- -
- 100%
- +
И вот, наконец, два могущественных вершителя судеб народов двинулись навстречу друг другу, вернее – враг врагу.
Надо отметить, что даже незаурядная внешность каждого была достойна другого: если Сулла обладал рыжей шевелюрой и неповторимым молочно‑красным цветом лица, то Митридат отличался просто гигантским ростом.
При этом понтийский царь был ловок, неутомим и кипел энергией, то есть обладал чертами, не свойственными крупным людям. Сформировать характер помогли трудные годы юности. В одиннадцать лет мальчик лишился отца – картина, довольно распространенная в царских домах Востока, где правители редко доживали до старости, и столь же редко умирали своей смертью.
Чтобы избежать участи отца, мальчик покинул синопский дворец и семь лет скитался по стране. Каждую ночь он менял место ночлега, добывая пищу охотой, а иногда разбоем. Чаще всего юноша нападал на сборщиков налогов: он вполне справедливо утверждал, что берет то, что принадлежит ему по праву.
Ни дня не проведя на троне, молодой сын Митридата Эвергета стал живой легендой. Никто не мог сравниться с царственным юношей в беге, не было равных ему и в конных состязаниях. Он объезжал самых норовистых диких коней, мог, мчась во весь опор, поразить стрелой дичь. У молодого Митридата появилось много друзей в разных уголках страны, большей частью из простонародья. Везде он был желанным гостем, получал кров и пищу.
Достигнув совершеннолетия, Митридат явился в царский дворец и предъявил свои права на престол. Никто не посмел ему возразить. Правление юный царь начал с того, что повелел умереть опекунам, назначенным в годы его малолетства, любезно предоставив им самим выбрать вид смерти.
Утвердившись на троне, Митридат продолжал удивлять своих подданных. Он побеждал в состязаниях – кто больше съест или выпьет – на пиршествах. Непревзойденны были и его любовные утехи: десятки жен и сотни наложниц ублажали царя, посещавшего за ночь по нескольку женщин.
Не только плотскими утехами был силен царь. Митридат мог свободно изъясняться на языках двадцати двух азиатских народов. Его постоянно окружали греческие философы, поэты, историки, музыканты. Он собрал богатейшую коллекцию произведений искусства: картины, статуи, посуда, украшения, оружие, но особенно славилось его собрание драгоценных колец.
Много времени Митридат уделял изучению ядов и противоядий. В этой науке он также немало преуспел. Царь Понта приучил свой организм к действию самых распространенных ядов. И это было весьма кстати: сильный правитель на Востоке всегда вызывал ненависть, страх, зависть и, как следствие, возникало желание поскорее от него избавиться. Заговоры следовали один за другим, но Митридату всегда удавалось нанести удар первым. Пощады не было никому: по приказу царя уничтожили его мать, сестру, брата, троих сыновей и столько же дочерей.
Митридат не доверял никому; ему приходилось самому выполнять работу, недостойную царя, а часто и опасную. Однажды он покинул дворец и не давал о себе знать целых четыре месяца. Все считали Митридата погибшим, однако делить власть и наследство царя не спешили. И правильно делали: Митридат вернулся здоровый и невредимый. Оказывается, за это время он обошел всю Переднюю Азию, посетил каждый ее народ, пусть даже самый малочисленный. А спустя несколько месяцев понтийское войско двинулось по пути, пройденному Митридатом.
Война для царя Понта была смыслом жизни, ничто не доставляло ему большего наслаждения, чем звуки битвы: лязг мечей, топот лошадей, крики раненых. Вид поверженного врага приносил царю больше радости, чем многочисленные обитательницы гарема.
Значительных успехов Митридат добился на востоке и на севере: его полководцы Неоптолем и Диофант разбили скифов, тавров, роксоланов и присоединили к Понту богатое Боспорское царство. Митридат покорил Колхиду с крупными торговыми городами Фазисом и Диоскуриадой; Малую Армению он превратил в свою сатрапию. Наконец царь обратил взор на запад: ему довольно легко удалось овладеть Малой Азией, включая римскую провинцию Азия. Самое время было остановиться, но успехи вскружили голову царя, лавры покорителя мира уже грезились ему наяву.
Высадка войск в Греции была величайшей ошибкой Митридата, и теперь могущественному владыке Востока приходилось смиренно просить мира у авантюриста, никого не представляющего в данный момент и ничего не имеющего, кроме нескольких десятков тысяч легионеров.
