Варяжские гнезда

УБИТ ИЛИ ЖИВ?

Переночевав в городе, Вадим рано поутру отправился верхом к городку Нордериха, надеясь увидеть свою возлюбленную. Он уже выехал в поле, когда издали увидел несущегося навстречу так же, как он, одинокого всадника. Взглянув на него, он тотчас узнал Балту. Обнажив меч, он поскакал к нему.

– Давно я ждал тебя! – воскликнул он.

– И я тебя тоже! – отвечал Балта. – Сегодня покончим.

– Я готов!

Мечи скрестились. Удар сыпался за ударом, но броня витязей не давала себя пробить и только тупила мечи. На легкие царапины воины не обращали внимания. Наконец Вадиму удалось ударить своего противника по правой руке выше локтя, поперек недавно зажившей раны. Но гот подхватил меч левой рукой.

– Ловко, – сказал он. – По ее следам ударил. Но я и левой рукой сражаться умею. Не оставлю без оплаты эту двойную отметку на моем теле и не дам так хорошо бьющим рукам соединиться в пожатии взаимной любви... Живой отсюда не уйдешь.

Опять скрестились мечи, опять посыпались удары. Оба воина уже получили несколько глубоких ран, но продолжали держаться на конях и биться с отчаянием. Наконец Балта зашатался и грузно свалился с коня на землю.

Вадим соскочил с поднятым ножом, вложив меч в ножны.

– Дядя Драгомир, – сказал он мысленно, – прости меня, но не сбудется твое предсказание. Я его убью.

Но в это время красные и зеленые круги заходили у него в глазах, рука задрожала, и он упал рядом со своим противником.

Над ним стоял высокий старик в белой одежде с длинной седой бородой и рассыпанными по плечам белыми волосами. Это был не Драгомир, но молодому воину казалось, что он его много раз уже видел.

– Ты кто? – спросил он незнакомца.

– Я вещий Богучар.

О Богучаре, волхве, жившем на Дону лет двести перед тем, Вадим слыхал много раз. Как же это он мог его видеть?

– Я умер? – догадался он.

– Нет! Ты жив, и твой противник тоже жив. Предсказание было не обманно. Оба вы еще долго проживете и ни один из вас другого не убьет. Восстань и иди.

И Вадим встал и пошел. От ран не осталось ни следов, ни боли. Вокруг него собралась многочисленная рать. Были готы, были славяне, были так же (в меньшем числе) персы, евреи, греки, даже команы и хозары. Все провозглашали Вадима своим царем. Подвели к нему белого коня с раззолоченной сбруей. На другом таком же коне подъехала Фригг и поехала рядом с ним. На голове ее, на распущенных, длинных соломенного цвета волосах, был золотой венец с камнями самоцветными. Одежда ее была выткана из тончайших серебряных нитей и обшита мехом, белым как снег. Все тронулись в путь. Шли степями и лесами, строили городки и городища. Сражались с народами неизвестных язычников, с другими вели дружбу и заключали союзы. Вадим чувствовал, что это не сон. Сны такие ясные не бывают. Сыновей его и Фригг разные народы провозглашают своими царями. Наконец, пришли к стране, где множество озер среди высоких каменных гор, поросших древними елями и соснами. А среди озерных стран обширное море. Зимой вся земля покрывается снегом, и солнце едва поднимается над землей на несколько коротких часов. По морю плавают льды, которые ветром прибиваются к берегу. Летом же солнце почти не сходит с небосклона, и заря утренняя сменяет зарю вечернюю. И летом в белые ночи, и зимой среди мрака и плавающих льдов по морю бегут на всех парусах корабли, управляемые сподвижниками Вадима, и завоевывают племена озерных стран. И все это Вадима нисколько не удивляет. Ему кажется, что он давно уже живет так и давно вместе с дорогой Фригг царствует над народами.

Но вдруг видения изменяются. Является опять Богучар, берет Вадима на руки и они вместе отделяются от земли и улетают далеко-далеко в беспредельность. Во все стороны одна бездонная пропасть, наполненная туманами. Среди бездны бьет ключ живой воды, и из него текут двенадцать рек. Среди туманной бездны встает и несется неведомо куда великан. Вот подо льдом появляется гробница. Крышка от гроба поднимается и из него выходит отец Вадима – старый вождь сарматский Борис Бурый. Он подает Вадиму меч и говорит:

– Рази великана и детей его. Они злодеи. От них и холод, и мрак в мире. И вот два славных витязя тебе в помощь. Да будут они тебе родными братьями.

