Поляки и литовцы в армии Наполеона

Графиня Валевская

Эта женщина, пожалуй, самое известное оружие в борьбе за независимость Польши. Другое дело – не самое действенное, потому что Наполеон привык пользоваться женской красотой, но голову терял ненадолго; разве что, в пору юности своей – от страсти к умудренной опытом Жозефине Богарне.

Мы не найдем в биографии Ганнибала, посвятившего жизнь борьбе с Римом, ни одной женщины; Наполеон не таков, он успевал заниматься всем: и войной, и политикой, и любовью. Можно восхищаться исключительным разнообразием интересов Наполеона… Впрочем, если браться сразу за все, то неизбежно в каком‑то деле проявляются результаты недосмотра, и в войне у гениального корсиканца гораздо больше просчетов, чем у гениального пунийца – при том, что ресурсы и возможности были явно не в пользу последнего. Однако вернемся к теме…

Польки понравились Наполеону. На балу в Варшаве он не смог сдержать своего восторга, и обращаясь к Талейрану, громко воскликнул:

– Сколько хорошеньких женщин!

«Император, как и офицеры, отдавал должное красоте полек, – рассказывает герцог де Ровиго. – Он не мог устоять перед чарами одной из них, любил ее нежно, и, в свою очередь, также был любим ею. Ей воздавали почтение вследствие ее победы, осуществившей ее желания и гордость сердца. Когда на императора обрушились удары судьбы, ее любовь и нежность не испугались опасности, и только она одна осталась ему верной подругой».

Эта одна была молодой графиней Марией Валевской.

«Она была так восхитительна, что напоминала собой головку Грёза. Ее глаза, рот и зубы были прелестны, ее улыбка была так пленительна, взгляд так кроток, а вся она была так обворожительна, что никто и не замечал неправильности черт ее лица. Выйдя замуж шестнадцати лет за семидесятилетнего старика, которого никто никогда не видел, она занимала в свете положение молодой вдовы, ее молодость давала повод к многочисленным пересудам, и если Наполеон был ее последним любовником, то, по общему убеждению, он не был первым», – так характеризует графиня Потоцкая избранницу Наполеона. Светская львица не упускает случая в своих мемуарах передать многочисленные сплетни, которые являются непременными спутниками, когда речь идет о любовном приключении великого человека.

В рассказах Потоцкой чувствуется и элемент некой зависти, проявившийся в стремлении унизить даму сердца императора:

«Когда Наполеон выразил желание прибавить к числу своих побед и польку, ему была выбрана как раз такая, какая для этого и требовалась, а именно – прелестная и глупая».

Тем не менее, Потоцкая, даже помимо своей воли, указывает на благородные черты Валевской, которая отказалась от подарка в виде бриллиантовых украшений. Связь императора с польской графиней была нечто большее, чем многочисленные интрижки истосковавшихся по женской ласке французских офицеров с благосклонно принимавшими их ухаживания польскими дамами. «Но то время, накладывая на все свой отпечаток, – пишет польская мемуаристка, – придало и этой так легко начавшейся связи оттенок постоянства и бескорыстия, которые совершенно сгладили неприятное впечатление от их первой встречи и поставили графиню Валевскую в ряду интересных людей эпохи».

Немудрено, что красота полек соблазнила французского императора. Ею восхищается и русский офицер И. Лажечников, пришедший в Польшу в 1813 г. вслед за бегущей наполеоновской армией:

«Как прелестна полька! Покоится ли на роскошном диване: это Венера, ласкающая дитя любви на коленах своих, окруженная Играми, Смехами и Негой, в час, когда ожидает к себе величественного Марса или нежного Адониса! Кружится ли в мазурке: это милая Флора, играющая с Зефиром! Собирает ли милостыню для бедных, скрывая род и прелести свои под флером скромности: это существо, которому в древние времена вознесли бы алтари! Полька одевается прелестно. Стан ее – стан нимфы: Купидон во младенчестве своем мог бы окружить его ручонками своими. Посмотрите на ножку ее: она вылита по форме ноги медицейской Венеры; она обута Грациями! Каждое движение польки есть жизнь, каждое изъяснение ее – душа! Никто скорее ее не оживит скучного общества, никто, конечно, скорее не воскресит мертвых чувствований нелюдима и не образует по‑своему сердца каждого мужчины. Пустите в круг живых полек молодого человека, вышедшего из рук природы неловким, необразованным, холодным к изящному, – и вы увидите, как он переменится в школе сей, вы увидите, как развернутся в нем ум, дарования и чувства! Нередко случалось, что ненавистник мрачных лесов Польши оставался умирать под тенью липы, осеняющей дом какой‑нибудь милой сарматки…