Приблизившись к Сулле, Митридат протянул ему руку. Однако тот никак не отреагировал на жест царя.
– Ты не хочешь подать мне руки?! – возмутился Митридат.
– Вначале скажи, согласен ли ты заключить мир на тех условиях, которые я объявил Архелаю.
– Не слишком ли много требуешь, Сулла? Я не твой пленник, за моими плечами стоит огромное войско, готовое умереть за своего повелителя.
– И оно умрет, если ты, царь, будешь несговорчив.
– Довольно угрожать друг другу, – подавил свой гнев Митридат. – Мы встретились для того, чтобы заключить мир.
– Так ты согласен на мои условия? Если нет, я возвращаюсь к легионам.
– Не спеши, проконсул, война не нужна ни мне, ни тебе. Новая битва лишь отдалит тебя от Рима. Нам обоим нужен мир, но твои требования слишком унизительны для царя Понта.
– Что же в них унизительного? Ты сохраняешь свое царство в неприкосновенности, лишь возвращаешь прежним владельцам захваченные земли. Я даже согласен простить резню италиков в Азии и пожать руку, уничтожившую восемьдесят тысяч беззащитных женщин, стариков, младенцев, хотя при других обстоятельствах ее следовало бы отрубить.
– Оставь мне флот и Пафлагонию – она принадлежала Понту до войны.
– Сказал ли тебе Архелай, что я не меняю решений? А теперь, когда мои легионы стоят в Азии, торговаться вообще бессмысленно.
– Честно признаться, когда Архелай уговаривал меня согласиться на твои предложения, я решил, что ты его подкупил. Теперь вижу, что напрасно оскорбил недоверием преданного Архелая. Сулла не стал более сговорчивым даже в виду моего лучшего войска, и мне ничего не остается делать, как принять твой мир.
– Я рад, что ты, наконец, понял меня и признал свою ошибку. Умение признавать свою неправоту дано лишь сильным людям, – искренне произнес Сулла. – Архелая ты напрасно подозревал в измене; пока тебе служат такие люди, как он, твои дела, Митридат Евпатор, не так уж плохи.
– С тобой, Сулла Счастливый, мы договорилась, хотя немного и не так, как мне хотелось… А как быть с Фимбрией? Он доставил мне много неприятностей, и неизвестно, что у него на уме сейчас.
– Фимбрию я беру на себя. Думаю, через несколько дней он протянет медную монетку Харону12, чтобы тот перевез его в царство мертвых.
– Буду признателен, если ты избавишь Азию от этого разбойника, – облегченно вздохнул Митридат. – Если мы нашли с тобой общий язык, не обменяться ли нам рукопожатиями?
– Не вижу для этого препятствий.
– Тогда у меня есть маленькая просьба. Протяни руку первым. Ведь ты при встрече отверг мое приветствие на виду у всего войска…
– Понимаю, понимаю, – кивнул Сулла и протянул руку.
Митридат неторопливо, как и подобает царям, ответил пожатием. Оба войска радостными криками приветствовали примирение недавних врагов. Впрочем, воины Митридата выражали свою радость более бурно и искренне.
Гай Фимбрия
Заключив мир с одним противником, Сулла Счастливый в тот же день повернул легионы на нового врага.
Фимбрия же, наоборот, как только узнал о встрече Суллы и Митридата, стал спешно уводить свое войско вглубь Азии. Имея лишь два неполных легиона, нечего было даже мечтать о победе. Семь легионов Суллы шли по пятам врага, относясь к походу, как к небольшой прогулке. Они настигли грозу Митридата недалеко от лидийского города Фиатиры. Не желая напрасно проливать римскую кровь, Сулла приступил к осадным работам.
Воины Фимбрии начали покидать свой лагерь и перебегать к противнику. Они тут же включались в работу: копали ров, ставили частокол и криками призывали товарищей следовать их примеру.
Фимбрия продержался пятеро суток. Он даже не пытался что‑либо предпринять, чем вызвал немалое удивление, как у своих товарищей, так и у врагов. Наконец, утром шестого дня Фимбрия отправил послов в лагерь Суллы с предложением о личной встрече. Зная о довольно мягких условиях мира для Митридата, он также надеялся достичь более‑менее достойного соглашения.
