второй или низкий третий этаж.

Стеклопакет «противовандальный» – с ходу не выбить, если припрет. Около окна – дверь, не как в палату, шире и выше. Марк нажал на ручку – та легко подалась. Дальше была лестница.

Рядовой тем временем заметил Марка, шевельнул массивной челюстью, направился к нему.

– Сержант? – небрежно козырнул он Марку.

– Говорят, что так, – тяжело выдохнул Косински. – Амнезия. Ничего не помню.

– Тяжко, – сочувственно вздохнул солдат. – Ну, вы, если что – обращайтесь. Пить на территории нельзя, но я знаю, где можно достать и где – посидеть. С куревом тоже засада, но обойти можно. В общем, я уже говорил – обращайтесь. Синдикат своих не бросает. Я – Грег Лаудер. Меня здесь все знают.

Марк дружески улыбнулся фирменной кривоватой улыбкой. Ему было слегка неловко. Одно дело – обводить вокруг пальца систему. Другое – обманывать конкретного мальчишку в форме.

– Рихард.

Они крепко пожали друг другу руки и разошлись. Марк вернулся в палату и лег на кровать. Короткая прогулка неожиданно утомила его, и он, едва прикрыв глаза, сразу же уснул.

А когда проснулся, пришла пора менять палату. Вместе с медбратом – пацаном лет восемнадцати, худым и смуглым латиносом – они прошли через несколько коридоров и пару лифтов.

Шестиместная палата была заполнена наполовину. Мужики представились. Носатый крепыш, похожий на тапира, оказался поляком. Черноволосый мужчина с пышными, сросшимися над переносицей бровями, напоминающий араба, – немцем. Светловолосый черноглазый парень с вараньим безгубым ртом на пол-лица – албанцем.

Все кроме него – на реабилитации. У поляка на глазах взрывом разметало в клочки семью, и с тех пор он почти не разговаривал. Немец работал на почте, координировал полторы сотни курьеров, и в какой-то момент просто переутомился настолько, что перестал что-либо делать, погрузившись в апатию.

Албанец служил на стороне Синдиката, попал в плен, провел там четыре месяца, потом был возвращен по обмену пленными. Вообще странно, обычно жители Балкан на стороне Легиона Свободы. Старый контракт у албанца закончился, а для подписания нового требовалось доказать, что он в полном порядке. Одной из необходимых процедур после плена у Легиона была психологическая реабилитация.

Курт Дайгер

Курт принял ледяной душ, который неплохо освежил. Он привык вгрызаться в ситуацию хваткой бультерьера, и это работало, реальность сдавалась, прогибаясь под его напором. Сейчас он намеревался действовать так же.

Вытершись, заглянул в комнату к своим: на месте были Арес и Ронни. Хорват спал, аж похрапывал, снайпер вытирал волосы.

Дайгер зашагал по коридору, спустился на первый этаж, пересек плац с бронированными внедорожниками и направился к одноэтажному дому, стоящему между двумя казармами, на пороге которого курил Айзек. Завидев Курта, он нервно потушил сигарету и жестом пригласил брата за собой.

За первой железной дверью справа был пыльный кабинет с темно-коричневым пустым шкафом, таким же темным столом, где остывал поздний завтрак.

Дайгер сел в кожаное кресло начальника кабинета, Айзек стерпел нарушение субординации, уселся напротив. Курт кивнул на чай, где зеленели листья мяты:

– Ты поосторожней с мятой. Пишут, она плохо влияет на мужскую силу.

Айзек зыркнул не очень-то добро, огрызнулся:

– Я еще молод, мне рано об этом задумываться.

– Скажи, кто, кроме моих людей, знал, куда мы отправляемся? – Курт пропустил колкость мимо ушей.

– Ты так уверен, что «крот» не в твоей команде? – Айзек вскинул бровь, отхлебнул чаю.

– Не уверен. Доверять нельзя никому.

– Ладно, слушай. Знал Гительман, он дал мне задание. Терновский готовил прикрытие. Мачо связывался с местными и разрабатывал маршрут. Как бы все. Может, кто-то подслушал, – Айзек дернул плечом, затарабанил пальцами по столу. – Мало ли.

Дайгер уставился на портрет генерала Тейлора, висящий над столом и отражающийся в лаковой поверхности шкафа. Вот он, человек без гнили и слабости. Истинный офицер, пример подражания для многих. Ганнибал Барка нашего времени, противостоящий алчным легионам римлян.