И из-под ледяной горы вышли два богатыря в золотой броне с мечами в руках. И трижды поменялись мечами Вадим и два богатыря. Затем они бросились на старшего великана и убили его. Тело его полетело в бездну. Кровь его залила землю и образовала реки и моря, мышцы превратились в землю, на которой выросли деревья, кустарники и травы; из костей воздвигнулись скалы, из зубов и обломков челюсти получились камни. Дети великана были живыми сброшены в бездну.

Много войн, много битв выдерживают храбрые витязи. За битвой следует пир, на котором вино и мед льются рекой, и красивые девы прислуживают за столами пирующих. Все они молоды, сильны и храбры. Слабых и трусов они сталкивают в бездну, где их пожирает злая ведьма. Но великаны, сброшенные в бездну, рвутся на волю. Они заставляют дуть холодные ветры, покрывающие землю льдом. Ни солнца, ли луны, ни звезд не видно. Снег валит выше домов и выше сосен высоких. Море замерзает. Мерзнут люди, звери, птицы, гибнут деревья. Великаны вырываются из бездны. Вперед они пускают волка, столь огромного, что когда он зевает, верхняя его челюсть касается неба, а нижняя опускается в преисподнюю. Одним глотком он пожирает солнце, затем бросается на луну и проглатывает ее. С оскаленными зубами он нападает на Вадима и богатырей, товарищей его. Витязи видят, что им нет спасения. Но вот радуга, по которой лезли великаны, обрушивается, и они летят в бездну. Новое солнце, новая луна восходят на небе. Богатыри, товарищи Вадима, раздирают волку пасть до ушей и разбивают челюсти. Но сам Вадим не может встать. Ни руки, ни ноги не действуют, а над ним все еще стоит, хоть искалеченное, но злобно на него глядящее чудовище. Перед ним же в облаках прекрасный юноша весь в сиянии блестящих лучей является и тихо спускается на землю[10]. Волк исчезает.

На его месте стоят Драгомир и Богучар, и говорят беспомощно распростертому на земле витязю:

– Много раз тебя еще посетят духи добра и истины, и много раз ты услышишь слова правды. Верь им! Избегнешь многих грехов и бед. Зачем слыть богом, когда суждено быть великим человеком.

– Что же я? Убит или жив? – кричал Вадим в бреду.

ВИЛЛЕРИХ

– Тише! Он зашевелился! Кажется, он просыпается. Он спал хорошо! Опасность, кажется, миновала!

Так говорил под ухом Вадима нежный голос девы, или мальчика на искаженном греческом языке, с трудом подыскивая слова. На это предупреждение последовал ответ по-гречески же, с сильно еврейским выговором. Говорил старческий голос:

– Равви Исаак бень-Невфалим придет, обрадуется. Он так и говорил, что в эту ночь надо ждать перелома болезни. Воспаление мозга исчезнет. Он спасен. Хвала Элоиму, мы с тобой да с Сарочкой спасли молодца из когтей смерти. И ты молодчина, Виллерих. Такой юный воин, и так ухаживать умеешь за больными.

– На войне бывал, поневоле привык! – отвечал мягкий голос.

Вадим открыл глаза. Он был в полутемной комнате, в постели под теплым шерстяным одеялом. Голова была обвязана. Правую ногу он не мог передвинуть без жгучей боли. Все тело ныло, как избитое и изрезанное.

– Где я? – спросил он. – Я жив? Я не убит? Меня волк не съел?

– Успокойся, сын Фредлава, – сказал ему старик. – Ты у друзей. Потом все узнаешь. Теперь тебе вредно говорить.

– Бень-Охозия! – воскликнул больной.

– Конечно! – улыбнулся старик. – Ты в Танаисе, у старого Елеазара, и он тебя выпустит только совершенно здорового. Избил тебя твой противник, но и ты его не пощадил. Умирающего взял к себе один из наших воинов. Долго не в состоянии он будет вонзить копье и ударить мечем.

– Ты не один был сейчас? – спросил раненый.