Едва из лагеря Суллы вышло человек десять, Фимбрия поспешил им навстречу. Желая показать, что он полностью доверяет Сулле, мятежный легат взял с собой лишь старого преданного Нония. По мере сближения беспокойство все больше охватывало Фимбрию. Его взгляд метался с одной движущейся фигуры на другую и, не найдя нужной, в последней надежде вновь и вновь всматривался в идущих навстречу.
– Где же Сулла? Или Любимец Афродиты так изменился за годы войны в Греции, что его невозможно узнать?
Посольство проконсула остановилось шагах в десяти от Фимбрии. Вперед вышел один из легионеров, ничем не отличающийся от товарищей, и произнес:
– Здесь нет Суллы Счастливого. Я, центурион Рутилл, уполномочен проконсулом вести переговоры с тобой.
– Почему же не пришел Сулла? Даже Митридат – злейший враг Рима – имел возможность встретиться с ним. Мне же, легату, назначенному римским сенатом, приходится довольствоваться простым центурионом. О чем мне с тобой говорить, Рутилл?
– Говорить тебе вовсе не обязательно. Я пришел, чтобы передать предложения Суллы, а ты, Гай Фимбрия, можешь согласиться с ними или не согласиться. – Не дожидаясь ответной реакции, Рутилл продолжил речь. – Чтобы понять, почему Сулла не пришел на встречу лично, выслушай историю царя Пирра, которую проконсул велел рассказать тебе, прежде чем я передам его предложения.
– Рассказывай скорее, центурион, иначе я умру от нетерпения.
– Двести лет назад Риму довелось вести войну с царем Эпира Пирром. Римлянам не везло: Пирр разбил их при Гераклее и привлек на свою сторону многих римских союзников. В это время к консулам явился человек и принес послание от личного врача Пирра. Тот предложил отравить царя за большое вознаграждение. Как же поступили римляне? Они отослали послание врача Пирру и в своем письме подробно изложили все обстоятельства дела.
В конце объяснили царю причину своего поступка: «Мы предупреждаем не из расположения к тебе, но чтобы твоя гибель не навлекла на нас клевету, чтобы не пошли толки, будто мы победили в войне хитростью, не сумев победить доблестью».
– История занятная, но если это все, ты, центурион, напрасно проделал путь. Я слышал ее в детстве.
– Тебе повезло, Гай Фимбрия, ты родился в знатной семье, и тебя обучали, вероятно, греческие учителя. Я же впервые услышал рассказ о Пирре и его враче от Суллы не далее как час назад. Однако неплохо бы и тебе, легат, вспомнить о благородстве предков и постараться следовать их примеру.
– Довольно уроков, Рутилл, – зло оборвал его Фимбрия. – Что еще велел передать Сулла?
– Сулла Счастливый предлагает тебе оставить легионы и удалиться за пределы римской провинции Азия. Ты волен ехать куда угодно: в Рим, Испанию, Африку… Проконсул не станет преследовать тебя. Более того, он готов выделить охрану для твоей особы, которая проводит до ближайшего порта. Однако оставить свои легионы ты должен сегодня. Сулла не может больше ждать.
– Твой господин очень великодушен.
– Луций Корнелий Сулла сохраняет тебе жизнь не только из великодушия – он не желает радовать Митридата битвой римлян друг с другом.
– Я не нуждаюсь в милости Суллы. Мои легионеры настолько мне дороги, что я не смогу с ними расстаться.
– Подумай, Гай Фимбрия, у тебя еще есть время. Может быть, это поможет принять правильное решение и оценить великодушие Суллы.
По знаку центуриона легионер положил к ногам Фимбрии кожаный мешок. Рутилл развернулся и пошел прочь.
Фимбрия с опаской глянул на мешок, словно он должен быть полон ядовитых змей.
– Развяжи, – приказал он Нонию.
Тот послушно выполнил приказание и выжидающе смотрел на военачальника.
– Посмотри, что внутри! – продолжал нервничать Фимбрия.
– Голова, – произнес легионер.
– Чья?
– Человека.
– Догадываюсь сам, что не лошади.
Потеряв терпение, Фимбрия заглянул в мешок. Содержимое его при жизни принадлежало рабу, который вызвался убить Суллу в обмен на свободу и солидное вознаграждение в придачу.
– Гай, ты не знаешь, зачем центурион рассказал о Пирре? – спросил легионер.