Из перечисленных людей Дайгер хорошо знал только Мачо и мог за него поручиться: семь лет они сражались бок о бок. Мачо – настоящий офицер. Офицер с большой буквы.

– Знал ли детали Терновский? – спросил Дайгер, поднял ложку, насыпал сахар в чай, но пить не стал.

– От меня вряд ли, – вздохнул Айзек, погрустнел и осунулся. – Он работал напрямую с Гительманом.

Полковник Гительман никогда не нравился Курту, в нем чувствовалась гнильца. Складывалось впечатление, что он был трусом и никогда не работал честно. Свое место получил, плетя интриги и подсиживая начальство.

– Понимаешь, от этой операции очень многое зависело! Кстати, и у Гительмана тоже, ему было даже важнее, чтоб операция прошла успешно. Когда предам результат огласке, он будет подозревать меня.

– Брат, не забывай, что любая жажда власти утоляется жаждой денег.

– Это ты хорошо сказал, – Айзек встал, повернулся к сейфу, снова сел, закинув ногу за ногу; здесь было холодно, и снимать плащ он не стал. – Предложил бы коньяку, но мне еще отчитываться о провале. Хорошо хоть завалить курьера удалось. Значит, твой снайпер не при делах. И еще, Курт… Да, я не слишком честный человек, не лучший боец, но я не предатель.

Дайгер улыбнулся по возможности дружелюбно. Младший брат выглядел жалким, давно Курт таким его не видел.

– Извини, Курт, тянуть дольше нет смысла, мне пора связываться с Гительманом. А тебе придется написать отчет и вспомнить все подробности. Потом, вероятно, нас всех допросят с детектором лжи.

Дайгер встал, громыхнув стулом, громко фыркнул:

– Ерунда это все, как показала практика, совершенно бессмысленная процедура. Синдикатовцы обманывают детектор.

Айзек пожал плечами, проводил Курта до двери:

– Продумай отчет. Твоим тоже придется написать.

Ронни

Меня допрашивали в первую очередь, почему к людям подполковника такое пристальное внимание, мне было неведомо. Меня посадили в кресло, подключили к рукам какие-то датчики, на голову нацепили обруч. Если сейчас они узнают мой секрет, то все, хана всем планам. Руки судорожно вцепились в подлокотники.

Один лейтенант, сероволосый и сероглазый, с родинкой на лбу, напоминающей дельфина, сел, надел наушники и уставился в монитор. Второй, с жидкими светло-русыми волосами, губастый, стал напротив, он поглядывал то на меня, то на планшет.

– Ты волнуешься, – резюмировал он.

– Да, спасибо КЭП!

Надо говорить нагло и развязно. Я – простой парень из разрушенного города.

– Чего ты боишься?

Теперь – криво усмехнуться и продолжать в том же духе:

– Вас двух. После всего, что я пережить, трудно верить кому-то. Давайте я расскажу, как было все, и пойти? Не понимать, что делать плохо?

Офицеры переглянулись. Губастый кивнул.

– Как твое имя? – спросил он.

– Ронни.

– Ты лжешь?

– Это мое второй имя. Настоящее. Я буду зваться им. Старое вспоминать больно, да и оно не интересно будет вам. Спрашивайте нужный вопрос.

Слава богу, ковыряться в моей биографии он не собирался, и хорошо. Иначе раньше времени всплыло бы то, что пока мне говорить никак не хотелось.

История о том, как подполковник Дайгер избежал засады, заняла пять минут. Потом, чтобы уклониться от лишних вопросов, пришлось рассказать о том, что в Загребе опасно, и мне хотелось в спокойную Германию, а в этом мне могли помочь военные. Так и случилось, и теперь все хорошо.

Видимо, их интересовал промежуток времени, когда отряд Дайгера выполнял задание.

– Я не видел, куда они пошли. Ждал в ангар, потом предупредил, и все!

Вояки снова переглянулись, в их глазах прочиталась скука. Неужели все? Ведь если они начнут серьезный допрос, придется рассказывать, кто я на самом деле, и ничего у меня не получится.

– Он не мог видеть то, что нам нужно знать, – сказал первый лейтенант, с дельфином.

– Согласен, – кивнул губастый, подошел ко мне и отключил датчики. – Зря время потеряли.

