- -
- 100%
- +
Глава 1
Сентябрь в этом году выдался на удивление теплым, обманчиво-ласковым, словно и не собирался уступать права надменному октябрю. Воздух, густой и прозрачный, пах прелой листвой и последними, самыми стойкими астрами. Я любила это время. Время подведения итогов, когда природа, прежде чем уснуть, выплескивала на городские скверы все запасы золота и багрянца.
Мы с Тамарой договорились встретиться у «Лавки времен» – небольшого антикварного магазина, который я обожала. Тамара, как всегда, опаздывала, и я была даже рада этим десяти минутам одиночества. Прислонившись к прохладной витрине, я вглядывалась в застывший мир по ту сторону стекла. Пузатый комод, фарфоровая пастушка, серебряный портсигар… Меня всегда тянуло в такие места. Мне казалось, что здесь можно услышать эхо чужих жизней. Моя собственная жизнь, ровная и предсказуемая, как тиканье дедовских часов, на фоне этих безмолвных драм казалась почти пресной.
– Прости, Катюха, пробка на мосту, будь она неладна! – Тамара вынырнула из-за угла, энергичная, полная жизни, и сгребла меня в охапку. – Ну что, пойдем копаться в этом старье? Может, найдем тебе какое-нибудь проклятое ожерелье, будешь потом по ночам выть на луну.
Я искренне рассмеялась. Только она умела так легко развеять мою осеннюю меланхолию. – Мне бы лучше подсвечник, – ответила я. – Петр жалуется, что я вечно свет по всей квартире жгу, когда читаю. Говорит, так и разоримся на электричестве.
– Ой, не могу с твоего профессора! – фыркнула Тамара, толкая тяжелую дубовую дверь. – У него зарплата как у министра, а он за киловатты переживает. Мой Саша вчера на рыбалке утопил новый спиннинг за тридцать тысяч. Пришел, глазами хлопает. Ну что с ним делать? Сказала, чтоб в следующий раз себя к берегу привязывал.
Внутри магазина нас окутал густой запах воска и старого дерева. Я бродила между рядами, и мои пальцы скользили по прохладной поверхности мебели.
– Смотри, какая прелесть, – я осторожно взяла в руки маленькую бархатную коробочку. Внутри лежала брошь – серебряная веточка ландыша с крошечными жемчужинами. – У бабушки похожая была. Она говорила, что это символ семейного счастья.
– Красивая, – согласилась Тамара, но тут же переключилась. – А вот эта чернильница твоему Петьке бы подошла. Для солидности. Сидел бы за своим столом, важный, как филин, и макал бы перо в чернила. Представляешь?
Я представила и улыбнулась. Петр. Мой Петр, моя тихая гавань, моя надежная стена вот уже двадцать пять лет. Он сейчас в Москве, на симпозиуме. Утром звонил из гостиницы, его голос в трубке звучал таким знакомым и родным. Жаловался на плохой кофе и строго спрашивал, не забыла ли я полить его фикус. Заботливый. Иногда до смешного педантичный, но мой. Он должен был вернуться завтра, и я уже спланировала ужин с запеченной уткой. Я любила ждать его, наполняя дом уютом и теплом.
– Нет, чернильница – это перебор, – мягко сказала я. – Он и так на меня ворчит, что я всю квартиру старыми вещами захламила.
– Так, ладно, хватит с нас пыли, – решительно заявила Тамара. – Пойдем выпьем кофе. Вон в том кафе, смотри, какие пирожные на витрине. Нам срочно нужен допинг.
Мы вышли на улицу. Кафе «Венский полдень» манило ароматом выпечки. Мы уже собирались войти, как Тамара вдруг замерла, вцепившись мне в локоть.
– Погоди-ка…
– Что такое?
– Кать… Ты только не волнуйся, – ее голос стал тихим, а взгляд был прикован к столику у окна. – Там, у стены… это не твой Петька?
Внутри у меня что-то неприятно екнуло, но я тут же усмехнулась.
