Гай Юлий Цезарь. Предпочитаю быть первым…
- -
- 100%
- +
Цезарь долго и весьма плодотворно использовал живших в своем сердце льва и лисицу. Но всенародная любовь, ненависть сената, проблемы с финансированием легальных методов борьбы, а также желание сократить путь к власти толкнула его очень рискованное предприятие. Имя Гая Юлия упоминается в связи с заговором Катилины.
Луций Сергий Катилина происходил из древнего патрицианского рода. Во время гражданской войны сражаясь на стороне Суллы; он лично участвовал в казнях видных марианцев и присваивал себе имущество казненных. Нажитая таким образом собственность довольно скоро ушла на оплату разгульной жизни Катилины. Он ненадолго поправил материальное положение во время наместничества в Африке, опять же не совсем законным способом. Патриций добивался избрания в консулы на 65 г., но не был допущен к соисканию этой должности. Причина была проста: население провинции Африка подало в суд на своего бывшего наместника, обвиняя его в вымогательстве.
Луций Катилина затаил на всех обиду, а он был не из тех, кто долго носит ее в себе. Пользуясь тем, что в Риме не было никакой военной силы, он составил заговор, имевший целью (ни много, ни мало) перебить весь сенат. Судя по описанию этой личности древними авторами, такая затея была вполне в духе Катилины. Возможно пороки Катилины несколько преувеличены, но вожди всех бунтов и революций не отличались чистоплотностью вообще.
Плутарх характеризует его, как человека отважного, предприимчивого и по характеру готового на все. «Помимо других многочисленных и важных преступлений, он некогда навлек на себя обвинение в сожительстве со своей дочерью и в убийстве брата. Опасаясь же суда над собою за это дело, он убедил Суллу вписать убитого как еще живого в число тех, кто должен был умереть. Избрав его своим главою, злоумышленники дали друг другу клятву верности, причем заклали над жертвенником человека и вкусили его мяса. Значительная часть городской молодежи была развращена Катилиной; каждого из них ублажал он постоянно всякими удовольствиями, попойками, даже доставлял им любовниц и, не скупясь, давал необходимые для всего этого средства».
«Луций Катилина, человек знатного происхождения, отличался большой силой духа и тела, но злым и дурным нравом, ― представляет портрет вождя заговора римский историк Гай Саллюстий Крисп. ― С юных лет ему были по сердцу междоусобные войны, убийства, грабежи, гражданские смуты, и в них он и провел свою молодость. Телом он был невероятно вынослив в отношении голода, холода, бодрствования. Духом был дерзок, коварен, переменчив, мастер притворяться и скрывать что угодно, жаден до чужого, расточитель своего, необуздан в страстях; красноречия было достаточно, разумности мало. Его неуемный дух всегда стремился к чему‑то чрезмерному, невероятному, исключительному».
Что касается контингента будущего войска Катилины и способа вербовки, то Саллюстий солидарен с Плутархом:
«Более всего Катилина старался завязывать дружеские связи с молодыми людьми; их, еще податливых и нестойких, легко было опутать коварством. Ибо в соответствии с наклонностями каждого, в зависимости от его возраста, Катилина одному предоставлял развратных женщин и юношей, другому покупал собак и лошадей ― словом, не жалел денег и не знал меры, только бы сделать их обязанными и преданными ему».
Способ приобретения союзников был явно в духе Цезаря. Однако Катилина славился расточительностью, денег этому человеку не хватало даже для собственных нужд, ― подобные траты мог профинансировать только самый состоятельный римлянин ― Марк Лициний Красс. Такие выводы служат косвенным подтверждением участия в заговоре Цезаря и Красса.
Самый богатый человек в Риме и самый популярный у плебса политик были весьма ловкими людьми; они использовали любую ситуацию и не могли пропустить в качестве безучастных зрителей назревавший заговор. Цезаря нисколько не смутило то обстоятельство, что сподвижники Катилины были опустившиеся, погрязшие в долгах сулланцы, от которых он, в свое время много претерпел, а в настоящем являлся яростным борцом против порядка, установленного Суллой. Цель оправдывает средства ― девиз вполне подходит Гаю Юлию.