– Да! Часто приходит тебя проведать мальчик гот Виллерх. Он служит на стоящем у пристани корабле и знает тебя и твоих родных. Пока ты был в опасности, он не покидал тебя ни днем, ни ночью. Я и дочка моя Сара ходили за тобой, а врач наш, равви Исаак, посещал тебя дважды и трижды в день. Но не будь около нас этого юного гота, не знаю, как справились бы мы с твоей болезнью. Лекарство дает во время, не позволив песчинки лишней пересыпаться в часах, перевязку сделает с ловкостью, которой сам равви Исаак удивился, примочки на голове твоей держал, не давая им согреваться ни на мгновение; укладывал, переворачивал, накрывал тебя иногда по десяти раз в час. Будь такой юноша не гот, а еврей, я бы лучшего мужа моей Сарочке не пожелал. Ты на это не обижайся. Мы берем жен для сыновей, а мужей для дочерей только нашей веры. Вот он идет, ты его поблагодари.

Вадим взглянул на Виллериха и потрясенным голосом воскликнул:

– Фригг!

– Молчи, – сказала ему девушка по-готски. – Никто не знает, что я здесь. Отец ушел на Осеред-реку преследовать набежавших туда хонг-ниу. Мать меня считает в гостях на хуторе у старого Готтана и его дочерей. Я на корабле приплыла в город, как только узнала, что ты ранен.

– Кто тебе говорил?

– О битве твоей с Балтой говорили многие шедшие из города путники и плывущие вверх по реке корабельщики. Ты знаешь мою Фредегунду? Она любит расспрашивать и прохожих, и проезжих. Она мне сообщила печальное известие. Я сейчас отпросилась у матери к Гаттону и побыв у него день с дочерью его Кунегильдой и моей Фредегундой, отправилась на корабле вниз по реке. В этом же доме меня знают только как корабельного прислужника Виллериха. Кунегильда давно вернулась к отцу, но на другой день прислала мне корабль с корабельщиками и предоставила его в мое распоряжение.

– Милая, дорогая!

– Хотела я тебя везти в наш городок, – продолжала она, – но бень-Охозия и бень-Невфалим не позволили. Да и я скоро увидала, что ты в хороших руках. Эти евреи тебе жизнь спасли.

– Они говорят, что спасла меня ты! – сказал больной, ловя руку девушки.

– Оставь, – засмеялась она. – Где же это видано, чтобы воин целовал руку корабельного служки. Но теперь ты вне опасности. Я должна тебя покинуть.

– Я не позволю!

– Будь благоразумен, милый! – сказала Фригг. – Я не хочу, чтобы родители узнали, где я была. Время не пришло. Я твоя, твоей буду, но надо сладить с гордостью стариков, а, знаешь, луки гнутся из дерева осторожно и с терпением, а не выковываются молотом.

– Если ты уедешь, я опять заболею, мне хуже сделается, я умру! – начал уверять юноша.

– Ты тогда докажешь, что меня не любишь! – возразила девушка. – Вот тебе залог моей любви, но жди меня терпеливо. «Виллерих на своем корабле еще вернется в город», а пока до свидания.

И наклонившись к больному, она его горячо поцеловала. Две слезинки капнули ему на лицо.

– Не прощай, а до свиданья, – сказала она. – Верь преданности Виллериха и любви Фригг.

Вечером корабль старого Гаттона шел вверх по реке, увозя Фригг, переодевшуюся в женское платье, и верную Фредегунду, поверенную ее в тайне.

Выздоровление шло медленно. Лихорадка ослабевала. Сон из тревожного стал более спокойным. Раны заживали одна за другой. Больная нога все еще держала витязя в постели. Дочь Елеазара, юная Сара, и врач Исаак продолжали ухаживать за больным. Елеазар проводил у его постели все время, которое был свободен от безотлагательных дел.

Больной припоминал страшные сны, которые посещали его в разгар болезни и, лежа в постели, слагал их в звучные готские стихи. Когда же собиралась вокруг него семья хозяина, врач и иногда посещавшие дом гости, он охотно с ними разговаривал обо всем, но ничего не сообщал о бреде своего больного воображения.

Однажды он спросил Сару:

– Не говорил ли тебе Виллерих, в котором месяце опять придет его корабль?

Молодая еврейка вспыхнула. Румянец густо залил ее смуглые щеки, она потупила взоры и заговорила робким голосом, не находя слов для выражения мыслей на мало знакомом ей греческом языке.

– Нет! То есть говорил, что вероятно скоро. А долго стоят здесь не будут. Еще куда-то уйдут. Ты его семью знаешь?

– Знаю! Честная и благородная семья! – отвечал Вадим.