– Томка, ты с ума сошла? Какой Петька? Он в Москве. Тебе просто показалось.
– Да нет, Кать, ты посмотри, – не унималась она. – Пиджак его твидовый, любимый. И профиль… Ну вылитый!
С легким раздражением я повернула голову. И в этот момент мир для меня перестал существовать. За столиком сидел он. Мой муж. Не двойник, не похожий мужчина. Это был он. Я узнала бы его из тысячи. Его сутуловатую спину, жест, которым он поправил очки, его седеющие виски. Всё его.
А напротив сидела девушка. Совсем юная, с длинными светлыми волосами. И Петр… он держал ее руку в своей. И смотрел на нее. Боже, как он на нее смотрел! Так он смотрел на меня, когда мы познакомились. С обожанием, с нежностью, с тем особым мужским голодом, который я считала своей безраздельной собственностью.
Звуки улицы исчезли. Я не слышала ни машин, ни голоса Тамары. Я видела только его руку, лежащую на ее руке. Симпозиум в Москве. Плохой кофе. Фикус. Ложь. Липкая, омерзительная ложь. Каждое слово, сказанное им сегодня утром, было ложью.
– Катя… Катюш, ты как? – донесся до меня откуда-то издалека голос подруги. – Может, пойдем отсюда?
Но я уже ее не слышала. Что-то внутри меня, холодное и твердое, как сталь, взяло управление на себя. Я отцепила руку Тамары и, как во сне, шагнула к двери кафе.
– Катя, не надо! – крикнула она мне в спину.
Я вошла. Всё вокруг было как в тумане. Я видела, как официант поставил перед ними заказ. Ей – салат. Ему… Ему – тарелку с ярко-оранжевым тыквенным супом. Его любимый. Тот самый, который я научилась готовить по рецепту его матери, потому что он говорил, что это «вкус нашего дома».
Он поднял глаза и увидел меня. Улыбка сползла с его лица. Оно стало белым, как бумага.
– Катя… Ты… Как ты здесь?.. Это не то, что ты думаешь… Я все объясню…
Слова его доносились до меня как сквозь толщу воды. Я не слышала их смысла. Я подошла к их столику. Я видела испуганные глаза девушки, но мне было все равно. Я смотрела только на него. На своего мужа.
Мои руки сами взяли теплую, тяжелую тарелку. И я опрокинула суп ему на голову.
Молча. Не проронив ни звука. Оранжевая масса потекла по его волосам, по лицу, заляпала очки и дорогой твидовый пиджак. В кафе воцарилась мертвая тишина, которую прорезал тоненький визг его спутницы.
Я поставила пустую тарелку обратно на стол. Окинула его последним, долгим, абсолютно пустым взглядом. Развернулась и пошла к выходу. С прямой спиной. Не оборачиваясь.
Я не чувствовала ни боли, ни злости. Ничего. Только оглушающую, звенящую пустоту. Двадцать пять лет моей жизни, моей верности, моей любви только что были вылиты на голову моему мужу вместе с тарелкой тыквенного супа. Наша история закончилась.
Глава 2
Я не помню, как я вышла из кафе. Не помню, как оказались в машине Тамары. Весь мир за пределами моей головы превратился в размытое, бесцветное пятно. Я сидела на пассажирском сиденье, глядя прямо перед собой, но ничего не видела. В ушах стоял гул, плотный и вязкий, как вата. Сквозь него не пробивались ни звуки улицы, ни обеспокоенный голос подруги.
– Катя, ты меня слышишь? – тихо спросила Тамара, остановившись на красном свете.
Я не ответила. Не могла. Горло словно перехватил невидимый узел.
– Ладно, – вздохнула она. – Едем ко мне. Саша поймет.
Мое тело было здесь, в этой машине, а душа, кажется, осталась там, на полу кафе, растоптанная и униженная. Тамара вела машину молча, лишь изредка бросая на меня быстрые, тревожные взгляды. Она не задавала больше вопросов, не пыталась утешать. Моя мудрая Тамара. Она понимала, что любые слова сейчас были бы бесполезны.