Вместе с тем Цезарь и Красс были достаточно умными людьми, чтобы открыто не стать на сторону Катилины. Они предпочитали из‑за ширмы управлять отчаянными головорезами, словно марионетками. Именно потому сведения о их роли в авантюре Катилины чрезвычайно расплывчаты, отрывочны и до конца не ясны. Из античных историков лишь Светоний открыто причисляет Цезаря и Красса к заговорщикам, причем они значатся на первых ролях. Согласно этому автору, предполагалось, что Катилина нападет на сенат и перебьет намеченных лиц. Среди всеобщей смуты Красса должны назначить диктатором, а Цезарю достанется второй по значимости пост ― начальника конницы.
Как часто бывает в подобных авантюрах, мятежный и своенравный исполнитель вышел из под контроля идейных отцов. Убийства неугодных сенаторов Катилине показалось мало: он разработал план поджога Рима в двенадцати разных местах, а во время пожара в город должно было ворваться его войско и устроить небывалую резню.
Красс и Цезарь не оценили излишнее усердие Катилины. Особенно не устраивал такой вариант развития событий Марка Красса, ― этот античный миллионер занимался строительством доходных домов и сдачей их в аренду. Ему принадлежало едва ли не пол‑Рима, и потому от перспектив плана Катилины Красс пришел в настоящий ужас. В ночь с 21 на 22 октября 63 г. богатейший домовладелец явился в жилище консула Цицерона и передал ему якобы полученные анонимные письма, в которых содержались советы уехать из Рима, чтобы избежать смерти.
Таким образом, не без помощи Красса, была предотвращена бойня, грозившая гибелью Рима. Вскоре Цицерон арестовал бывших в городе руководителей заговора: Корнелия Лентула, Цетега, Габиния и Статилия. Через два дня в храме Согласия состоялся над ними суд. Большинство сенаторов высказалось за смертную казнь, и лишь Цезарь пытался спасти их из последних сил.
«Неизвестно, оказывал ли тайно Цезарь в чем‑нибудь поддержку и выражал ли сочувствие этим людям, но в сенате, когда они были полностью изобличены и консул Цицерон спрашивал у каждого сенатора его мнение о наказании виновных, все высказались за смертную казнь, пока очередь не дошла до Цезаря, который выступил с заранее обдуманной речью, заявив, что убивать без суда людей, выдающихся по происхождению своему и достоинству, несправедливо и не в обычае римлян, если это не вызвано крайней необходимостью, ― описывает Плутарх действия Цезаря. ― Если же впредь до полной победы над Катилиной они будут содержаться под стражей в италийских городах, которые может выбрать сам Цицерон, то позже сенат сможет в обстановке мира и спокойствия решить вопрос о судьбе каждого из них».
Когда все мыслимые и немыслимые средства спасения заговорщиков были исчерпаны, Цезарь принялся призывать сенаторов к человеколюбию. В цицероновской «Четвертой речи против Луция Сергия Катилины» мы находим следующие слова:
Цезарь «полагает, что бессмертные боги определили, чтобы смерть была не казнью, а либо законом природы, либо отдохновением от трудов и несчастий. Поэтому мудрые люди всегда встречали ее спокойно, а храбрые часто даже с радостью. Но тюремное заключение и притом на вечные времена, несомненно, придумано как высшая кара за нечестивое преступление».
Таким образом, Цезарь предвосхитил нынешних противников смертной казни. Забегая вперед, заметим, что он и далее будет беречь жизни римских граждан, которые по его же вине будут вести братоубийственные войны. Цезарю не была чужда высокая мораль и человеческие чувства, но избранный путь заставлял его невольно пренебрегать многими условностями, законами человеческими и божьими.
Предложение Цезаря показалось сенаторам настолько человеколюбивым, что многие отказались от своего мнение. И все же, большинством голосов сенат принял решение о казни заговорщиков, а «человеколюбие» Цезаря едва не стоило ему жизни.
«Когда Цезарь выходил из здания сената, то на него набросилось с обнаженными мечами много сбежавшихся юношей из числа охранявших тогда Цицерона. Но, как сообщают, Курион, прикрыв Цезаря своей тогой, благополучно вывел его, да и сам Цицерон, когда юноши оглянулись, знаком удержал их, либо испугавшись народа, либо вообще считая такое убийство несправедливым и противозаконным… Позже его обвиняли в том, что он не воспользовался представившейся тогда прекрасной возможностью избавиться от Цезаря, а испугался народа, необычайно привязанного к Цезарю» (Плутарх).