– Молчи Ноний, и без тебя тошно.
Спустя два часа военные трибуны созвали легионеров Фимбрии на собрание. Говорил трибун, который когда‑то был душой мятежа против консула Валерия Флакка. Он долго перечислял победы, одержанные ими, захваченную добычу, покоренные города, многословно восхвалял военный талант Гая Фимбрии. В конце речи трибун, ссылаясь на критическую ситуацию, в которой оказалось войско, призвал принести личную клятву своему военачальнику.
Клятва ко многому обязывала: отныне каждый легионер должен был беспрекословно выполнять все приказания военачальника, не оставлять его ни при каких обстоятельствах и, если потребуется, отдать за него жизнь. От верности клятве могла освободить лишь смерть присягнувшего или окончание срока службы. За нарушение клятвы легионера ожидало проклятие.
Военный трибун зачитал имя первого человека, обязанного произнести личную клятву. Им оказался Ноний. Над местом сходки воцарилась тишина. Не нарушил ее и названный трибуном легионер.
– В чем дело, Ноний? Забыл слова клятвы? Так я тебе напомню, – подал голос трибун. – Клянусь никогда не бежать из‑за трусости, никогда не покидать ряды, если только не для того, чтобы взять оружие для убийства врага или спасения гражданина…
– Остановись, трибун, я не только помню эти прекрасные слова, но, в отличие от тебя, соображаю, что делаю, – сурово промолвил Ноний и обратился к своему командиру. – Ты умеешь побеждать, Гай Фимбрия. С тобой я готов и дальше потрошить азиатских царьков, но поднять меч на римлян – это предательство, а воевать с Суллой – безрассудство.
– Что ты говоришь, Ноний? – удивился Фимбрия. – Нас послал против Суллы римский сенат.
– Пусть сенат и воюет с ним. А если ты, Гай Фимбрия, ищешь гибели, то из этого не следует, что твою участь должны разделить десять тысяч человек.
– Изменник! – военачальник выхватил меч и бросился на своего боевого товарища.
В войске раздались громкие крики негодования. Ближайшие к Нонию легионеры обнажили мечи и своими телами закрыли товарища, осмелившегося открыто выразить общее мнение. Увидев, что ему придется сражаться с собственными легионерами, Фимбрия в сердцах отбросил меч в сторону и направился в свою палатку. Трибун поднял оружие и пошел вслед за ним.
Легионеры еще долгое время бурно обсуждали происшедшее, а к вечеру по одному, по двое и целыми толпами начали переходить в лагерь Суллы.
Утром Сулла Счастливый вступил в опустевший лагерь Фимбрии. Его легат Марк Лициний Красс первым бросился к палатке военачальника. Она была пуста, как и все остальные. Красс поспешил обратиться к Сулле:
– Проконсул, позволь найти его и отомстить за смерть отца и брата.
– Фимбрия потерял свое войско и как противник не интересует меня, – задумался Сулла, – но он отверг мои предложения, и ты, Марк, имеешь полное право требовать его смерти. Если она доставит тебе удовольствие, ступай и разыщи своего врага, но помни, я не могу дать тебе более пяти дней. Если не управишься за этот срок, оставь Фимбрию воле богов и отправляйся в Эфес. Оттуда мы начнем свой поход на Рим.
Марк Красс взял двести всадников и повел их по горячим следам Фимбрии. Поскольку мятежный легат доставил много бед местным жителям, они охотно помогали Крассу в поисках.
Отряд легата Суллы настиг Фимбрию в Пергаме. Тот нашел убежище в храме Эскулапа13. Храм этот был широко известен в Малой Азии. С ним связывали чудеса исцеления прокаженных, паралитиков, слепых – жрецы Эскулапа делали сложные операции по удалению катаракты.
Красс решительно переступил порог жилища богов, легионеры с несколько меньшей смелостью последовали за легатом. Их попытались остановить жрецы, грозившие проклятием каждому вошедшему в храм с оружием. В ответ на угрозы Красс обнажил меч и, не замедляя шага, произнес:
– Не волнуйтесь, почтенные жрецы, я не причиню зла вашему богу. Наоборот, я очищу храм Эскулапа от скверны.
Фимбрию нашли у алтаря. Это был уже не тот бесстрашный военачальник, что с двумя легионами преследовал Митридата и едва не захватил царя в плен. Загнанный в угол зверь обреченно смотрел на охотников, пришедших за его жизнью.