Ее квартира встретила меня запахами дома – кофе, свежей выпечки, едва уловимым ароматом мужского парфюма в прихожей. Все это было таким нормальным, таким правильным и оттого – невыносимо чужим.
Навстречу нам вышел муж Тамары, Саша. Крупный, добродушный, он увидел мое лицо и мгновенно все понял. Его улыбка погасла.
– Том, я… что-то случилось? – растерянно перевел он взгляд с меня на жену.
– Случилось, – коротко ответила Тамара. – Катин муж… в общем, лучше тебе сейчас не быть дома.
– Понятно. – Он кивнул, не требуя подробностей. – Я к отцу в гараж съезжу. Там дел полно.
– Спасибо, Саш.
– Катя… – он неловко потоптался у двери. – Если что нужно… ты знаешь.
Он обменялся с Тамарой быстрым, полным понимания взглядом, коротко кивнул мне, накинул куртку и тихо вышел. Он сбежал. Сбежал от чужого горя, которое грозило нарушить покой его уютного мира. И я не винила его. Никто не хочет стоять рядом с домом, в который только что ударила молния.
Тамара провела меня в гостиную, усадила на мягкий диван, укрыла пледом. Ее движения были точными и заботливыми, как у медсестры в палате тяжелобольного. Она ушла на кухню и вернулась с двумя бокалами и бутылкой красного вина.
– Вот, – она протянула мне бокал. – Это не лечит, но хотя бы обезболивает.
Я взяла бокал. Мои пальцы дрожали. Я сделала один глоток, потом другой. Терпкое, густое вино обожгло горло. И плотина прорвалась.
Первая слеза была горячей. Она скатилась по щеке, оставляя мокрый след на онемевшей коже. А за ней хлынул поток. Я зарыдала. Не плакала, а именно рыдала – громко, отчаянно, судорожно, как никогда не рыдала в своей жизни.
– Двадцать пять лет, Том! – всхлипывала я, задыхаясь от слез. – Четверть века! Как он мог все это время лгать?
– Не знаю, Катюш. Не знаю, как они это делают, – тихо отвечала Тамара, обнимая меня за плечи.
– А эта девчонка… она ведь младше нашей Лены! Где его совесть?
– У таких совести нет. – Голос Тамары стал жестким. – Только инстинкты.
– Он же… он же говорил, что любит. Вчера. Позавчера. На годовщину нашу… он подарил мне эту цепочку… – я судорожно сжала на шее тоненькую золотую нить. – Сказал, что я – самое дорогое, что у него есть… Ложь… Все ложь…
В памяти всплывали картинки, каждая из которых теперь была отравлена. Вот он встречает меня из роддома с дочкой на руках. Вот он засыпает, положив голову мне на колени, а я боюсь пошевелиться, чтобы не разбудить его. Наша жизнь. Наше прошлое. И эта юная девушка с улыбкой, которую он держал за руку.
– Плачь, Катюша, плачь, – шептала Тамара, поглаживая меня по спине. – Выплачь все это. Всю эту грязь. Он этого не стоит. Ни одной твоей слезинки не стоит, подлец.
Я плакала долго. Пока не кончились слезы, пока не заболела голова и не опустела душа. Рыдания перешли в тихие, икающие всхлипы. Я сидела, опустошенная и разбитая, уставившись в одну точку. Шторм прошел, оставив после себя руины.
И на этих руинах начало прорастать что-то новое. Холодное. Твердое. Это была злость. Спокойная, трезвая, ясная злость. Не та горячая ярость, что заставила меня вылить на него суп. Другая. Та, что требует не эмоций, а действий.
Тамара, почувствовав эту перемену, отстранилась и посмотрела мне в глаза.
– Ну что? – спросила она тихо, но твердо. – Что теперь будешь делать?
– Развод, – сказала я и удивилась твердости собственного голоса. – Официальный развод.