– Издалека ли? – спросила девушка.

– Издалека! – солгал больной.

– Какая вера у готов? – спросила Сара.

– Они многим идолам молятся, – объяснил ей Вадим, – но меня научил один славянский мудрец чтить Единого, Непостижимого, Всемогущего и Вездесущего, но учение о Нем мы держим втайне.

– Наши пророки из учения правды не делали тайны, – возразила девушка. – Книжники нам закон объясняют всенародно, чтобы всякий уразумел заповеди Господни. Но я не то у тебя спросить хотела. Во что Виллерих верует? Служит ли он идолам?

– У него не было такого учителя, какой был у меня! – сказал Вадим. – Но он многое знает из того, что я знаю, и не поклонится идолам, как это делает простой народ и даже вожди, не умеющие ни читать, ни писать. У нас ведь своих письмен нет. Да ты бы его обо всем сама расспросила.

– Спрашивала! – растерянно призналась девушка. – Но я не знаю по-готски, он не понимает по-еврейски. По-гречески я говорю плохо, а он еще того хуже. Едва слова связывает. Иначе хотела я его с законом и пророками ознакомить. Отец и врач говорили с ним раз и показывали свиток семидесяти толковников, писанный по-гречески. Как думаешь, может ли он уверовать?

– Не знаю! – улыбнулся Вадим. «Бедная девочка! – подумал он про себя. – Видно полюбила ты сердцем, да и нельзя ее не полюбить. Беда лишь в том, что не подозреваешь, кого ты полюбила. Мою возлюбленную за корабельщика считаешь. Не думал никогда я, что в любви мне соперником молодая еврейка явится. Бедная, велико будет твое разочарование. Но это Фриггны тайна, а не моя, и раскрывать истину я теперь еще не вправе».

О верованиях готов спрашивали Вадима и прочие собиравшиеся в доме евреи, и сам хозяин Елеазар. Но их видно занимал вопрос сам по себе, а не в связи с тем, может ли уверовать тот или другой гот. Ученик Драгомира своим взглядом на готских богов вполне удовлетворил понятиям Елеазара и его гостей. Но, подобно своему учителю он отстаивал необходимость скрывать от невежественной толпы главные тайны истинного учения, уверяя, что у неподготовленного к нему разум помутится. Возмущались они и мнимой необходимостью идолопоклонства для темных людей.

Старый равви Гур бень-Ахаз держался другого мнения. Ученик Садока, он не признавал духов, ни воскресения мертвых. Но и по его мнению, великий грех ложится на мудрецов, учащих народ не тому, во что они сами веруют. С особенным омерзением говорил он об обрядах греков и римлян, о школе разврата, представляемой воспеванием подвигов их богов и богинь, наконец о богохульном обычае обоготворения смертных. В этом соглашались с ним прочие присутствующие.

Долго затем в Танаисе Виллериха не видели, но в доме бень-Охозия каждую неделю являлась старая женщина под густым покрывалом и осведомлялась о здоровье больного. По выговору ее можно было догадаться, что она готка.

Наконец силы вернулись к раненому воину настолько, что он мог вставать. На больную ногу он не мог еще ступать, но опираясь на костыли, уже ходил по дому и саду. В это время опять приехала в город Фригг под видом Виллериха.

– Сердце тосковало, не зная ничего про тебя! – сказала она, бросаясь на шею своего друга. – Хотя я посылала сюда старую хуторянку Атанагунду, но ее известий для меня было слишком мало, а главное – я тебя не видела. Наконец ты встал! Скоро и совсем будешь здоров. Рвалась я, рвалась к тебе, но не было предлога, чтобы покинуть хоть на время дом родительский. Выздоравливай скорее. Если отец своей рукой не приведет меня к тебе, я убегу.

– Во время болезни, – сказал Вадим, – я видел тебя во многих дивных снах, где всегда ты была в чудесном блеске красоты и славы.

– Да! Но ты, видно, и много мрачных, ужасающих снов видел? – спросила девушка. – Ты метался и бредил так, что мне страшно становилось. Особенно часто грозил ты великанам вечных льдов и боролся с каким-то волком.

– Эту часть снов моих, страшных, неестественных, но упоительных в жуткости своей, я тебе сейчас расскажу. Они сами просятся в стихи, и стихами я их запомнил.

Долго он говорил, а Фригг слушала. Слушая, она бледнела, и дрожь пробегала по всем членам ее.

