Развод. Бывший, твоя дочь выбрала меня

ГЛАВА 3. Предложение врага

Ладины сапоги велики мне на размер и хлюпают при каждом шаге, зато мои туфли остались в студии рядом с пластиковой пальмой и хотя бы не утонут в строительной жиже. Адрес у Таврического сада, который Арсений продиктовал ночью, оказался адресом его офиса; в семь утра он прислал координаты объекта и короткое «лучше не в городской обуви». Таксист высаживает меня у временного забора, отказывается ехать к главному корпусу и долго разворачивается на узкой дороге, выбрасывая из-под колёс мокрый песок. За соснами сереет озеро. Сам «Северный дом» пока меньше всего похож на отель: старое каменное здание укрыто сеткой, к новому крылу прислонены листы утеплителя, из распахнутых окон тянутся кабели. Где-то внутри работает перфоратор, и от этого звука после бессонной ночи у меня начинают ныть зубы.

Арсений ждёт у бокового входа в тёмном пальто и строительной каске, которую держит под мышкой. На фотографии двухлетней давности он был крупнее и мягче, а может, там просто не дуло с озера и ему не приходилось щуриться. Сейчас Волков смотрит на мои сапоги, потом на сумку с распечатанным договором, исполосованным Ладиными замечаниями.

— Добрались, — говорит он вместо приветствия.

— С вашей дорогой это звучит как поздравление.

— Дорогу закончат через три недели.

— Если подрядчик обещал три, записывайте шесть.

Он не улыбается, но каску всё-таки протягивает мне. Внутри на белой наклейке чёрным маркером написано «Гость». Я надеваю её поверх кое-как собранных волос и иду следом. Арсений не предлагает взять меня под локоть на скользких досках, не придерживает за талию и вообще не делает ничего из того, чем богатые мужчины обычно подчёркивают свою воспитанность перед женщиной в неудобной обуви. Просто замедляет шаг там, где проход становится узким. Это почему-то раздражает меньше, чем забота.

— Вы хотите открыться к декабрю? — спрашиваю я, когда мы входим в будущий ресторан.

— К пятнадцатому.

Я осматриваю потолок с выведенными проводами, нераспакованные оконные рамы и бетонный пол. В дальнем конце двое рабочих спорят, кому принадлежит удлинитель. На стене мелом нарисована ёлка и подписано: «Успеем».

— К какому году?

— К этому. Поэтому вы здесь.

Окна выходят на воду. Даже в серый день озеро видно от стены до стены, и кто-то уже выбрал для зала правильное дерево — не вылизанный орех, а светлый дуб с сучками. Но ресторан спроектирован так, будто еда возникает у официанта в руках сама. До кухни почти сорок метров, два поворота и порог, о который я цепляюсь большим сапогом.

— Кто согласовал маршрут подачи?

— Шеф, которого больше нет, — отвечает Арсений. — Он считал, что тележки решат проблему.

— Тележки не умеют держать рыбу горячей, а салат холодным. И не проходят здесь вдвоём. — Навстречу нам как раз выезжает рабочий с мешками, приходится прижиматься к стене. — Через этот коридор пойдут и грязные тарелки?

— По проекту — да.

— Прекрасно. Гость получит ужин с ароматом объедков, а официанты будут бодаться у поворота. Зато вид на озеро.

Арсений отступает, пропуская рабочего, и снимает с ближайшей стены свёрнутый план. Бумага у него в руках дёргается от сквозняка.

— Исправляется?

Я ищу на схеме несущие стены, служебный лифт и вход в заготовочный цех. Вариант есть, неприятный: разобрать уже облицованный простенок, развернуть моечную и пробить вторую дверь в зал. Деньги подрядчик возьмёт дважды — сначала за собственную глупость, потом за её устранение.

— Исправляется. Но прежде я хочу увидеть кухню, вентиляцию и договор с проектировщиком. Если там всё так же, вам дешевле перенести открытие.

— Я не перенесу.

— Тогда будет дороже.

Он складывает план не по старым сгибам, а как получается, и ведёт меня дальше. На кухне уже стоят вытяжные зонты, ещё в заводской плёнке. Холодильные камеры не собраны, зато плитка уложена до последнего шва. Я открываю дверь одной из подсобок, включаю свет и вижу выведенную воду там, где по чертежу должна быть сухая кладовая.

— У вас течь?

— Нет. Здесь будет овощной цех.

— Он нарисован через стену.

Арсений берёт у меня план, сверяет номер помещения и звонит кому-то. Не просит «разобраться в ближайшее время», а называет секцию, лист и ошибку. Пока он слушает ответ, из-под каски у меня выбивается шпилька и падает в лужицу строительной пыли. Я наклоняюсь за ней, сапог остаётся на месте, нога выскальзывает. Волков успевает поймать меня за предплечье. Хватка крепкая, почти болезненная; он сразу разжимает пальцы.