Вот портрет польки, наскоро снятый с природы! Жалею, что должен его испортить, сказав то, что я слышал о нравственности их. Я повторю здесь чужие слова, собственных моих замечаний на сей предмет не успел я еще сделать.

Польки воспитываются для общества, а не для домашней жизни, не для супруга. Кажется, их образуют для того только, чтобы блистать в большом кругу, водить за собой толпу поклонников и греметь наружными достоинствами. Делать счастье одного есть удел немногих из них. Ветреность, непостоянство суть отличительный их характер. Нигде нет столько разводов, как в Польше. Сколько здесь женщин, которые, разведясь с двумя мужьями, выходили за третьего; сколько таких, которые новыми супругами куплены у старых за высокую цену!..»

Мария Лончиньская родилась в 1786 г. в многодетной семье польского дворянина, который рано умер, оставив вдове шестеро детей различного возраста. Большинство историков объясняют вступление юной Марии в брак с вчетверо старшим ее графом Анастазием Колонна‑Валевским беспросветной бедностью семьи. Версия вполне логичная, но польский биограф Марии Валевской – Мариан Брандыс – утверждает, что до нищеты семье Лончиньских было столь же далеко, как от Варшавы до ближайшей звезды:

«Сохранившиеся ипотечные книги показывают, что владения Лончиньских, состоящие из Кернози и деревень Керноска, Соколов и Чернев, оценивались в 1806 году в 760 000 флоринов. Весьма значительная сумма по тем временам. Причем это были благополучные владения, в минимальной степени отягощенные долгами. Мария принесла мужу в приданое 100000 флоринов наличными. Стало быть, Валевский со своими обширными, но заложенными латифундиями был для Лончиньских не бог весть какой партией».

Брандыс намекает, что причина неравного брака может быть в том, что первенец у Марии родился слишком скоро – самое большее, спустя шесть месяцев после бракосочетания. Впрочем, не будем слишком категоричны в утверждении ранней порочности польской героини, так как и Брандыс не слишком углубляется в свое предположение.

Тем не менее, супруги были вполне довольны друг другом. Мария в письме к своей подруге превозносит «доброту, вежливость и такт» мужа. А граф Анастазий Валевский, в свою очередь, бесконечно благодарен теще, пани Эве Лончиньской, за то, что «удостоив его руки своей чудесной дочери… сделала его счастливейшим человеком».

Сцену первой встречи Наполеона и Марии М. Брандыс передает устами французского историка‑наполеоноведа Фредерика Массона. Единственное, что возмутило польского историка: встреча могла состояться в Блоне, либо Яблонной, но не в Броне:

«1 января 1807 года император, возвращаясь из Пултуска в Варшаву, останавливается на миг, чтобы сменить коней у ворот города Броне (!). Народ ожидает там освободителя Польши. Восторженная, кричащая толпа, заметив императорскую карету, бросается к ней. Карета останавливается. Генерал Дюрок вылезает и прокладывает себе дорогу к почтовой конторе. Входя туда, он слышит отчаянные крики, видит простертые в мольбе руки, женский голос обращается к нему по‑французски: „О, сударь, вызволите нас отсюда и сделайте так, чтобы я могла увидеть его хоть бы минуту!“ Дюрок останавливается: это две светские дамы, затерявшиеся в толпе крестьян и ремесленников. Одна из них, именно та, что обратилась к нему, кажется ребенком: блондинка с большими глазами, мягкими и наивными, полными благоговения. Ее нежная кожа, по розовому оттенку напоминающая чайную розу, алеет от смущения. Невысокого роста, но чудесно сложенная, гибкая и округлая, она само обаяние. Одета очень просто. На голове ажурная шляпа с черной вуалью. Дюрок уловил все с одного взгляда; он высвобождает обеих женщин и, предложив руку блондинке, подводит ее к дверце кареты. „Ваше величество, – говорит он Наполеону, – взгляните на ту, которая ради вас подвергала себя опасности быть раздавленной в толпе“. Наполеон снимает шляпу и, наклонившись к даме, заговаривает с нею, но она, потеряв голову от обуревающих ее чувств, восторженно восклицает, не дав ему докончить. „Приветствую вас, тысячекратно благословенный, на нашей земле, – восклицает она. – Что бы мы ни сделали, ничто не может должным образом выразить наших чувств, которые мы питаем к вашей особе, и нашей радости, которую мы испытываем, видя, как вы вступаете в пределы нашей родины, которая ждет вас, дабы восстать из праха!“ В то время как она задыхающимся голосом произносит эти слова, Наполеон внимательно вглядывается в нее. Он берет находившийся в карете букет цветов и подает ей. „Сохраните его, мадам, как свидетельство моих добрых намерений. Надеюсь, что мы увидимся скоро в Варшаве, где я хотел бы услышать признательность из ваших уст“. Дюрок возвращается на свое место рядом с императором; карета быстро удаляется, какое‑то время еще видна помахивающая императорская треуголка».

Мимолетное знакомство с Наполеоном произвело на Марию неизгладимое впечатление, по крайней мере, так описывает ее состояние Ф. Массон:

«Проводив взглядом императорскую карету, она долго стоит на месте, как зачарованная. Чтобы заставить ее очнуться, подруге пришлось окликнуть ее, толкнуть ее. Она старательно заворачивает тогда в батистовый платок букет, который поднес ей император, садится в карету и возвращается к себе только поздно ночью».

Как ни странно, восторженная блондинка запала в душу Наполеона, и он страстно желал увидеть ее вновь. Поскольку Наполеон всегда привык получать желаемое, то их мимолетное знакомство было обречено на продолжение.

В январе 1807 г. в Варшаве состоялся бал с участием Наполеона; случайно или нет, но присутствовала на празднике и Мария Валевская. Французский император не сводил с нее глаз, но чем больше наблюдал Наполеон за своей мечтой, тем мрачнее становилось его лицо. Оказалось, что томная блондинка с изумительной фигурой безумно понравилась не только ему одному. Генерал Бертран и адъютант князя Невшательского – Луи де Перигор, не замечая мечущего молнии взгляда императора, вели упорную осаду крепости под названием Мария Валевская. На острове Святой Елены за несколько недель до смерти, Наполеон со смехом поведает эпизод на балу своему верному генералу Монтолону:

«Нисколько не подозревая, что я имею виды на мадам Валевскую, оба наперегонки ухаживали за нею. Несколько раз они переходили мне дорогу, особенно Луи де Перигор. Под конец это мне надоело, и я сказал Бертье, чтобы тот немедленно отправил своего адъютанта Перигора за сведениями о шестом корпусе, действующем на реке Пассарга. Я полагал, что Бертран окажется умнее, но того свели с ума глаза мадам Валевской. Он не отходил от нее ни на шаг, а во время ужина прислонился к подлокотнику ее кресла так, что его эполеты терлись об ее бело‑розовую спину, которой я восхищался. Раздраженный до крайности, я хватаю его за руку, подвожу к окну и даю приказ немедленно отправиться в штаб‑квартиру принца Жерома и доставить мне донесение, как идут осадные работы под Бреслау. Не успел еще бедняга уехать, как я пожалел, что поддался дурному настроению. Я наверняка вернул бы его, но подумал, что присутствие Бертрана при Жероме может быть мне полезным».

Часто приходится читать, что в ответ на приглашение на танец, поступившее от императора, Мария Валевская ответила: «Я не танцую». Но это уже чрезвычайно глупая выдумка, не имеющая ничего общего с реальностью. Отказать в танце Наполеону – это, по меньшей мере, невежливо, а по большому счету, признак идиотизма, которого мы в пани Валевской не находим.