Противостояние Цезаря и отцов народа усилилось, через несколько дней Цезарь был вызван в сенат, чтобы защищаться против выдвинутых подозрений». Плутарх не говорит, в чем обвиняли Гая Юлия, но Светоний утверждает, что «он был объявлен сообщником Катилины».
Толпы народа, видя, что заседание затягивается дольше обычного, обступили здание сената и криками требовали отпустить Цезаря.
Сенат был очень напуган проявлением народной любви к Цезарю, ему даже пришлось предпринять дорогостоящие шаги, чтобы хоть как‑то исправить ситуацию и вернуть утраченное уважение граждан к высшему государственному органу. По свидетельству Плутарха сенаторы пошли путем того, против кого и боролись:
«Поэтому и Катон, сильно опасаясь восстания неимущих, которые, возлагая надежды на Цезаря, воспламеняли и весь народ, убедил сенат учредить ежемесячные хлебные раздачи для бедняков. Это прибавило к остальным расходам государства новый ― в сумме семи миллионов пятисот тысяч драхм ежегодно, но зато отвратило непосредственно угрожавшую великую опасность, так как лишило Цезаря большей части его влияния как раз в то время, когда он собирался занять должность претора и вследствие этого должен был стать еще опаснее».
Заговор, едва не уничтоживший Рим, был раскрыт, Катилина погиб в отчаянной битве с консульским войском, но Цезарь стал еще сильнее после неудачной попытки захватить власть. В 63 г. его избрали претором.
9. Жена Цезаря вне подозрений
По словам Плутарха, год претуры Цезаря прошел спокойно. На первый взгляд удивительно, что этот деятельный человек никак не проявил себя на государственной должности. Однако поведение его кажется вполне разумным: он до того разозлил сенаторов своими выходками, что малейшая вольность могла стоить ему жизни. С другой стороны, популярности у народа Цезарь достиг, а должность претора воспринимал как обязательную ступеньку на пути к консулату.
И еще, Цезарь неплохо умел загребать жар чужими руками. Естественно, что приходилось заниматься делами не слишком чистыми, когда речь идет о власти. Одним из таких помощников был Публий Клодий, ― как его характеризует Веллей Патеркул, «человек знатный, красноречивый, дерзкий, ни в делах, ни в речах не знавший меры, той, какую он сам себе определил, энергичный исполнитель дурных замыслов, обесчещенный развратом с сестрой, обвиненный в прелюбодеянии среди вызывающих благоговение святынь римского народа».
Публий Клодий оказал много важных услуг Цезарю, но в силу своего испорченного нрава доставил ему и неприятность. Случай, о котором долго судачил весь Рим, произошел в конце претуры Цезаря.
Сумасбродный распутник влюбился в жену Цезаря ― Помпею, и даже пользовался ее взаимностью. (Видимо, у Гая Юлия не хватало времени на жену, а женщины любят дерзких отчаянных мужчин).
Несмотря на обоюдное желание, у любовников возникли препятствия. «Женские комнаты строго охранялись, ― рассказывает Плутарх, ― а мать Цезаря Аврелия, почтенная женщина, своим постоянным наблюдением за невесткой делала свидания влюбленных трудными и опасными». Чем труднее дело, тем интереснее добиться результата, а по части изобретательности с Клодием мог сравниться только, разве что, Цезарь.
Ежегодно в Риме справлялся праздник Доброй богини ― по преданию, одной из матерей Диониса. Это был исключительно женский праздник; ни одному мужчине не дозволялось присутствовать на церемонии и даже находиться в доме, где справляется торжество. Обряд был весьма важным для Рима, и проводить его полагалось в доме высших должностных особ ― консула или претора. Главной распорядительницей была жена высокого лица. Основная часть празднеств совершалась ночью, сопровождаясь маскарадом, играми и музыкой.
В этот год такой чести удостоилось жилище Гая Юлия Цезаря.