— Я предупреждал про обувь.

— Это обувь Лады. Моя была ещё хуже.

— У Лады сорок первый?

— Сороковой. Но не говорите ей, что я сказала.

В трубке кто-то продолжает оправдываться. Арсений смотрит на меня секунду дольше, чем требует разговор, затем велит проектировщику приехать к двум часам и кладёт телефон в карман.

— Четыре минуты на объекте, и вы уже нашли то, чего не заметили трое нанятых специалистов.

— Двадцать семь минут. И я ищу не ошибки. Я пытаюсь представить здесь пятничный вечер, когда в зале сто двадцать человек, у посудомойки умер мотор, а один официант решил уволиться прямо с подносом. На пустой кухне все проекты выглядят прилично.

— Значит, предложение вы хотя бы выслушаете?

— Я для этого проехала шестьдесят километров в чужих сапогах.

Временный кабинет Арсения устроен в бывшей библиотеке. Книг давно нет, на потолке сохранилась лепнина, а между двумя высокими окнами стоит складной стол, заваленный образцами камня и счетами. Кофемашина на подоконнике дорогая, кружки — бумажные. Волков наливает мне чёрный кофе и не кладёт сахар.

— Вы помните? — спрашиваю я.

— В Карелии вы выпили четыре чашки и ни одну не успели допить. Сахара рядом не было.

— Это не ответ.

— Тогда считайте, что угадал.

Он садится напротив и вытаскивает из моей папки свой договор. Лада получила его в семь утра и успела оставить тридцать два комментария, один из них — «вы там совсем обалдели?» — по ошибке не удалила перед отправкой. Арсений доходит до жёлтой пометки на третьей странице и переворачивает лист ко мне.

— Ваша юрист считает, что три месяца — способ получить полгода работы по цене трёх.

— Моя юрист считает, что вы обалдели. Я смягчила формулировку.

— Оплата указана помесячно. Если открытие задержится, договор продлевается.

— По моему желанию, а не автоматически. Иначе я буду отвечать за ваших строителей до пенсии.

Он берёт карандаш и пишет на полях: «только по письменному соглашению сторон». Почерк у него мелкий, без наклона. Ни возражения, ни тяжёлого хозяйского вздоха — просто правка, и это сбивает меня сильнее, чем торг.

— Дальше, — говорит Арсений.

— Команда. Здесь написано, что я «участвую в подборе». Участвовать можно, сидя в углу и кивая. Шефа, технолога, закупщика и руководителя зала выбираю я.

— Зарплату им плачу я.

— Тогда можете установить бюджет и проверять кандидатов службой безопасности. Но если финансовый директор возьмёт на кухню племянницу, потому что она закончила двухнедельные курсы в Милане, я уйду.

— У моего финансового директора два сына.

— Это не делает меня спокойнее.

Арсений задумчиво стучит карандашом по столу, пачкая графитом большой палец. Спрашивает, сколько людей мне нужно до тестового запуска, сколько — после, и почему закупщик не может подчиняться общей службе отеля. Я объясняю на примере клубники, которую пять лет назад нам привезли по хорошей цене и в таком состоянии, что половину ягод можно было наливать через трубочку. Тогда Олег запретил отказываться от поставки: договор согласовали без меня, а гостям уже пообещали сезонное меню. Мы двое суток варили джем, меняли десерты и называли это фестивалем спелой ягоды. Арсений слушает, не смеясь в нужном месте.

— Вы всё исправили, — говорит он.

— Да. Поэтому Олег так и не понял, сколько стоила его экономия. Я больше не хочу героически спасать то, что мне заранее не дали сделать нормально.

— Хорошо. Закупщик по гастрономическому направлению подчиняется вам, финансово — управляющему. Кандидатуры ключевой команды утверждаете вы. Я оставляю право отказать после проверки.

— С письменной причиной.

— Вы собираетесь судиться из-за каждого повара?

— Пока я собираюсь понять, как вы ведёте себя, когда перестаёте быть довольны.

Он откладывает карандаш. За окном рабочие заводят бетономешалку, и несколько секунд мы смотрим друг на друга под её грохот. Мне хочется забрать последнюю фразу: она слишком личная для первого рабочего утра. Но Арсений не делает вид, что не заметил.

— Я становлюсь неприятнее, — произносит он. — Но причины пишу. Добавим.

Следующий пункт касается разработок. По первоначальной версии всё, что я создам за три месяца, навсегда переходит компании Волкова, включая названия, рецептуры, стандарты сервиса и материалы обучения. Я отодвигаю договор.

— Нет.

— Отель должен иметь право пользоваться тем, за что заплатил.