– Правильно. – Тон Тамары стал деловым и собранным. – И не просто развод, Катя. А раздел всего. До последней вилки, до последней копейки. Эта квартира, в которой ты двадцать пять лет создавала уют. Машина. Счета. Он не должен уйти от этого чистеньким, оставив тебя ни с чем.
Она встала и взяла свой телефон.
– У меня есть один знакомый. Вернее, знакомый знакомого. Марк Борисович Орлов. Адвокат по разводам. Говорят, зверь. Жесткий, как наждак, циничный, неприятный в общении. Но лучший в своем деле. Выигрывает даже самые безнадежные процессы. Раздевает бывших мужей до нитки. Думаю, это то, что нам сейчас нужно.
Я молчала, глядя, как она решительно находит номер и набирает его.
– Марк Борисович? Добрый день. Меня зовут Тамара Лазарева, мне ваш номер дал Сергей Кравцов… Да, по личному вопросу. Очень личному. У моей лучшей подруги случилась беда. Ей нужна ваша консультация. Срочно… Да, я понимаю, что у вас график… Это вопрос жизни и смерти, поверьте. Когда у вас есть окно? Завтра в одиннадцать? Да, отлично. Мы будем. Спасибо.
Она закончила разговор и посмотрела на меня.
– Завтра в одиннадцать. В его офисе на Кутузовском.
– Спасибо, – прошептала я. – За все.
– Мы же подруги, дурочка. – Тамара улыбнулась первый раз за этот день. – Для чего еще подруги нужны?
Я кивнула. Просто кивнула. Это было первое осознанное решение, принятое мной в моей новой жизни. Внутри все еще была пустота, но на самом ее дне, как твердый камень, лежало это слово – «завтра». Завтра я сделаю шаг. Шаг в неизвестность, в жизнь без Петра. Это было страшно. Но впервые за последние несколько часов это было не так страшно, как оставаться на месте.
Глава 3
Ночь в доме Тамары была похожа на погружение в темную, вязкую воду. Сон не приносил облегчения, он был лишь продолжением кошмара, рваным, тревожным, полным неясных образов и тягучего чувства падения. Я проснулась от серого, безрадостного рассвета, который сочился сквозь жалюзи. Голова гудела, во рту стоял горький привкус вчерашнего вина и невыплаканной до конца боли.
Тамара уже хлопотала на кухне. Она поставила передо мной чашку кофе и тарелку с сырниками, но я не могла заставить себя прикоснуться к еде. Сам вид домашнего завтрака, символа нормальной, упорядоченной жизни, вызывал приступ тошноты.
– Тебе надо поесть, Кать, – мягко сказала она.
– Не могу, Том. Кусок в горло не лезет.
– Тогда хотя бы кофе выпей. Тебе нужны силы.
Силы. Да, они мне определенно были нужны. Впереди был день, полный неизвестности. Первым делом нужно было попасть домой. Домой. Как странно и фальшиво звучало это слово. Еще позавчера оно означало для меня крепость, уют, безопасность. Сегодня это было место преступления, оскверненное предательством. Но там были мои вещи. Мои книги, моя одежда, мой ноутбук, документы. Моя жизнь, упакованная в шкафы и ящики.
– Я поеду домой, – сказала я, и мой голос прозвучал на удивление ровно.
– Одна? – Тамара нахмурилась. – Катюш, может, не надо? Давай я с тобой. Или дождемся одиннадцати, после адвоката…
– Нет. Я должна сама. Прямо сейчас. Пока он, скорее всего, у своей… новой пассии. Я хочу сделать это в тишине. Просто забрать необходимое.
Я видела, что Тамаре моя идея не нравится, но она не стала спорить. Она понимала. Это был мой крест, и нести его предстояло мне одной. Она лишь сунула мне в сумку бутылку воды и пачку обезболивающего. «На всякий случай», – сказала она.