«На другой день после бала я был удивлен необычным возбуждением императора, – рассказывает его камердинер Констан. – Он вставал, ходил, садился, снова вставал, мне казалось, что я так и не закончу его туалет». Наконец Наполеон принялся писать Марии Валевской письма.

Первое письмо, которое улетело к польской графине вместе с букетом цветов, более походило на приказ, чем на объяснение в любви:

«Я видел только Вас, восхищался только Вами, жажду только Вас. Пусть быстрый ответ погасит жар нетерпения… Н.»

В это время Наполеон находится на вершине своего могущества, подобным тоном он разговаривает с европейскими монархами, но только маленькая обворожительная полячка отказывается подчиняться приказам самого важного в Европе человека. Послание императора осталось без ответа. Недоуменный Наполеон строчит новое письмо и прилагает к нему очередной букет. Привыкший повелевать, император превращается в обычного просителя, причем, довольно жалкого:

«Неужели я не понравился Вам? Мне кажется, я имел право ожидать обратного. Неужели я ошибался? Ваш интерес как будто уменьшается по мере того, как растет мой. Вы разрушили мой покой. Прошу вас, уделите немного радости бедному сердцу, готовому Вас обожать. Неужели так трудно послать ответ? Вы должны мне уже два… Н.»

Как приказ, так и просьба, не удостоились ответа. В третьем письме изворотливый Корсиканец принимается за шантаж:

«Бывают минуты, когда слишком большое возбуждение гнетет, вот как сейчас. Как же утолить потребность влюбленного сердца, которое хотело бы кинуться к Вашим ногам, но которое сдерживает груз высших соображений, парализующих самые страстные желания. О, если бы Вы захотели! Только Вы можете устранить препятствия, которые нас разделяют. Мой друг Дюрок все уладит. О прибудьте, прибудьте! Все ваши желания будут исполнены. Ваша родина будет мне дороже, когда Вы сжалитесь над моим бедным сердцем. Н.»

Как истинная патриотка – Мария Валевская – не могла оставить без ответа многообещающую фразу: «Ваша родина будет мне дороже…».

Вольность нравов тех времен позволяла Марии Валевской некоторые шалости, тем более, к измене ее склоняла вся Польша. Наблюдая, как при взгляде на молодую графиню вожделенным огнем загорались глаза Наполеона, поляки дружно принялись толкать Марию в постель Корсиканца, и даже ее собственный муж уговаривал молодую супругу быть вежливее с императором.

Наконец, на правительственном уровне было решено уложить Марию в постель Наполеона. Депутаты прислали графине письмо, в котором были строки, оправдывающие измену:

«Будучи мужчиной, Вы, сударыня, пожертвовали бы своей жизнью ради честного и правого дела во имя родины. Будучи женщиной, Вы не можете служить ей таким образом, Ваша природа не позволяет этого. Но существуют другие жертвы, которые Вы можете принести и к которым Вы должны себя принудить, даже если они Вам неприязненны».

Итак, Мария, уступая всеобщему желанию соотечественников, отправляется на первое свидание с человеком, от которого зависела судьба Польши. Первая ее попытка была позорно провалена, уж слишком великую ношу на нее возложили поляки. Как только молодая женщина оказалась наедине с Наполеоном, она, по рассказу Массона, «вскрикивает, вскакивает, хочет бежать, ее душат рыдания. Эти слова являют ей вдруг весь ужас, всю заурядность, всю позорность поступка, который она должна совершить. Он стоит удивленный. Впервые встречается он с такой реакцией…»

Если б Наполеон в это время овладел Марией, это явилось бы самым настоящим изнасилованием. А силой император привык брать города и государства, но не женщин. На этот раз Наполеону удается быть великодушным, а Марии получилось уйти после общения с ним столь же верной своему престарелому мужу, как и до визита.