«В том году праздник справляла Помпея, ― описывает происходившее Плутарх, ― и Клодий, не имевший еще бороды и поэтому рассчитывавший остаться незамеченным, явился туда, переодевшись в наряд арфистки и неотличимый от молодой женщины. Он нашел двери отпертыми и был благополучно проведен в дом одною из служанок, посвященной в тайну, которая и отправилась вперед, чтобы известить Помпею.
Так как она долго не возвращалась, Клодий не вытерпел ожидания на одном месте, где он был оставлен, и стал пробираться вперед по большому дому, избегая ярко освященных мест. Но с ним столкнулась служанка Аврелии и, полагая, что перед ней женщина, стала приглашать его принять участие в играх и, несмотря на его сопротивление, повлекла его к остальным, спрашивая, кто он и откуда. Когда Клодий ответил, что он ожидает Абру (так звали ту служанку Помпеи), голос выдал его, и служанка Аврелии бросилась на свет, к толпе, и стала кричать, что она обнаружила мужчину.
Все женщины были перепуганы этим, Аврелия же, прекратив совершение таинств и прикрыв святыни, приказала запереть двери и начала обходить со светильниками весь дом в поисках Клодия. Наконец его нашли укрывшимся в комнате служанки, которая помогла ему войти в дом, и женщины, обнаружившие его, выгнали его вон. Женщины, разойдясь по домам, еще ночью рассказали своим мужьям о случившемся. На следующий день по всему Риму распространился слух, что Клодий совершил кощунство и повинен не только перед оскорбленными им, но и перед городом и богами. Один из народных трибунов публично обвинил Клодия в нечестии, и наиболее влиятельные сенаторы выступили против него, обвиняя его наряду с прочими гнусными беспутствами в связи со своей собственной сестрой, женой Лукулла».
Согласно постановлению сената, дело Клодия было передано на рассмотрение весталкам и понтификам, а те определили, что имело место кощунство. Однако народ принял героя‑любовника под свою защиту. «Честные граждане, уступая просьбам Клодия, отстраняются от дела; вербуются шайки сторонников», ― с сожалением пишет Цицерон своему другу Аттику.
Нашлись защитники и среди сенаторов: «Писон, из дружбы к Публию Клодию, прилагает старание к тому, чтобы предложение, которое он сам вносит, и вносит на основании постановления сената и притом по делу об оскорблении религии, было отвергнуто» (Цицерон). Тут уже и сам Цицерон, который являлся на то время консулом, признается другу в полном бессилии: «Я, настроенный вначале, как Ликург, с каждым днем становлюсь все мягче… Что еще сказать? Боюсь, как бы все это, не будучи доведено до конца честными гражданами и найдя защиту злонамеренных, не причинило государству великих несчастий».
Ситуация весьма показательна: сенат после смерти Суллы опустился до того, что не смел наказать наглеца и преступника.
Не менее интересна и позиция Цезаря в этом процессе. (Дело все же довели до суда, и Клодий предстал перед судьями, трясущимися от страха перед гневом черни.)
Вернемся опять к Плутарху:
«Цезарь тотчас же развелся с Помпеей. Однако, будучи призван на суд в качестве свидетеля, он заявил, что ему ничего не известно относительно того, в чем обвиняют Клодия. Это заявление показалось очень странным, и обвинитель спросил его:
– Но почему же тогда ты развелся со своей женой?
– Потому, ― ответил Цезарь, ― что на мою жену не должна падать даже тень подозрения.
Одни говорят, что он ответил так, как действительно думал, другие же ― что он сделал это из угождения народу, желавшему спасти Клодия. Клодий был оправдан, так как большинство судей подало при голосовании таблички с неразборчивой подписью, чтобы осуждением не навлечь на себя гнев черни, а оправданием ― бесславие среди знатных».
Клодий впоследствии окажет много услуг Цезарю, а жена… Жену Цезарь найдет еще одну, и ценить ее будет не больше, чем Помпею.
10. «Я предпочел бы быть первым здесь, чем вторым в Риме»
После претуры Цезарь получил в управление Испанию. (Таковой была обычная практика: по истечению полномочий претор или консул получал наместничество в какой‑либо провинции).