Такси несло меня по знакомым улицам. Город жил своей обычной жизнью: люди спешили на работу, мамы вели детей в сады, дворники лениво сгребали палую листву. А я смотрела на все это, как из аквариума. Мир остался прежним, это я в нем стала чужой, инородной. С каждым поворотом, приближавшим меня к дому, тревога нарастала. Я пыталась представить, что я почувствую, войдя в нашу квартиру. Облегчение? Боль? Ненависть? Я не знала.
Вот он, мой дом. Серый, девятиэтажный, ничем не примечательный. Я вошла в подъезд, поднялась на лифте на свой седьмой этаж. Сердце колотилось где-то в горле. Я достала ключи. Руки слегка дрожали.
Вставила ключ в замочную скважину. Он вошел легко, как всегда. Но когда я попыталась его повернуть, он не поддался. Ни на миллиметр. Я замерла, не сразу осознав происходящее. Наверное, не тот ключ. Я вытащила его, посмотрела. Тот. С брелоком в виде серебряного слоника, который дочка привезла из Таиланда. Я попробовала еще раз. Сильнее. Бесполезно. Ключ упирался во что-то внутри, отказываясь выполнять свою функцию.
И тут до меня дошло. Холодной, парализующей волной. Он сменил замки.
Не просто изменил. Не просто лгал. Он вычеркнул меня. Стер. Запер дверь в мою собственную жизнь, в мой собственный дом, где я прожила двадцать пять лет. Это была уже не измена. Это было объявление войны. Жестокое, продуманное, беспощадное.
Первым порывом было сесть прямо здесь, на коврик у двери, и завыть. Но я не позволила себе этого. Вместо слез пришла ярость. Глухая, холодная, звенящая в висках. Я начала стучать. Сначала костяшками пальцев, потом громче, уже кулаком. Стучала отчаянно, вкладывая в каждый удар всю свою боль и ненависть. Звук гулко разносился по лестничной клетке.
На шум открылась соседняя дверь. Оттуда выглянула Клавдия Петровна, наша соседка, одинокая старушка, которая знала все обо всех. Она всегда была со мной подчеркнуто вежлива, но за этой вежливостью я чувствовала что-то цепкое и недоброе.
– Чего стучишь, милая? – спросила она с неприкрытой, злорадной ухмылкой. – Не откроют тебе. Петр Николаевич просил передать, что он тебя больше здесь не ждет.
Я ошарашенно смотрела на нее, не в силах вымолвить ни слова. А она, наслаждаясь моим унижением, с кряхтением выкатила из своей квартиры в коридор чемодан. Мой старый дорожный чемодан. Он был собран. Небрежно, наспех. Из него торчал рукав моего халата и край любимого пледа.
– Вот, велел отдать, – продолжала она своим скрипучим голосом, подталкивая чемодан ко мне. – Сказал, что порядочные женщины по ночам из дома не уходят. А шлюхам в приличном доме не место. Еще и наглости хватило заявиться…
Шлюха. Это слово ударило меня под дых, выбив остатки воздуха. Он не просто выставил меня. Он заранее подготовил почву. Оклеветал. Разыграл спектакль, где он – обманутый муж, а я – гулящая жена. Унижение было всеобъемлющим, публичным.
Я стояла посреди лестничной клетки, рядом с унизительным чемоданом, набитым моей прошлой жизнью, и чувствовала, как земля уходит из-под ног. У меня оставалась неделя отпуска. Но куда мне было ехать? К Тамаре? Я не могла вечно сидеть у нее на шее, разрушая покой ее семьи. Родные далеко, в другом городе. Дочь за границей, и я не хотела втягивать ее в эту грязь по телефону. Оставалась только дача. Старая бабушкина дача. Заброшенная, холодная, но единственное место на земле, которое принадлежало только мне.
В голове вдруг всплыли слова Тамары: «Жесткий, как наждак… выигрывает процессы». И ее же совет: «Он не должен уйти от этого чистеньким». Что-то внутри щелкнуло. Я достала телефон. Мои пальцы больше не дрожали. Они уверенно нашли в контактах номер и нажали кнопку вызова.