«Осуши слезы, моя сладкая трепетная голубка, и ступай отдыхать, – слышит молодая графиня на прощание. – Не бойся больше орла, он не применит к тебе никакой иной силы, кроме страстной любви, а прежде всего он хочет завоевать твое сердце. Потом ты полюбишь его, он будет для тебя всем – понимаешь, всем!»

Между тем, добрейший император французов вырвал у нее обещание повторить свой визит завтра. Потерявший голову Наполеон не довольствуется обещанием, и пишет новое письмо вслед уехавшей Марии. К посланию прилагается великолепная брошь, украшенная бриллиантами. Графиня Валевская вернула драгоценность императору, избавившись таким поступком от подозрений в меркантильности и заслужив уважение поляков всех последующих поколений.

На следующий день карета императора прибывает за ней, у Марии нет ни единого шанса отказаться. Наполеон был хмур и озабочен, предыдущий галантный кавалер остался во вчерашнем дне. Брандыс передает сведения из разных источников о том, что происходило далее:

«Постепенно он приходит в сильное возбуждение, гнев, не то настоящий, не то наигранный, ударяет ему в голову: «Я хочу! Ты хорошо слышишь это слово? Я хочу заставить тебя, чтобы ты полюбила меня. Я вернул к жизни имя твоей родины, она теперь существует благодаря мне. Я сделаю больше. Но знай, как эти часы, которые я держу в руке и которые разбиваю сейчас на твоих глазах, – имя ее сгинет вместе со всеми твоими надеждами, если ты доведешь меня до крайности, отталкивая мое сердце и отказывая мне в своем».

Она цепенеет от его ярости, теряет сознание. «Глаза его разили меня, – цитирует дословно записки своей прабабки граф Орнано. – Мне казалось, что я вижу страшный сон, всей силой воли я хотела очнуться, но хищность его взгляда приковала меня. Я слышала стук его каблуков, бьющих в несчастные часы. Я вжалась в угол дивана… холодный пот струился по мне, я дрожала…»

«…бедная женщина падает на пол… – заканчивает эту сцену Массон. – А когда приходит в себя, она уже не принадлежит себе. Он рядом с нею и отирает слезы, которые капля за каплей текут из ее глаз».

Вот, значит, как все свершилось: с простого насилия начался один из знаменитейших романов истории!»

С тех пор графиня Валевская каждый вечер приезжала во дворец Наполеона и терпеливо ожидала награды, обещанной за свои ласки – независимости Польши.

Слухи о том, что Наполеон неплохо устроился в Варшаве, достигли Жозефины. Встревоженная креолка порывается приехать к нему; она почувствовала соперницу, равных которой еще не было. Но слишком поздно. В по‑прежнему нежных письмах Наполеон рассказывает Жозефине о собственной непомерной занятости, о грязных польских дорогах, скверной поре года, и вообще о том, что здешний климат ей совсем не подойдет.

В то же время Бонапарт никому не прощает даже мечтательного взгляда в сторону его «польской жены». Баварский принц Людвиг Август Виттельсбах принадлежал к числу недальновидных поклонников пани Валевской. Кто‑то из окружения Наполеона тут же настоятельно посоветовал принцу упаковывать чемоданы; и немец поспешил убраться из столицы герцогства Варшавского, хотя государственные интересы требовали его нахождения подле императора.

Наполеон использовал Марию не только как любовницу, но и как шпионку; причем, как описывает Массон, весьма хитроумно:

«И совершенно внезапно, – приводя этим в полнейшее замешательство свою собеседницу, – он переходит к салонным сплетням, ко всяким историйкам, к пикантным анекдотам. Он хочет, чтобы она рассказывала ему о частной жизни каждого, с кем он встречается. Его любопытство ненасытимо и распространяется на самые мелкие подробности. Везде, где бы он ни был, – а здесь, где на карту поставлены такие важные интересы, особенно, – он этим способом составляет себе мнение о правящем классе.

Из всей совокупности этих мелких фактов, – которые запечатлеваются у него в памяти и до которых он так жаден, что удивляет своей осведомленностью слушающую его женщину, – он делает свои выводы, и она замечает тогда, что сама же дала ему в руки оружие против себя самой; она протестует, она возмущается его выводами, и стычка кончается тем, что он, похлопывая ее по щеке, говорит ей: «Моя милая Мария, ты достойна быть спартанкой и иметь отечество».»