Вместо Испании Цезарь едва не оказался в долговой тюрьме. Оказалось, что будущий наместник задолжал астрономическую сумму, в несколько раз превышающую стоимость его имущества, ― по свидетельству Аппиана, «ему нужно было 25 миллионов сестерциев, чтобы расплатиться со всеми долгами». Многочисленные кредиторы окружили дом Гая Юлия и с криками противодействовали его отъезду. Их можно было понять: должник отправляется в неспокойную провинцию и неизвестно вернется ли живым.
Согласно Плутарху, Цезарь «обратился за помощью к Крассу, самому богатому из римлян. Крассу нужны были сила и энергия Цезаря для борьбы против Помпея; поэтому он удовлетворил наиболее настойчивых и неумолимых кредиторов Цезаря и, дав поручительство на сумму в восемьсот тридцать талантов, предоставил Цезарю возможность отправиться в провинцию».
Марк Красс по наивности полагал, что Цезарь может быть ему полезен, но Цезарь мог вести лишь свою игру; он привык пользоваться людьми самого разного положения, извлекать пользу из собственных несчастий и даже действия врагов обращал себе во благо. Впрочем, возможностей самого богатого человека Рима оказалось мало, чтобы удовлетворить всех кредиторов Цезаря. Новый наместник отправлялся в провинцию словно беглец, «не дождавшись, вопреки законам и обычаям, распоряжений и средств» (Светоний).
Плутарх передает диалог Цезаря с друзьями на пути в Испанию, который весьма ярко раскрывает сущность этого человека:
«Рассказывают, что когда Цезарь перевалил через Альпы и проезжал мимо бедного городка с крайне немногочисленным варварским населением, его приятели спросили со смехом:
– Неужели и здесь есть соревнование из‑за должностей, споры о первенстве, раздоры среди знати?
– Что касается меня, ― ответил им Цезарь с полной серьезностью, то я предпочел бы быть первым здесь, чем вторым в Риме».
В Испании Цезарь в полной мере проявил свои недюжинные способности и энергию. Он покорил несколько племен, неподвластных Риму, и раздвинул границы провинции до Атлантического океана.
Памятуя о своих проблемах с кредиторами, Гай Юлий решил установить мир между испанскими заимодавцами и должниками. Фактически, Цезарь провел небольшой эксперимент в рамках вверенной ему территории. «А именно, он предписал, чтобы из ежегодных доходов должника одна треть оставалась ему, остальное же шло заимодавцам, пока таким образом долг не будет выплачен».
Недоразумения с кредиторами накануне отбытия в провинцию обязывали Цезаря позаботиться и о собственном сундуке. По словам Плутарха, в Испании «он и сам разбогател и дал возможность обогатиться во время походов своим воинам, которые провозгласили его императором». («Император» ― первоначально являлось почетным воинским титулом, которым солдаты по собственной инициативе награждали военачальника после удачной победы.)
Цезарь не брезговал никакими способами, чтобы поправить свои финансы. «Проконсулом в Испании, по воспоминаниям некоторых современников, он, как нищий выпрашивал у союзников деньги на уплату своих долгов, а у лузитанов разорил, как на войне, несколько городов, хотя они соглашались на его требования и открывали перед ним ворота» (Светоний).
Чтобы испанские победы и для Рима не были пустым звуком, Цезарь «послал в римское государственное казначейство много денег. За это сенат разрешил ему отпраздновать триумф» (Аппиан).
В конце 60 г. Цезарь остановился в предместьях Рима и занялся подготовкой пышного триумфа. Предстоящая процедура считалась высшей наградой для римлянина, шествие в триумфальной колеснице по улицам родного города было пределом мечтаний любого гражданина.
Однако в городе начались выборы консулов на следующий год, и Цезарь непременно хотел в них участвовать. Препятствием служила как раз таки высокая честь, оказанная ему сенатом. Дело в том, что военачальник, награжденный триумфом, не имел права входить в Рим пока не получит разрешение на празднование; лица, же домогавшиеся консульства, обязаны находиться в черте города.
«Цезарь, жадно стремясь к власти и не имея возможности заранее подготовить триумф, ― рассказывает Аппиан, ― обратился с просьбой к сенату разрешить ему принять участие в домогательстве консульского звания заочно, через друзей. Цезарь знал, что это незаконно, однако так поступали и другие».
