Секреты Марго

Я опустила голову, чувствуя, как горячая волна стыда и отчаяния накрывает меня. Не смела поднять взгляд на Тихона.

– Нельзя тебе, Маргоша, сейчас рыпаться, – голос Тихона стал тише, почти умоляющим, но от этого прозвучал ещё убедительнее и больнее. – Если найдут тебя, то просто убьют, понимаешь? Убьют, и даже костей не соберёшь. А я тебя в детстве не для этого с помойки подобрал, когда ты там чуть не замёрзла, и не для этого в детдом отвёл, и каждый день потом приходил на свидания, принося тебе конфеты и сказки. Я не для этого тебя растил, чтобы хоронить! Да и денег у меня нету на твои похороны! Подохнешь как собака в канаве, и никто тебя искать не будет!

Я ещё больше наклонила голову, прижимая подбородок к груди. Осознание, понимание и неприятие происходящего обрушились на меня всей своей тяжестью. По щеке скатилась одинокая, обжигающая слеза, а за ней другая, и ещё. Мне было невыносимо больно, обидно до слёз, но я не знала, как так получилось, как я вообще, чёрт возьми, попала в такую отчаянную ситуацию. Наверное, и вправду, как сказал Тихон, я была абсолютно бедовая Маргоша, неисправимая идиотка, которая вечно влипает в дерьмо.

Тихон тяжело вздохнул, протёр лицо шершавыми руками, словно стирая усталость и раздражение.

– Марго, – сказал дед, его взгляд, когда я рискнула поднять на него глаза, был абсолютно серьёзен, пронзительный и требовательный. – Сиди сейчас дома. Никуда носу не высовывай. Я схожу в магазин, куплю тебе одежды, потому что то, что есть у тебя, придётся выкинуть. Она вся в крови, я её не смогу отстирать, да и ты даже мылом не сможешь,

– А стиралки я не увидела,– я промямлила в ответ, не поднимая глаз.

– Нет, Марго! – отрезал дед, его голос был уже открыто злой, низкий и рычащий, а лицо нахмурилось, превратившись в каменную маску. Его явно я в данный момент очень сильно раздражала, и каждое моё слово только подливало масла в огонь. – Всё, можешь пойти в мою комнату. Там есть старый телевизор, сиди, смотри. И не вздумай шастать по квартире, а то вдруг что-то зацепишь.

– Извини, Тихон, – попыталась я снова, цепляясь за последнюю надежду, – я смогу завтра поехать на гонки, я к ним готовилась…

– Нет, Марго! И мы с этим закончили! – Его голос не терпел возражений, словно выстрел в тишине. – Я принесу тебе вещи, куплю еды, а дальше поеду пытаться решать твои проблемы. Сам. Без тебя. Всё! Посуду помой, чтобы не воняло, полы помой, чтобы следов не оставлять, никуда не лезь, никому не звони. Телевизор в зале сиди смотри. Дверь никому не открывай, даже если будут ломиться!

– Но… – попыталась возразить я, чувствуя, как гнев начинает подниматься во мне.

– Нет, Марго! Тихо сиди, не раздражай меня! – резко пресёк он мои слова, и в его глазах блеснула такая решимость, что я мгновенно умолкла.

Тихон тяжело встал со стула, почти не глядя на меня, отправился в коридор, натянул свою старую, видавшую виды обувь, накинул лёгкую ветровку и, не говоря больше ни слова, закрыл дверь за собой, оставив меня одну в душной тишине квартиры.

В этот момент слёзы продолжали капать по моим щекам, оставляя влажные дорожки на коже. Я не понимала, нет, отказывалась понимать, как я могу быть настолько неладная и бедовая, как сказал Тихон, – слова его до сих пор звенели в ушах. Встав со стула, я словно в забытьи, повинуясь катренным командам, вымыла всю посуду, отскребая засохшие остатки еды. Затем протёрла старенький, пропахший старостью стол, и дальше даже не заметила, как, погружённая в полуавтоматическое состояние, начала приводить всю кухню в порядок.

Открыла старый, гудящий, словно раненый зверь, холодильник и, морщась от запаха, выкинула из него все старые, протухшие продукты, от которых шёл невыносимый смрад. Попыталась отмыть застарелую грязь, которая, казалось, въелась в каждую щель и трещину, став единым целым с поверхностью. Это было безумно тяжело, въевшаяся грязь не поддавалась, но потихоньку, шаг за шагом, сантиметр за сантиметром, мне удавалось с этим бороться, возвращая некогда утраченную чистоту.

Дальше я переключилась на кухонный гарнитур. Он был старого, тёмно-коричневого, почти чёрного деревянного цвета, с облупившейся краской и поскрипывающими дверцами, которые с трудом открывались. Нет, вы не подумайте, это не было какое-то изысканное, дорогое дерево, доставшееся по наследству. Это была абсолютно старая, дешёвая кухня, ещё, я думаю, советских времён, словно сошедшая с картинок прошлого.