– Марк Красс, если не ошибаюсь? – зло прошипел Фимбрия.
– Да, я брат того, кто пал от твоей руки; я сын того, чья смерть на твоей совести. Долго я ждал этого часа. Ради него пришел с другого конца необъятных римских владений; теперь, подлый убийца, ты заплатишь за все.
– Ты очень похож на отца.
– Вставай, Фимбрия, и умри достойно.
– Ты хочешь убить меня в храме?
– Я выброшу тебя вон и прикончу в сточной канаве.
– Моя рука держит меч. Не думаешь ли ты, что отнять его у Гая Фимбрии будет легко? Храм оскверниться кровью, и не только моей.
– Меня не остановят даже боги. Я не побоюсь их проклятия, чтобы успокоить души отца и брата в царстве мертвых.
– Подожди, Красс, дай мне проститься с жизнью. Оставь храм, я сам выйду к тебе, – попросил вдруг Фимбрия. – Надеюсь, ты не откажешь в последнем желании римскому легату. Даже преступник имеет право на него.
Красс колебался.
– Обещаю, ты не будешь ждать долго.
– Я исполню твою просьбу, – наконец согласился Марк Красс, – но не пытайся бежать, храм окружен моими легионерами.
Некоторое время Красс ходил взад‑вперед у подножия храма Эскулапа. Рука его нервно сжимала рукоять меча.
– Надо поторопить Фимбрию, Харон устал ждать его подлую душу. – Красс направился к последнему убежищу своего кровного врага.
– Подлец, он обманул меня! – воскликнул легат Суллы, едва сделал несколько шагов вглубь храма.
Фимбрия лежал на спине, в груди его торчал короткий меч. Рука, привыкшая убивать, продолжала в последней судороге сжимать оружие. И на этот раз она сделала свое дело умело и мгновенно. Лицо Фимбрии выражало удовлетворение, на устах застыла злорадная усмешка.
Вошедшие вслед за Крассом легионеры остановились в ужасе. По алтарю растекалось огромное кровавое пятно. Брызги крови окропили статую Аполлона, по преданию – отца Эскулапа.
Осквернить храм кровью считалось неслыханным святотатством. Если самоубийство происходило в храме, то вина ложилась на человека, из‑за которого оно произошло. Поэтому товарищи Красса со страхом смотрели то на своего легата, то на кровь, грозящую им местью богов.
– Так было угодно богам, – сказал Красс и обернулся к легионерам. – Что вы застыли, словно статуи? Посмотрите на радостное лицо Аполлона и успокойтесь. Боги довольны, что избавились от присутствия этого человека.
Красс оказался достойным учеником Суллы.
От Брундизия до Рима
Весной 83 года Луций Корнелий Сулла высадился в Брундизии.
Его легионеры неохотно покидали Азию, где были полными хозяевами, они втайне завидовали товарищам, оставшимся там под началом Луция Лукулла. Легионеры не боялись новых войн и походов, но предстояли битвы не с чужеземцами, а с братьями.
Сулла знал настроения своих воинов и опасался, как бы они не разбежались по домам, едва ступив на италийский берег. Ведь предстояла трудная и кровавая война с их же соплеменниками, а надежды на большую добычу не было. Что греха таить, многие воевали из‑за денег; рискуя жизнью, они надеялись обеспечить себе сносное существование, а наиболее дальновидные – и безбедную старость.
До сих пор легионеры Суллы не испытывали недостатка ни в чем; даже самые алчные были довольны вознаграждением после походов и битв. Проконсул сквозь пальцы смотрел на такие «шалости» воинов, как сожженные и разграбленные города, опустошенные селения, проданные в рабство мирные жители. Все это он мог позволить в Греции и Азии, но не в Италии.
– Римляне! – начал свою речь Сулла накануне отплытия. – Я не оговорился, называя так всех вас. Хотя в строю стоят и греки, и испанцы, и прочие народы – все вы после войны получите римское гражданство. Каждому дадут надел земли в Италии или в одной из римских провинций, чтобы вы могли достойно встретить старость. Но это все, что я могу обещать. Заранее предупреждаю: не рассчитывайте на богатую добычу – вам будет принадлежать лишь то, что захватите на поле боя. Я запрещаю притеснять и грабить римлян или союзников. Топор ликтора ждет каждого, на кого пожалуется мирный римлянин. Возможно, придется сократить ваше жалование. Я не хочу скрывать, что единственный источник поступления денег – это провинция Азия. Она разорена Митридатом и Фимбрией; едва ли Лукуллу удастся собрать налоги и недоимки за прошлые годы. В остальном – все как обычно: противник превосходит нас в несколько раз, но с нами удача и умение побеждать. Вашу силу и доблесть узнали Греция и Азия, настал черед показать их Риму.