Гай Юлий успел расположить к себе много сенаторов, видимо поделившись испанской добычей. Однако против Цезаря выступил Марк Порций Катон ― неподкупный защитник старой доброй республики и ее законов, в будущем он доставит Цезарю немало неприятностей и явится самым последовательным врагом этого непомерного властолюбца. Катон, видя что значительная часть сената склонилась на сторону Цезаря, совершил деяние, достойное книги рекордов. Далеко не лучший оратор, он «произнес речь, которая продолжалась целый день». Утомленные собратья Катона сдались, и Цезарю было отказано в просьбе.
Таким образом, Гаю Юлию пришлось делать нелегкий выбор. Думал он недолго: синице в руке бывший испанский наместник предпочел журавля в небе. Единственный из римлян, отказавшийся от триумфа по своей воле, Цезарь вступил в борьбу за призрачное консульство.
11. В консульство Юлия и Цезаря
До появления Цезаря в Риме кандидатов было двое: Марк Бибул ― ставленник сената и Луций Лукцей ― менее влиятельный, никого не представляющий, но очень богатый. Цезарь тотчас объединился с Лукцеем.
Видимо Цезарь раздал некоторые долги и потратился на то, чтобы стать кандидатом в консулы, потому что финансировал выборы его союзник. Они договорились, по словам Светония, что Лукцей будет обещать избирателям «собственные деньги от имени обоих. Оптиматы, узнав об этом, испугались, что Цезарь не остановится ни перед чем, если будет иметь товарищем по высшей должности своего союзника и единомышленника: они дали Бибулу полномочия на столь же щедрые обещания и многие даже снабдили его деньгами. Сам Катон не отрицал, что совершается подкуп в интересах государства».
Цезарь и Бибул получили консульство, а Лукцей остался и без денег и без высшей должности.
В 59‑м году практически все институты римской республики прекратили исполнять свои функции, а история консульства Гая Юлия Цезаря ― это, по меньшей мере, практическое руководство для начинающих диктаторов. Цезарь настолько гениально использовал должность и ситуацию, что фактически стал хозяином Рима. Посильную помощь ему оказали даже опаснейшие враги, именно они бросили самого влиятельного человека, самого уважаемого среди граждан в объятья Цезаря.
Речь идет о Гнее Помпее: он одержал блестящие победы в Азии, разбил злейшего врага Рима Митридата, уничтожил киликийских пиратов и в разгар борьбы за консульство явился в Рим за достойными и заслуженными наградами.
Военачальник получил право на триумф, зрелищем которого был потрясен Рим. «Триумф Помпея был так велик, что, хотя и был распределен на два дня, ― рассказывает Плутарх, ― времени не хватило, и многие приготовления, которые послужили бы украшением любого другого великолепного триумфа, выпали из программы зрелища. На таблицах, которые несли впереди, были обозначены страны и народы, над которыми справлялся триумф: Понт, Армения, Каппадокия, Пафлагония, Мидия, Колхида, иберы, альбаны, Сирия, Киликия, Месопотамия, племена Финикии и Палестины, Иудея, Аравия, а также пираты, окончательно уничтоженные на суше и на море. В этих странах было взято не менее тысячи крепостей и почти девятьсот городов, у пиратов было захвачено восемьсот кораблей… Помпей внес в государственную казну чеканной монеты и серебряных и золотых сосудов на двадцать тысяч талантов, не считая того, что он роздал воинам…
Но что больше всего принесло славу Помпею, еще не выпадавшее на долю ни одному римлянину, это то, что свой третий триумф он праздновал за победу над третьей частью света. До него и другие трижды справляли триумф, но Помпей получил первый триумф за победу над Африкой, второй ― над Европой, а этот последний ― над Азией, так что после трех его триумфов создавалось впечатление, будто он некоторым образом покорил весь обитаемый мир».
Триумф ― это было все, что получил Помпей за свои победы. Из зависти к его успехам сенаторы изобретали все новые и новые способы, чтобы навредить военачальнику. Помпею отказали в консульстве, ссылаясь на один из законов Суллы. Распоряжения и назначения Помпея на Востоке не только не были утверждены, но и отменялись, ― больше назло Помпею, чем для пользы дела.