— Этот отель — да. Вы — нет. Через год купите ещё один объект, уволите меня и откроете там копию. Или продадите сеть вместе с моим именем человеку, которого я бы не пустила в собственную кухню.

— Вы всегда так ведёте переговоры?

— Вчера мне предложили квартиру за право не разговаривать с дочерью. Сегодня я немного не в настроении доверять мелкому шрифту.

Он опускает взгляд на договор. На костяшке указательного пальца у него свежая ссадина, в которую забилась серая строительная пыль. Я замечаю её и сержусь на себя: мне совершенно незачем знать, как выглядят руки Арсения Волкова вблизи.

— Компания получает исключительное право использовать созданную концепцию в «Северном доме», — говорит он. — Авторство и права на дальнейшие проекты остаются у вас. Отдельные рецептуры вы сможете применять где угодно, кроме прямого копирования меню. Устроит?

— Если это будет написано без слова «и прочее».

— Будет.

— И моё имя появится не только в пресс-релизе на открытии. Сайт, меню, интервью, профессиональные премии — везде, где называется автор концепции.

Арсений кивает, но вносить правку не спешит.

— Публичность привлечёт к вам Олега быстрее, чем новая работа.

— Он уже пришёл. Просто пока остаётся в телефоне.

— Я не буду решать ваш развод, Яна Андреевна. Не стану договариваться с Соколовым о дочери, покупать молчание прессы или обещать, что он вас не тронет. Если из-за вашей семейной истории сорвётся работа, мы это обсудим как рабочую проблему.

Кофе успел остыть, и всё равно я отпиваю, чтобы не отвечать сразу. Вчера Олег предлагал защиту от того, что сам собирался сделать. Арсений не предлагает ничего. Можно принять это за равнодушие, можно — за единственную честную вещь, услышанную мной за последние сутки.

— А если Олег предложит вам сделку? — спрашиваю я. — Участок, подряд, деньги. В обмен на моё увольнение.

— Тогда я попрошу больше конкретики, чем сейчас получили от вас.

— И?

— Если вы выполните контракт, увольнять вас мне невыгодно.

Ответ паршивый, зато настоящий. Я провожу ногтем по краю бумажной кружки и киваю.

— Добавьте компенсацию за досрочное расторжение не по моей вине. Три месячных оплаты.

— Две.

— Три и оплаченные расходы команды.

— Две с половиной и расходы по утверждённому бюджету.

— Три. Не заставляйте меня торговаться половиной месяца, я плохо спала.

На этот раз он улыбается. Совсем недолго, будто вспомнил, что умеет, и тут же занялся другим.

— Три.

Новая версия договора приходит через два часа. Пока юристы меняют формулировки, я возвращаюсь на кухню, заставляю прораба найти рулетку и выясняю, что между печью и будущей раздачей потеряли почти метр прохода. Потом мы с Арсением едим в вагончике рабочих гречку с тушёнкой из пластиковых контейнеров. Он не извиняется за обед, я не изображаю, что мне всё равно: тушёнка пересолена, зато гречка горячая. После второй ложки я понимаю, что не ела со вчерашней дегустации десерта, и на несколько минут разговор прекращается сам.

Лада проверяет исправленный файл по видеосвязи. На экране видно только половину её лица и кота, который улёгся на клавиатуру.

— Пункт девять один, — говорит она. — Опцион.

Арсений разворачивает ноутбук к себе.

— После открытия Яна получает право приобрести пять процентов операционной компании по номинальной стоимости, если гастрономическое направление выполняет согласованные показатели.

— Какие показатели? — Лада щурится. — «Всем всё понравилось» оставим для родительского чата.

В приложении стоят выручка ресторана, себестоимость и оценки гостей за первый месяц. Я читаю цифры дважды. Выручка зависит от того, будет ли достроен спа-корпус и сколько номеров вообще откроют. Арсений сначала спорит, затем убирает этот показатель и заменяет его количеством гостей, которые возвращаются в ресторан в течение месяца. Не идеальная мера, но хотя бы моя.

— Теперь можно, — решает Лада. — Только подпишешь каждую страницу. И пришлёшь мне скан до того, как Волков успеет построить на этом месте казино.

— Казино прибыльнее отеля, — замечает Арсений.

— Вот поэтому я вам и не доверяю.

Связь обрывается не вовремя, на открытом рте Лады. Я несколько секунд смотрю на зависшую картинку, затем закрываю ноутбук. Арсений кладёт передо мной два экземпляра и обычную синюю ручку с логотипом поставщика сантехники. Никакого тяжёлого пера, никакого шампанского. В договоре напечатано: «Лебедева Яна Андреевна». Паспорт я не меняла и юридически всегда оставалась Лебедевой, но рядом с Олегом мою фамилию произносили редко. Для города я была его женой, для сотрудников — Яной Олеговной, для журналистов — «семьёй Соколовых». Сейчас фамилия занимает целую строку и выглядит непривычно крупной.