Затем, пройдя в комнату Тихона, которая была чуть просторнее кухни, я открыла скрипучий шкаф на небольшом балкончике, который выходил прямо из его комнаты. Там, среди старых тряпок, я нашла старое металлическое ведро, видавшую виды швабру и потрёпанную, но ещё пригодную для использования тряпку. Налив воды в ведро, я добавила туда щедрую порцию хлора, и раствор тут же наполнил воздух едким, резким запахом, от которого запершило в горле. Хорошо вымочив тряпку, я накинула её на швабру и начала намывать полы, методично двигаясь по комнате.

Квартира тотчас же заполнилась резким, пронзительным запахом хлора, который заглушил все остальные запахи. – Хах, как в больнице, – усмехнулась я про себя, чувствуя, как этот запах временно вытесняет из головы тяжёлые мысли. – Надеюсь, хлор не прожжёт этот старый линолеум, он ведь и так на ладан дышит. Или хлор прожигает всё-таки линолеум? – задумалась я, и эта мысль на мгновение отвлекла меня. Но как обычно, я не стала застревать или развивать эту тему, погружаясь в рассуждения о химических свойствах, а просто продолжила выполнять монотонными, механическими движениями мытьё полов, позволяя физической усталости и запаху хлора заглушить внутренний голос страха и отчаяния.

Я была абсолютно не хозяйственная девушка. Да, я могла разобрать байк до последнего винтика и собрать его обратно, словно конструктор, починить любой двигатель, заставить работать самые безнадёжные механизмы. Я хорошо танцевала, ощущая ритм каждой клеточкой тела, могла бы даже исполнять сложные акробатические трюки на пилоне, удивляя зрителей своей пластичностью и силой. Но я абсолютно была не хозяйственная и, признаться честно, совсем не женственная в привычном понимании этого слова.

Да, у меня были красивые, огненно-рыжие, пламенные волосы, которые каскадом спадали по спине, доставая до самой попы. Они ложились большими, упругими кудрявыми локонами, как водопад, и переливались на свету, словно живой огонь. Мои волосы были похожи на пышный, пушистый хвост лисицы, добавляя мне какой-то диковатой, необузданной прелести. Белая, почти мраморная кожа, на которой легко проступали веснушки, худощавое, почти модельное телосложение с длинными конечностями, небольшая, едва заметная грудь и скромная попа, эстетичные, утончённые черты лица, которые могли бы принадлежать древней статуэтке, но огромные, бездонные зелёные глаза, способные пронзить насквозь и видеть что-то такое, что другим было недоступно.

Со всем этим интересным, казалось бы, внешним набором черт я не была женственной и, как мне самой казалось, совершенно непривлекательной в традиционном смысле, не умея и не желая подчеркивать то, что было дано природой. Я носила исключительно джинсы – старые, выцветшие, часто с дырками на коленях, – и бесформенные футболки, купленные где-нибудь по акции за три копейки. Моим любимым бельём были простые трусы шортиками и спортивные лифы, которые не стесняли движений. Кроссовки я вообще могла годами не менять и ходить в одних, пока они не развалятся буквально на ходу, превратившись в лохмотья. Сумки я не любила – они слишком сковывали мои движения, цеплялись за всё и постоянно мешались под рукой. И вообще, я предпочитала всё брать по скидкам или распродажам, а лучше – в секонд-хендах, где можно было найти вещь в хорошем состоянии, но максимально бесплатную или почти даром.

Но была у меня действительно одна дорогая вещь, одна-единственная ценность, в которую я вложила всю свою душу, все заработанные гроши и бесконечные часы кропотливого труда. Своего железного коня, мотоцикл, я купила у одного напыщенного мажора. Это был типичный богатый избалованный сынок, которому надоела очередная дорогая игрушка. Как-то раз он привез его к нам в гараж, где я с парнями чинила мотоциклы для подпольных, нелегальных гонок. Этим мы начали заниматься, когда мне стукнуло шестнадцать, и подобралась у нас тогда невероятно сплочённая и хорошая группа – умелых, целеустремленных и, главное, таких же одержимых скоростью и мотоциклами, как и я.

Не знаю, что он там с ним делал, этот мажор, чем он так его умудрился угробить, но железный конь был буквально убит, превращен в груду мятого металла, ржавых болтов и горелых проводов. Скажи нам тогда, что чинить его придётся больше недели, и мы бы не поверили, потому что на первый взгляд казалось, что это металлолом. А цену за эту ржавую рухлядь он заломил нереальную, словно продавал произведение искусства, а не груду хлама. Ну я и решила, что уговорю его продать, ведь это был мой шанс, возможность построить что-то свое. Включив все женские флюиды, которые, к моему удивлению, ещё не умерли в моём организме под слоями грязи, пота и машинного масла, я заставила этого парня продать мне коня. Он, к моему изумлению, поддался, и я, скрипя зубами, но с горящими глазами, отдала ему почти всё, что у меня было, до последней копейки.