– Какие прекрасные стихи, – сказала она, – и какие ужасные картины.

– Не видишь ли в них сходство с природой, засыпающей зимой и пробуждающейся весной? Ты знаешь, что выше по нашим рекам зимы суровые и продолжительные. Снег подолгу покрывает землю. А еще дальше к северу должны быть именно такие страны, как те, которые я видел в горячечном бреду. Видел я их и в других снах. В них и ты постоянно была бок о бок со мной. То были сны великой славы, блистательных побед. Расскажу тебе и их. И в них те же страны снега и льда. Верю, что есть такие страны и что среди них ждет нас великая будущность. Это же говорил мне и дядя мой и учитель – вещий Драгомир.

С жадным вниманием слушала Фригг этот длинный рассказ. В заключение она обняла своего друга и с чувством сказала:

– Не надо мне ни царского достоинства, ни венца из золота и камней самоцветных, ни серебряной одежды. Буду я счастлива, пока ты со мной. Сегодня я тебя опять покидаю. Какое-то предчувствие говорит мне, что надо мне быть дома. До свидания под нашим кровом. Я твоя и ничьей иной быть не могу.

– А знаешь ли, что ты полонила сердце Сары? – спросил со смехом Вадим.

– Догадываюсь, – улыбнулась Фригг. – Но посуди сам. Ради тебя, могу ли я теперь открыть им, кто я. Пропадет без вести Виллерих. Бедная девочка осудит его, как легкомысленного юношу, забывшего о ней, или будет оплакивать, как убитого на войне. Поплачет и утешится. Да для нее и немыслим брак с язычником. А жаль ее. Славная она девочка. Но для этого края Виллерих перестанет существовать только, когда исчезнет из него Фригг.

БАЛТА МНИТ СЕБЯ ПОБЕДИТЕЛЕМ

Предчувствие внушало Фригг, что пора спешить домой. Издали, подъезжая к городку, она с отчаянием увидела, что над ним все небо было залито заревом пожара и что весь городок пылает в огне. Вокруг него горели и многие хутора керлей. Сторожевые огни были все зажжены.

– Корабельщики! – крикнула девушка. – Вскиньте весла, навалитесь, гребите скорее. Видите что у нас дома делается.

Вокруг городка происходила общая свалка. Сражались на берегу. Сражались на воде. Одни струги бежали вверх по реке. Другие их преследовали, осыпая друг друга градом стрел.

– Будем сражаться и мы! – воскликнула мужественная девушка. – Стрелять в разбойников! Фредегунда, подай мне лук и бери свой. Готы князя Нордериха, смелей на грабителей. Не давать им пощады!

С соседних двух лодок понесся рой острых, оперенных стрел. К счастью, никто не был ранен. Зарево пожара недостаточно освещало местность, чтобы можно было верно прицеливаться. Но на приблизившихся лодках Фригг с ужасом увидела готские одежды и готское вооружение.

– Разбойники! На кого напали? – крикнул кормщик с лодки Фригг.

Ответом был новый град стрел и возглас:

– Люди царя Дидериха и князя Гелимера! Бейте Нордериховских собак!

На городок напали не иноплеменники, не степные хищники, а свои готы, племени известного Дидериха.

Напавшие на Фригг две лодки настолько приблизились, что стрелы пролетали большей частью над самыми головами корабельщиков. Одному сбросили с головы шапку, другому стрела вонзилась в плечо. Но кормщик круто повернул и быстро удалился на веслах от преследователей. Стрелки же послали им еще стрел, поразивших несколько из их людей. В это же время подошла большая лодка. На ней был кормщиком Фастил, узнавший свою молодую хозяйку.

– Это ты, благороднейшая? – окликнул он ее.

– Я! Что случилось?

– Пересаживайся скорее ко мне. У меня безопаснее. Вооруженных людей и гребцов у меня больше, и лодка быстроходная.

Фригг и ее служанка перешли на подошедшую лодку. Продолжая отстреливаться, они скоро добрались до хутора, стоящего несколько выше городка. Он был окружен кустарниками, в которых скрывались защитники, не подпускавшие никого из нападающих. Городок они сожгли, но приближение помощи с северных хуторов заставило сообразить, что они малочисленны и что возмездие их ждет. Они садились на лодки и бежали вверх по реке, только позаботившись, чтоб в городке ни одно здание не осталось целым.