— Что-то не так? — спрашивает Арсений.

— Нет. Просто проверяю, не ошиблись ли в человеке.

— И?

— Пока неясно.

Я подписываю первую страницу, вторую, приложение с показателями, акт передачи документов. На последнем листе ручка перестаёт писать, приходится расписать её на полях строительной сметы. Чернила наконец появляются, я ставлю подпись и возвращаю один экземпляр Арсению. Он не протягивает руку для торжественного рукопожатия, только смотрит на часы.

— Завтра в девять встреча с проектировщиком кухни. В десять — кандидаты на управляющего рестораном. Сегодня пришлю доступ к сметам.

— А дорога?

— Через шесть недель.

— Уже честнее.

Телефон лежит экраном вниз рядом с договором. За время переговоров от Сони ничего не пришло. Я отхожу к окну, набираю её номер и слушаю длинные гудки; на шестом вызов сбрасывают. Пишу: «Я закончила. Как ты?» Сообщение доставлено, но не прочитано. Через минуту звоню снова — теперь телефон выключен.

Арсений собирает бумаги в папку, не спрашивая, кому я звоню. Экран вспыхивает, когда я уже решаю набрать Ладу. Олег присылает фотографию Сониной двери: знакомая царапина у ручки, криво приклеенный чёрный кот, тонкая полоска света над полом. За дверью её комната, её вещи, сама Соня — я даже не знаю, там ли она. Под фотографией одно сообщение, без приветствия и объяснений: «Ещё один звонок — и ты её больше не увидишь».

ГЛАВА 4. Дочь, которая сбежала

В дверь не звонят — по ней бьют ладонью, неровно, с паузами, будто человек снаружи уже не может стучать сильнее. Я вскакиваю, цепляюсь за покрывало и вижу на экране 3:18. За шесть дней в студии я привыкла к гулу холодильника, но после сообщения Олега любой звук в коридоре кажется продолжением угрозы. Беру телефон, подхожу к глазку и несколько секунд не понимаю, почему вижу там Соню.

Она стоит, прижав к груди руки, без куртки и без телефона. Волосы прилипли к щекам, толстовка потемнела от воды, с рукавов капает на вытертый линолеум. На одном плече висит школьный рюкзак, набитый так туго, что молния разошлась возле кармана. Я распахиваю дверь, и Соня успевает сказать только «не звони ему», прежде чем у неё начинают стучать зубы.

— Господи, ты ледяная. Заходи. Быстро.

Она переступает порог и проверяет лестницу. Я запираю оба замка, хотя понимаю, как это будет выглядеть, если Олег уже вызвал полицию. Рюкзак падает за ширму, Соня пытается развязать мокрые кроссовки, но пальцы не слушаются. Я опускаюсь перед ней на колени. Подошвы в песке, носок на правой ноге розовый от крови.

— Ты шла пешком?

— Не всё время.

— Соня.

— До заправки. Там женщина вызвала такси, я заплатила наличными. Только водителю не говори ничего, он нормальный. Он хотел дождаться, пока мне откроют.

— Откуда у тебя деньги?

— Из конверта в моём шкафу. Ты сама туда положила, когда мы ездили в Москву. На случай, если потеряю карту.

Я вспоминаю конверт с надписью «НЕ НА КРОССОВКИ». Два года он лежал нетронутым. Теперь моя предусмотрительность оплатила побег дочери через ночной город.

— Телефон где?

— Под подушкой. Выключенный. Папа следит по геолокации.

— А адрес ты откуда знаешь?

Соня отводит взгляд и наконец стаскивает второй кроссовок.

— Твой старый ноутбук остался в кабинете. Почта открылась сама, там бронь этой квартиры. Не начинай, пароль я не взламывала.

— А как вышла из дома?

— Через кухню и калитку для садовника. Мам, можно допрос после того, как я перестану чувствовать себя мороженой курицей?

Я нахожу большое полотенце, стягиваю с неё мокрую толстовку и велю снимать джинсы. Соня не спорит — плохой признак. Даю ей футболку «Петербург внутри», на ней она висит почти до колен, и шерстяные носки Лады. Пока дочь переодевается за ширмой, ставлю чайник, достаю яйца и вчерашний хлеб. Руки сами разогревают масло и следят, чтобы яйца не пересохли, пока голова перебирает варианты, один хуже другого.

— Тебя кто-нибудь ударил? — спрашиваю я, не поворачиваясь.

— Нет.

— Заперли?

— Нет. Папа забрал телефон и сказал охране меня не выпускать. Это другое.