Следом за мной вошел здоровяк с позывным Горец. Мне пришлось вернуться в выделенную комнату, где предстояло дождаться остальных. Скорее всего, командира отряда тоже допросят, и тогда начнется самое интересное и жуткое – будет решаться моя судьба. Может, лучше сразу сказать правду? Нет, надо проявиться, показать все, что умею прежде, чем они все узнают.

Мне давно не доводилось отдыхать в тепле, и сейчас самым сильным желанием было – спать.

Курт Дайгер

Дайгера допрашивали два с половиной часа. Приехали двое с незапоминающимися лицами, одному Курт рассказывал подробности неудачного задания, второй подключил подполковника к детектору лжи, следил за показателями, иногда задавал вопросы, ответы на которые были ему известны.

Дайгер понимал, что все это необходимо, но все равно злился, что его, честного солдата, подвергают унизительной процедуре. Бойцы из его команды тоже держали оборону. Скорее всего, Ронни допросили за компанию. Любопытно, что он рассказал?

Когда наконец унизительная процедура закончилась и Дайгера отпустили, он зашагал в казарму, где расположились подчиненные. Все они уже освободились и ждали его на своих кроватях. Горец разбирал пистолет. На верхней полке Арес тыкал в сенсорный экран телефона, поджимал губы и шевелил бровями.

Ящер храпел, а Ронни на нижнем ярусе кровати покачивался, поджав ноги и обхватив их. Его лицо по-прежнему было закрыто капюшоном, волосы торчали в стороны. Облизнув губы, Ронни проговорил:

– Сэр, почему вы не выгнал меня на ваш территория?

В мирной обстановке его высокий, ломающийся голос, не дополненный грохотом дождя, звучал странно. Вроде взрослый парень, а голос, как у подростка. Курт ответил вопросом на вопрос:

– Сколько тебе лет?

Дайгер присел на кровать, перевел взгляд за окно, где в разрывах туч виднелось темнеющее вечернее небо.

– Восемнадцать, – ответил Ронни. – Я способный и мог бы пригодился в отряд.

– Завтра у меня в части проверим твою подготовку. Что ты умеешь?

– Снайпер. Точность – девяносто девять и восемь десятых…

Горец, увлеченный пистолетом, оставил свое занятие и присвистнул:

– Ничего себе. Арес, похоже, у тебя конкурент.

Снайпер свесился с верхней койки и сказал ласково:

– Мальчик, а ведь у нас принято отвечать за слова, не надо называть фантастические цифры.

– Жаль, я не могу стрелять сейчас. Покажу завтра. Я способный, меня это учили. Еще могу запоминать деталь, – он приложил ладонь к глазам. – Хорошо могу все, связать со зрением. Выносливость – хорошо. Сила – не очень.

Заинтересовавшийся происходящим Горец зажмурился и спросил:

– Какого цвета у меня глаза, а?

– Зеленый. Вокруг зрачок – светло-карий, и лучики желтый. Левый глаз у край радужки внизу – три рыжий пятнышка.

Все это Ронни говорил с закрытыми глазами. Горец попросил зеркало, чтобы проверить, есть ли пятна, его не нашлось, тогда он встал на колени перед кроватью Дайгера:

– Подполковник, правда, что ли?

Курт нехотя поднялся на локтях, склонился над Горцем, и в этот самый момент дверь распахнулась, Айзек замер с поднятой ногой, не решившись переступить порог. Пожав плечами, Курт оттянул веко русского.

– Ронни прав. Три рыжих точки.

– Удивительно! – Горец встал, встретился взглядом с удивленным Айзеком и отошел назад.

– Ну, правда ведь!

Младший Дайгер, переступив порог, сказал:

– В общем, Курт, ничего выяснить не удалось, – он внимательно присмотрелся к рядовым, задержал взгляд на Ронни. – Мне пора в штаб. Что будет дальше, сказать трудно. И еще, будь острожным, кто-то копает или под тебя, или под меня.

Курт снова лег и сжал кулак:

– Держи оборону!

Когда закрылась дверь, Арес заинтересованный способностям Ронни, спросил:

– А про меня что скажешь?

Ронни, глядящий перед собой, снова закрыл глаза рукой.

– Ты побрился. Но там был со щетиной. Справа на лице у тебя волос больше, чем слева. На левый бровь – тонкий шрам. Нос кривой, левый ноздря… – Ронни щелкнул пальцами, подбирая нужное слово, – меньший правый. Глаза карий, волосы светлый. В нижний ряд зубы спереди на один меньше. Не выбитый, так выросли. На правой щеке – родинки, как ромб.