– Полиция, – ответил бесстрастный голос на том конце.
– Здравствуйте, – мой голос был спокоен. – Меня зовут Екатерина Волкова. Мой муж сменил замки и не пускает меня в мою собственную квартиру. Я нахожусь по адресу…
Ожидание было пыткой. Я сидела прямо на ступеньках, отвернувшись от чемодана и от двери Клавдии Петровны, за которой я чувствовала ее любопытное присутствие. Каждая минута казалась вечностью.
Наконец, я услышала тяжелые шаги. Участковый, мужчина лет сорока с уставшим лицом, поднялся на этаж. Он посмотрел на меня, на чемодан, вздохнул.
– Вы вызывали? Волкова Екатерина?
– Да, это я.
– Паспорт с собой? Прописка? Я протянула ему документ. Он внимательно изучил страницу с регистрацией. – Хорошо. Пойдемте, поговорим с вашим супругом.
Он позвонил в дверь. Долго никто не открывал. Потом за дверью послышались шаги. Замок щелкнул. На пороге стоял Петр. В домашнем свитере, растрепанный. Увидев меня и полицейского, он мгновенно нацепил на лицо маску оскорбленной добродетели.
– А, это ты… – он посмотрел на меня с плохо скрываемой ненавистью. – Я так и знал, что ты устроишь скандал. Товарищ лейтенант, эта женщина пытается ворваться и угрожает мне!
– Гражданин Волков, – устало, но твердо произнес участковый. – Ваша супруга имеет точно такое же право находиться в этой квартире, как и вы. Это совместно нажитое имущество. Смена замков без ее согласия – это самоуправство. Вы обязаны обеспечить ей доступ в жилище. Все ваши имущественные споры решайте в суде, а не здесь.
Петр побагровел. Он хотел что-то возразить, но стальной тон полицейского не оставлял пространства для маневра. Он понял, что проиграл этот раунд. С ненавистью в глазах он отступил в сторону, пропуская меня внутрь.
Я вошла в свою квартиру, которая вдруг стала чужой. Прошла в спальню под его тяжелым, сверлящим взглядом. Он стоял в дверях, скрестив руки на груди, и наблюдал за каждым моим движением. Я молча открыла шкаф. Достала дорожную сумку, гораздо больше той, что он мне выставил. И начала методично собирать вещи. Не те, что он мне бросил, как подачку. А те, что были нужны мне. Хорошие джинсы, теплые свитеры, белье, ноутбук, зарядные устройства. Папку с документами. Шкатулку с немногочисленными украшениями. Пару фотографий в рамках – я и дочка.
Я не проронила ни слова. И я видела, мое молчание бесило его гораздо больше, чем крики. Он ждал истерики, слез, скандала. А получил холодное, презрительное безразличие.
Собрав две сумки, я пошла к выходу. Прошла мимо него, стараясь даже краем одежды не коснуться его. Он что-то прошипел мне в спину, но я не разобрала слов, да и не хотела. На лестничной клетке я кивнула участковому: «Спасибо». Тот лишь устало махнул рукой.
Я не притронулась к чемодану, который так и остался стоять у стены. Это была его игра, его унижение, и я оставляла это ему. Спустившись на лифте, я вышла на улицу. Сентябрьский воздух показался мне воздухом свободы. Я достала телефон и вызвала такси. Когда оператор спросила: «Куда поедем?», я, не колеблясь ни секунды, назвала адрес. Адрес старого дачного поселка, где меня ждал заброшенный бабушкин дом.
Глава 4
Такси ехало долго. Сначала мы тащились по забитым городским проспектам, потом выбрались на гулкое шоссе, и, наконец, свернули на узкую, петляющую дорогу, ведущую к дачным поселкам. Пейзаж за окном менялся. Высотки уступили место унылым пригородам, те, в свою очередь, растворились в полях и перелесках. Я смотрела, как мимо проносятся деревья, уже тронутые осенней ржавчиной, и думала о том, что эта дорога – точная метафора моего бегства. Бегства из жизни, которая еще несколько дней назад казалась мне незыблемой, в полную, абсолютную неизвестность.
