- -
- 100%
- +
— Ты всегда сначала смотришь на воду.
— Она редко лжет.
Он тихо усмехнулся.
— Значит, ссылка не испортила тебя.
— Если человек три года живет среди рыбаков, он начинает понимать воду лучше людей.
— А людей?
Я ответил не сразу.
— Их я понимаю всё хуже.
Он кивнул, словно именно такого ответа и ожидал. Несколько мгновений мы молчали. Ночь была удивительно спокойной. Из дальней галереи доносился едва различимый шум ветра, в ветвях сосны стрекотало какое-то насекомое, а где-то за дворцовыми стенами пробил колокол ночной стражи. Три удара. Потом тишина. Император осторожно поставил чашку на каменный столик. Я обратил внимание, что чашка была простой, без золота и нефрита, из серой обожжённой глины, с маленькой трещиной возле края. Она не подходила человеку, который правил Бохаем. Именно поэтому она мне понравилась.
— Ты заметил изменения в городе?
— Да.
— Какие?
Я задумался. Можно было ответить о пустых улицах, о молчаливых торговцах или о потухших фонарях. Но всё это были лишь следствия.
— Люди перестали смотреть друг другу в глаза.
Император поднял голову. На его лице впервые появилось выражение настоящего интереса.
— Почему ты так решил?
— Стражник у ворот говорил со мной, глядя на печать. Молодой чиновник постоянно смотрел в пол. Даже смотритель Палаты докладов не поднял головы, когда передавал известие о вашем приказе. Они боятся не ошибиться. Они боятся быть замеченными.
Император долго молчал. Потом взял со стола небольшой камешек и бросил его в пруд. Карп мгновенно исчез.
— Ты видишь только поверхность, Асахи.
— Для начала этого достаточно.
— Нет.
Он впервые посмотрел мне прямо в глаза.
— Если люди перестают доверять друг другу, значит, кто-то научился извлекать выгоду из их страха.
Его голос оставался спокойным, но именно это спокойствие заставило меня насторожиться. Человек, привыкший управлять огромной страной, не станет вызывать ночью бывшего советника только ради философской беседы. Значит, разговор ещё даже не начинался. Император поднялся и медленно прошёл вдоль пруда. В лунном свете его тень казалась длиннее самого сада. Он остановился возле старого клёна, коснулся ладонью шероховатой коры и негромко сказал:
— Помнишь своего отца?
Вопрос оказался неожиданным. Слишком неожиданным. Я почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось.
— Каждый день.
— Он был единственным человеком при дворе, который спорил со мной до конца.
— Поэтому его и не любили.
Император неожиданно улыбнулся.
— Нет. Поэтому его уважали.
Он замолчал. Ветер медленно шевелил широкие рукава его одежды. Лист клёна сорвался с ветки и опустился прямо к его ногам.
— Перед смертью он сказал одну странную вещь.
Я поднял голову.
— Он сказал: "Берегитесь не тех, кто мечтает занять Жемчужный трон. Настоящую опасность представляют те, кто хочет, чтобы однажды он оказался пустым."
Никогда раньше я не слышал этих слов. Отец ничего подобного мне не говорил. И это означало, что последняя беседа между ним и императором осталась тайной. Император медленно повернулся. В его руках появился тонкий шелковый свёрток, перевязанный выцветшей синей нитью. Он не сразу протянул его мне. Сначала внимательно посмотрел так, словно пытался понять, остался ли перед ним тот самый человек, которого три года назад отправили на север, или ссылка успела изменить его сильнее, чем время.
— Сегодня вечером, — произнёс он почти шёпотом, — из Императорского архива исчез один свиток.
Я машинально протянул руку. Но он не отпустил свёрток.
— Его нельзя было украсть.
— Почему?
— Потому что никто, кроме меня, не должен был знать о его существовании.
Лишь после этих слов он разжал пальцы. Шёлк оказался неожиданно тяжёлым. А в этот самый момент, где-то далеко за дворцовыми стенами, в ночной тишине раздался протяжный звук тревожного колокола. Первый за много лет. И впервые с момента возвращения я понял, что моя ссылка действительно закончилась. Она просто сменилась другой — той, из которой уже невозможно будет уйти к морю, рыбакам и спокойной жизни, потому что теперь сама память о прошлом стала предметом охоты.