В апреле 1807 г. Наполеон сделал местом своего пребывания прусский замок Финкенштейн; почти вслед за ним здесь появляется и графиня Валевская. Из этого замка управлялась Европа, Финкенштейн стал ее сердцем, но польская графиня остается не причастной ко всему этому организму. Хотя ей и приписывают некоторые политические интриги, Мария ведет затворнический образ жизни и фактически ни с кем не общается, кроме Наполеона. Графиня пыталась скрыть свое моральное падение от всего мира и потому за несколько недель своего здесь проживания не переступала порог апартаментов Наполеона никогда.

«Император приказал приготовить помещение рядом с его покоями, – вспоминает камердинер Констан. – Мадам В. поселилась там и уже не покидала замка в Финкенштейне, тем более что ее старый муж, оскорбленный в своем достоинстве и в своих чувствах, не хотел принять под свой кров женщину, которая его оставила. Все три недели пребывания императора в Финкенштейне жила с ним мадам В…Все это время она проявляла самую возвышенную и бескорыстную привязанность к императору. Наполеон как будто, со своей стороны, понимал эту ангельскую женщину; ее поведение, полное доброты и самоотверженности, оставило во мне неизгладимое воспоминание. Обедали они обычно вдвоем, так что я был свидетелем их бесед – живого и возбужденного разговора императора и нежного и меланхоличного мадам В…В отсутствие Наполеона мадам В. проводила время в одиночестве, читая или же наблюдая из‑за занавесок за парадами и военными учениями, проводимыми императором. Такой же, как поведение, была и ее жизнь, размеренная и всегда одинаковая…»

Как пишет Брандыс, «то, что в Варшаве императору могло казаться только мимолетной страстью, в Финкенштейне приобрело черты прочной связи». Мы не знаем, насколько долг перед Польшей переродился у Марии в сердечную привязанность, но, покидая Финкенштейн, она подарила Наполеону кольцо с надписью: «Если перестанешь меня любить, не забудь, что я тебя люблю».

Потом графиня Валевская колесит за Наполеоном по всей Европе: в начале 1808 г. она гуляет с переодетым до неузнаваемости Наполеоном по парижским улицам; в 1809 г. Валевская посещает Шенбрунн под Веной – то была летняя резиденция австрийских императоров, которую Наполеон по праву победителя сделал своей временной главной квартирой; поляки встречают свою знаменитую соотечественницу в венском театре.

Во время пребывания в австрийской столице Валевская забеременела. Для Наполеона это событие имело величайшее значение. Дело в том, что у них с Жозефиной так и не появилось детей. Изворотливая креолка обвиняла в сложившейся ситуации Наполеона, однако маленькая польская графиня убедила императора и всех сомневающихся, что с деторождением у него все в порядке.

Беременность Марии заставила Наполеона позаботиться о наследнике… Увы! Не о том, что носила под сердцем Мария, а о другом…, который должен родиться от другой. Наследник должен иметь древнюю родословную, являться представителем правящей европейской династии. Ведь сыну Наполеона (по замыслу самого Бонапарта) предстояло править Европой, и его должны признать законным монархом все народы. Сын от жены польского графа совсем не подходил для великой исторической роли. А потому, Наполеон, после развода с безутешной Жозефиной, взял в жены дочь недавно побитого им австрийского императора. Пока Наполеон был занят хлопотами, связанными с предстоящей женитьбой на эрцгерцогине Марии‑Луизе (практичный Корсиканец даже выбрал невесту с одинаковым именем, чтобы не путаться в постели), другая Мария отправилась рожать незаконного отпрыска Наполеона в родовое имение престарелого мужа – Валевицы.

Подобное благоразумие стоило Наполеону многих душевных мук; правнук Марии Валевской – граф Орнано – утверждает, что сразу после того, как Мария призналась в беременности, «император чуть было не предложил ей корону».