Дача. Слово это отзывалось во мне призрачным теплом из далекого прошлого. Я вспомнила, как мы с бабушкой приезжали сюда на все лето. Воздух пах сосновой смолой и нагретой на солнце земляникой. Дни были бесконечными, полными маленьких приключений: походов на речку, строительства шалашей, чтения книг на старом скрипучем гамаке. Бабушка пекла пироги с яблоками, а вечерами мы сидели на веранде, пили чай с мятой и смотрели на звезды. Тогда дача была синонимом счастья, свободы, беззаботности. Сейчас я ехала туда, как в ссылку. Это было мое последнее прибежище, единственное место на карте, где меня не могли достать ни лживые воспоминания, ни презрительные взгляды соседей.
– Надолго сюда? – нарушил тишину водитель, пожилой мужчина с усталыми глазами. – Народ-то уже весь разъехался, сезон закрыт.
– Не знаю, – коротко ответила я. – Поживем – увидим.
Он больше ничего не спрашивал. Наконец, мы свернули к знакомым воротам с облупившейся звездой. «СНТ Рассвет». Какая ирония. Никаким рассветом для меня здесь и не пахло. Скорее, густыми, беспросветными сумерками.
Такси остановилось у покосившегося забора. Я расплатилась, водитель выгрузил мои сумки на заросшую сорняками обочину и, не прощаясь, уехал. Я осталась одна. Тишина, густая и почти осязаемая, тут же обрушилась на меня. Она была нарушаема лишь шелестом листьев да далеким лаем собаки. Я взглянула на дом.
Он смотрел на меня, как старый, обиженный родственник. Краска на стенах облезла, обнажив серые, выцветшие доски. Резные наличники на окнах потемнели и потрескались. Крыльцо опасно просело на один бок. Сад, когда-то бывший бабушкиной гордостью, превратился в дикие, непроходимые джунгли. Высоченный бурьян вперемешку с крапивой скрывал остатки цветочных клумб. Старая яблоня, скрюченная и больная, уронила на землю мелкие, червивые плоды, которые источали кислый запах гниения.
Это место было не просто заброшено. Оно было мертво. И эта мертвенная честность запустения была мне сейчас ближе и понятнее, чем глянцевый, вылизанный уют моей городской квартиры, оказавшийся всего лишь декорацией к спектаклю одного актера.
Я нашарила в сумке старый ключ. Большой, железный, с ржавчиной на бородке. Этот ключ вошел в замок туго, со скрежетом, но поддался. Я провернула его, и старая дверь с жалобным стоном отворилась.
В нос ударил тяжелый, спертый запах. Запах сырости, мышиного помета и пыли, копившейся годами. Я шагнула внутрь, в полумрак. Мебель стояла на своих местах, укрытая белыми саванами простыней, и походила на призраков.
Я занесла сумки и оставила их у порога, не решаясь вторгаться в этот застывший мир. Медленно, как в музее, я пошла по дому. Вот кухня. На столе все та же выцветшая клеенка в мелкий цветочек. Ржавая полоса под краном умывальника. На стене – отрывной календарь, застывший на дате десятилетней давности, когда бабушки не стало. Я помнила, как она здесь хлопотала, ее сухие, проворные руки, раскатывающие тесто. Она всегда что-то напевала себе под нос. Мне показалось, я до сих пор слышу ее негромкий голос.
Гостиная. Огромный книжный шкаф, от которого пахло старой бумагой. Продавленный диван, на котором я прочла всего Дюма. В центре комнаты белела огромная русская печь с лежанкой. Мы не топили ее уже лет пятнадцать. Петр всегда боялся пожара, говорил, что это опасно. Он вообще многого боялся, что касалось реальной, физической жизни, предпочитая ей безопасность книжных теорий и концепций. Как я этого не замечала?