Луций Сулла был уверен, что некоторые слова его речи вряд ли понравятся легионерам, но обманывать их он не мог. Проконсул всегда заботился о воинах, как о собственных детях, и полагал, что вправе рассчитывать на их преданность. Однако реакция легионеров была неожиданной даже для Суллы Счастливого. Воины единодушно принесли личную клятву своему военачальнику. Они предоставили ему право распоряжаться не только их жизнью и судьбой, но также имуществом. Едва Сулла намекнул на будущие денежные затруднения, как легионеры начали сбор пожертвований на предстоящий поход; каждый нес полководцу свои сбережения. Несли не только римляне, но и греческие наемники и даже набранные Лукуллом киликийские пираты.
Растроганный Сулла долго благодарил легионеров, но от их денег отказался. Казна пока еще была полна греческих сокровищ, нетронутыми лежали и две тысячи талантов, полученные от Митридата.
Сулла высадился в Италии с войском около сорока тысяч человек. Общая численность армий его противников составляла примерно двести тысяч.
Удача не покинула Суллу Счастливого и на родине. Крупнейший италийский порт Брундизий без сопротивления открыл ему ворота. В благодарность за этот поступок Сулла освободил жителей Брундизия от податей. Здесь же проконсул получил известие, что его злейший враг Цинна убит собственными легионерами.
Слухи о высадке Суллы быстро разлетелись по стране, со всей Италии к нему начали стекаться сторонники. Одним из первых пришел Квинт Метелл Пий, бежавший из Африки и до сих пор скрывавшийся с преданными людьми в горах Лигурии. Рад был Сулла и переходу на его сторону Луция Филиппа, бывшего ранее консулом. Он поручил консуляру отвоевать остров Сардинию и заняться там сбором продовольствия для своего войска. Вслед за Луцием Филиппом в лагерь Суллы потянулись и другие знатные марианцы: Квинт Лукреций Офелла, Публий Корнелий Цетег, Гай Веррес.
Но наибольшее удовольствие Суллы вызвал приход двадцатитрехлетнего Гнея Помпея. Юноша находился на службе у Цинны и пользовался личным расположением консула Карбона.
Помпей оставил войско популяров и отправился в Пицен, как только узнал о высадке Суллы в Брундизии.
В этой области семья Помпеев владела огромными земельными участками и оказывала большое влияние на жизнь края. Население Пицена, состоящее в основном из старых римских граждан, было недовольно действиями Мария, Цинны и Карбона, которые раздавали почетное римское гражданство всем италийским народам. Поэтому Помпей без особого труда набрал три легиона и захватил большой город Ауксим.
Вести о восстании в Пицене дошли до Рима; против Помпея выступили сразу три войска под началом Каррины, Целия и Брута. Они решили окружить мятежный край с трех сторон, но Помпей оказался проворнее своих врагов. Улучив момент, он напал на Брута. Пренебрегая опасностью, юноша первым вступил в бой с галльской конницей. Ему удалось поразить дротиком начальника вражеских всадников, что привело к панике в рядах Брута и всеобщему бегству.
Между Карриной и Целием начался раздор, и они вслед за Брутом покинули Пицен. Помпей же приобрел немалую славу и во главе трех легионов явился в лагерь Суллы.
Увидев приближающегося Помпея, Сулла спешился и пошел навстречу. Юноша соскочил с коня.
– Приветствую тебя, Луций Сулла Счастливый император! – в волнении воскликнул он.
– Привет и тебе, Гней Помпей император!
Под одобрительные возгласы обоих войск Сулла обнял юношу.
Обычно легионеры привыкли видеть своего проконсула холодным и сосредоточенным, но прибытие в лагерь легионов Помпея совершенно преобразили сурового любимца Афродиты. Он много шутил, улыбался, подбадривал своих легионеров обещанием скорой победы и каждому ставил в пример мужество Помпея. Не миновала сия участь и Марка Красса.