Чинили мы моего железного красавца долгих четыре месяца. Это были месяцы упорного, изнурительного труда. Каждый вечер после шабашек, каждую свободную минуту я пропадала в гараже, склонившись над двигателем, копаясь в масле, заменяя изношенные детали, прикручивая новые, вдыхая терпкий запах бензина, раскаленного металла и пота. Ведь моей единственной мечтой, моим смыслом жизни были только гонки, ничего больше не имело значения, ни одежда, ни друзья, ни даже личная жизнь. И вот, когда мне исполнилось восемнадцать, я совершила свою первую, настоящую гонку. Ощущение скорости, когда мир вокруг сливается в единую размытую полосу, когда мощный мотор рычит под тобой, словно дикий зверь, а ветер свистит в ушах, заглушая все мысли, все страхи и все сомнения, – это стало моей истинной болезнью, моей всепоглощающей страстью, моим единственным смыслом существования. Скорость, безумный адреналин, абсолютная свобода и полный контроль над машиной – это всё оказалось намного лучше секса, намного глубже, чище и реальнее любого другого удовольствия. В тот момент, когда я мчалась по трассе, обгоняя соперников, я была по-настоящему жива. Только тогда я чувствовала, что существую, что я чего-то стою.

И вот уже двадцать лет я – Маргоша, та самая Маргоша, которая заражена гонками до мозга костей, для которой рёв мотора и головокружительная скорость были всем на свете. Но как и многие говорили, девушка я была крайне бестолковая, наивная дура, не умеющая просчитывать риски. Захотела лёгких денег, быстрого выхода из нищеты, да не на тех людей нарвалась, не там искала приключений и возможностей. Познакомилась с парнем, Виталиком, начали встречаться, а он оказался наркоторговцем, и, что хуже, свёл меня не просто с теми, а с теми самыми людьми, от которых следовало держаться подальше. Свёл-то, конечно, с теми, с кем надо было для дела, но наркоту я парню отдала – сама продавать не хотела, да и не умела, понимая, что это не моё. А он, походу, подставил меня по полной программе. Теперь ни наркоты, ни денег, а только труп, дымящиеся развалины, пролитая кровь, и моя собственная жизнь, висящая на волоске. И Тихона подставила под удар, втянула его в это дерьмо, из которого, казалось, нет выхода.

Только вот один вопрос мне не давал покоя, сверлил мозг, словно заноза в мозгу: откуда Тихон знал этого чувака, Томаса? Ведь он к нему обращался по имени, знал его. Может, он тоже замешан в этом грязном бизнесе? Или это его давние, забытые дела вдруг всплыли на поверхность? Все эти мучительные рассуждения роились, словно злые осы, в моей голове, отравляя каждый вдох, пока я с Божьей помощью и внутренней молитвой, переходящей в беззвучный стон, пыталась отмыть этот пол. Получалось это у меня, честно говоря, из рук вон плохо, поскудно, оставляя разводы, но я старалась, оттирая каждое пятно с упорством маньяка, надеясь, что вместе с грязью сойдёт и часть моего груза.

Закончив это ужасное испытание, когда каждый мускул ныл от непривычной работы, а тело ощущалось чужим и измождённым, я, наконец, уселась в кресло-качалку Тихона. Оно жалобно скрипнуло под моим весом, словно протестуя, но оказалось на удивление удобным и мягким после твёрдого дивана. Закинув ногу на ногу, чувствуя, как ослабевает напряжение в конечностях, я потянулась за пультом и, включив старенький, потрепанный телевизор, принялась бессмысленно щёлкать каналы, пытаясь найти хоть что-то, что отвлечёт мой разум.

По телевизору, как назло, ничего интересного не шло. Сплошная скучная болтовня дикторов, бесконечные повторы старых, поблекших фильмов и навязчивая реклама, от которой хотелось выключить звук. Только маленькая, едва заметная строчка новостей, бегущая внизу экрана, словно тайное послание, привлекла моё внимание: "Крупный пожар в заброшенном складе. Причины выясняются. Ведётся расследование." Это был тот самый пожар, который мы устроили, стёрший в пепел наши следы. И больше ничего – полная тишина вокруг, нарушаемая лишь тихим жужжанием старого кинескопа. Так, под негромкое, убаюкивающее бурчание телевизора и монотонное мерцание экрана, я и задремала, погружаясь в зыбкую, тревожную дрёму, полную обрывков кошмаров и неясных образов.