– Ты запоминал, – удивленно сказал Арес. – А что ты скажешь про мои руки?

– Левый средний палец – тату змея. Ногти круглые, пальцы средние. Ладонь – вся мелкий бороздки, нет характерный рисунок. Крупный холм под средний палец. На палецах растут волосы. Темно-желтый. Правый средний палец – кольцо. Серебро, без камень. Старинное. Шестнадцать завитков в плетении. Вмятина с одной сторона, – Ронни открыл глаза и виновато пожал плечами. – Я не учил, так само получается. Могу сказать, сколько враг, какой враг, какой у он оружие, если смотреть за враг. Полезный умение.

Дайгеру аж спать расхотелось. Он читал, что подобным способом работает мозг аутиста. Большинство людей не зацикливается на деталях.

– Ты ведь не простой хорватский парень, – заключил Дайгер. – Если темнишь, то тебя попросту пристрелят. Если у тебя найдут какой-то порок, то служба тебе не светит.

– Я здоров. И, да, я не обычный парень. Много уметь, не-на-ви-жу Синдикат! Это хватит, по-моему.

В голосе Ронни клокотала ненависть. Дайгеру показалось, что он искренен в своих чувствах. А если нет? Если он – лишь талантливый актер, и отряд отпустили только для того, чтобы внедрить агента Синдиката, Ронни?

Глупость. Синдикатовцы не могли не знать, как будут проверять подозрительного парня. Возможно, даже применят разжижающую мозги сыворотку. И детектор. Такому никогда не доверят ничего важного, будь он хоть трижды кристально честным.

– Откуда ты такой способный? – спросил Дайгер, личность Ронни так его заинтересовала, что даже сон прошел.

Ронни так сцепил пальцы, что побелели костяшки, и принялся раскачиваться сильнее. Губы его шевелились, будто он читал молитву. Успокоился он мгновенно, сел.

– Можно, я рассказать завтра? Неприятная история. Не хочу говорить ее два раза.

– Ладно. Разберемся в части.

– А я бы послушал, – протянул Горец, сунул в кобуру пистолет и вытянулся на кровати.

– Это жизнь человека, а не сказки на ночь, – вступился за земляка Арес. – И вообще, я бы предложил…

Дайгер хлопнул в ладоши:

– Отбой! Подъем завтра в шесть.

Марк Косински

Все и про всех в первые же минуты рассказал именно он, Арджун – албанец, парень молодой и горячий. В разговоре он оказался совершенно бесцеремонным. Марк быстро узнал о том, что немец – молчун, а поляк – скряга.

Что отец Арджуна полтора года назад принял сан священника, сестра удачно вышла замуж и уехала в Канаду, а его полковника два раза пытались отдать под трибунал за растрату, но каждый раз подворачивалась какая-то операция, в которой полк Арджуна оказывался в нужном месте и в нужное время, выручая всех.

Вот и оправдание его странных симпатий: он христианин. Если албанцы-мусульмане за Легион, христиане, жившие под их давлением много лет, – за Синдикат.

– В последний раз нами дыру закрыли, почти все полегли, – парень говорил спокойно, словно сказку рассказывал. – Меня взрывом оглушило, а мужика рядом снарядом посекло в фарш. Я там в ямочке часа четыре в грязи и чужой крови без сознания пролежал, пока меня легионовцы нашли. Они говорили, что жизнь мне спасли.

– А ты как считаешь?

– А черт их знает, – албанец усмехнулся. – Жив, и ладно.

– Со службой завязать не думал?

– И куда? – Арджун удивленно посмотрел на Марка. – Рихард, вот ты дослужился до пенсии, деньги небольшие, но с голоду не помрешь. А мне Синдикат по контракту ничего не должен, а я, кстати, ничего больше и не умею. В дворники или официанты не хочу, в шахту, как брат двоюродный, не полезу. Я – солдат. Это клеймо, понимаешь? Чтобы его свести, нужно или много денег, или быть упертым, как баран. Ничего, амнезия пройдет, ты вспомнишь.

– Я и так знаю, – Марк сжал зубы. – Каждый получает то, чего он заслуживает. И идти на войну – верный способ заработать земельный участок метр на два. Ты спросишь – а какого черта я тогда пошел служить. Не помню. Амнезия, я уже говорил. Но убеждения мои вот так вот расходятся с реальностью. В общем, советую – завязывай. Всегда можно заработать на жизнь – крутить баранку, класть кирпич, ходить в море за рыбой…