Впрочем и это было не хлопотливо. Соломенные крыши, скирды хлеба, деревянные заборы, сеновалы – все слилось в одном громадном костре.

Войдя на хутор, Фригг застала мать в слезах.

– Страшная кара богов, – сказала Аласвинта. – Ночью негаданно подошла снизу лодка и остановилась за кустами. Менее чем через час загорелись у нас амбары, потом скирды хлеба. Когда запылало все, стали быстро подходить лодка за лодкой с вооруженными людьми. Ворвались в городок нежданно. Или измена была? Но я этому не верю. Кто у нас может быть изменником? Или же, что вернее, заранее забрались люди с первой лодки, незамеченные прокрались в городок и впустили своих, когда мы тушили пожар. Это не воинское, а разбойничье дело. Наши дрались уже в городке и выгнали грабителей. Но у нас все сгорело. Сколько у них кораблей, ты видела? Они бегут вверх по реке. Твой отец и братья отправились их преследовать. Все хуторяне сходятся. Им приказано собраться в отряд и идти вверх вдоль реки. Отец хочет дойти до пределов князя Гелимера и потребовать у него ответа за содеянное его людьми. Ни с ним, ни подавно с царем Дидерихом никогда никаких столкновений не было. Никаких требований они не предъявляли. Нападение, сделанное их именем, – нападение разбойничье. Или они должны наказать виновных, или мы на них войной пойдем.

– Но у пленных не узнали ли что-нибудь? – спросила девушка.

– Пленных не брали, – отвечала Аласвинта. – Твой отец так разгневался на неожиданное нападение, что приказал всех колоть и резать без пощады.

– Если есть время, мать, то отмени это распоряжение и вели захватить, кого удастся. Если он того стоит, его после казнить можно.

Аласвинта последовала совету дочери. Нападение было уже обращено в бегство, и люди Нордериха их преследовали и рекой на ладьях, и вдоль берега конными и пешими отрядами, постоянно усиливавшимися присоединением хуторян с северных поселков. Но раненых в кустах подобрали несколько человек. Тяжело изувеченных прикончили, двух получивших незначительные повреждения привели к жене вождя. Один оказался гот, другой перс.

– Кто вами предводительствовал? – спросил оставленный Нордерихом для начальствования над охраной хутора Книва.

– Предводительствовал молодой Респа, тысячник князя Гелимера! – отвечал гот. – Пришли мы в город Тану на пяти кораблях для закупки товаров для нашей земли. В городе встретили готов нашего же племени. Они корабельщики и слуги благородного Балты.

– Балты! – воскликнула Фригг. – Он в городе! Он ведь, говорят, очень болен был.

– Он и теперь болен, но участвовал в походе. Правая рука у него на перевязи и, кажется, высохла, ходит он, опираясь на палку, а лицо обвязано полотном. Но он все время был среди сражавшихся и давал указания для действий. Вел он себя как храбрый витязь, хотя и не сходил с лодки.

– Не он ли приказал Респе идти на нас? – спросила Аласвинта.

– Не знаю, княгиня. Респа и Балта часто виделись в городе. Уходя, мы не знали, куда идем. Одна лодка ушла вперед. На ней был Балта. Мы подошли, когда городок уже почти сгорел.

– Значит Балта нас поджег! – воскликнула Фригг. – Неужели боги не пошлют ему постыдную смерть за такие дела!

– В городок он, вероятно, не входил! – объяснил гот. – Он хромает, и нога его обвязана в колене и ниже. Я говорил, что он с палкой ходит. Ему пролезть тайным ходом невозможно. Перелезли через насыпь и частокол его корабельщики или греки, привычные к дальним плаваниям по морям.

– У вас греки были? – спросил Книва.

– И греки, и персы, – отвечал пленник. – Вот тебе и тут перс стоит.

С персом пришлось объясняться через переводчика.

– Нас наняли! – объяснил он. – Наши корабли стояли у пристани, а караваны с грузом еще не приходили. Много было кораблей и наших, и греческих, и из других городов. На наши корабли стал ходить Амилкар из Сидона. Хороший купец. Мы его давно знаем. Сказал нам, что у готов война будет, что дальний царь на ближнего князя разгневался за то, что он его царем не почитает. За один набег он нам выдал от имени готского царя по три мины на корабль, и весь грабеж нам обещал. Только не в обиду будь сказано, грабить-то у вас оказалось нечего.