Странствующая труппа

XVI

Наутро после третьего спектакля вся труппа собралась в номере Котомцева, пила чай и составляла афишу литературно-музыкального вечера в зале ратуши. Вечер назывался «артистическим литературно-музыкальным вечером». Безымянцев настаивал, чтобы вечеру, кроме того, было дано общее название «На Олимпе», которое требовал напечатать самыми крупными буквами, но Котомцев не соглашался.

– Что ты! Что ты! При чем же тут Олимп-то? – воскликнул он.

– А при том, чтоб публике в глаза бросилось. «На Олимпе. Артистический музыкально-литературный вечер», – отвечал Безымянцев. – Здесь нельзя без громкого названия, здесь публика не такая. Иначе не пойдет.

– Но какой же тут Олимп, ежели мы будем читать и петь во фраках!

– Ничего не значит. Нам только бы получше сбор взять. Третьего года я ездил с сосьетэ, так мы оперетку «Орфей в аду» играли в Колотушкине во фраках. Город такой есть, не лучше здешнего Гусятникова. И хороший сбор взяли. Все во фраках, а дамы в обыкновенных платьях, и только я один был в костюме, потому что играл – Ваньку Стикса. Да какой костюм-то, если бы ты знал! Красная шерстяная фуфайка на мне была и турецкая феска… Ни трико на ногах, ни туфель… а в обыкновенных брюках и сапогах. Куплеты под рояль пел с треском. Гром рукоплесканий…

– Нет, нет, господа… Я не согласен… Попробуем первый вечер так, без названия…

– Тогда нельзя ли так прибавить, – предложил Днепровский, – «Артистический музыкально-литературнобалетный вечер». Ведь Даша-то ваша будет же танцевать качучу. Все-таки для расцветки афиши лучше будет.

– Качучу мы и так поставим в красной строке, – сказал Котомцев.

– Красная строка само собой, а слово «балетный» само собой.

– Да, да. Надо все сделать, чтоб больше сбора взять, – поддержала Днепровского сожительница его Гулина. – Вам хорошо рассуждать, коли вы и Безымянцев взяли уже из сборов восемьдесят рублей на выкуп гардероба, а мы с Алексеем Павлычем только на сапоги двенадцать рублей получили да от вчерашнего сбора, словно Христа ради, пять рублей на двоих.

– Позвольте-с… Ежели мы взяли сорок рублей на выкуп гардероба, то ведь это же пойдет на общую пользу, – вмешалась Котомцева. – Завтра придет мой гардероб, и мы можем ставить ковровые пьесы, стало быть, у нас будет разнообразный репертуар. Не могу же я, например, в «Роковом шаге» играть в ситцевом платье.

– Верно! Ну а зачем же ты, взявши на гардероб, взяла и на сапоги? Или потому, что муж – распорядитель товарищества? – попрекнула Котомцеву Гулина. – Что ты первосюжетная, так тебе все можно? Тебе можно, а мы без денег сиди.

– Ах, боже мой! Да не могу же я играть в сапогах, которые есть просят.

– Пожалуйста, матушка, не разговаривай. Знаем. Своя рука – владыка у вас. А мне в субботу не на что было баранок купить к чаю, и я должна была у коридорного пятиалтынный занять. Нет, уж как хотите, а делайте так, как Алексей Павлыч предлагает.

– Неудобно будет. Ну что такое музыкально-литературно-балетный? – доказывал Котомцев. – Тогда лучше я вот как напишу: «музыкально-литературный вечер с балетными танцами», а затем качуча в красной строке. Согласны, господа?

– Согласны, согласны… – откликнулись со всех сторон.

Послышался стук в дверь. Вошел хозяин гостиницы купец Подковкин. Это был рыжебородый пожилой человек с красным лицом и лысиной, облаченный в серый пиджак нараспашку, из которого выпячивалось довольно объемистое чрево с покоящейся на нем часовой цепью. Помолившись в угол на икону, он поклонился и сказал актерам:

– Чай да сахар!

– Милости просим. Прошу покорно садиться, – отвечал Котомцев и спросил: – За деньгами, должно быть, пожаловали?

– Точно так-с, – кивнул Подковкин, присаживаясь на освобожденный для него Сусловым стул. – Кто за чем, а мы все за деньгами. Нельзя ли, господа актеры, хоть сколько-нибудь? Ведь уж одиннадцатый день живете… опять же еда и питье… По буфету забираете… а не видали мы от вас ни копейки.

– Погодите, любезнейший, дайте разыграться хорошенько, – проговорил Днепровский.

– Да неужто в три-то раза не могли разыграться? Ведь уж три раза играли. У меня цирковые актеры в прошлом году стояли, так те хоть и немцы, а каждую неделю платили исправно.

– Расходы ведь у нас были порядочные на обзаведение в театре – ну, вот сборы и ушли на них, – прибавил Котомцев.

– И у цирковых немцев были расходы. Одного зверья что приходилось кормить! Медведь был, осел, пять лошадей, обезьяны, однако, как счет подашь, они честь честью…

– Конечно, у нас лошадей и зверей нет, но вот за занавес надо было заплатить, за лес для скамеек… Лампы…

Подковкин переменил тон.

– Мели, мели больше! – сказал он, махнув рукой. – Заговаривай зубы-то! Будто я не знаю! Глоталову до сих пор за ситец не заплочено, что для занавеса брали; сын головы лес тайком от отца прожертвовал.

Котомцев сконфузился, но произнес:

– Другие расходы были. Вот наши дамы, например… Им нужно было костюмы себе справить. Нельзя кой в чем выходить на сцену!

– Так-с… – кивнул хозяин. – А у кого ж костюмы заказывали? Что-то не слышно.

– Из Петербурга приедут. Вот завтра ждем.

– Так-с… А вот, по-нашему, прежде, кажись, нужно было бы в гостинице отдать.

– Погоди, братец, погоди. Все до копейки получишь, – хлопнул хозяина по плечу Суслов.

– Знаем, да когда-то еще улита едет, да приедет. А сегодня нельзя ли хоть красненькую? Ведь вчера, поди, пособрали что-нибудь?

– Плохо, Артемий Кузьмич, очень плохо. Вчера целый день дождь лил, – сказал Котомцев и спросил: – Артемий Кузьмич, кажется?

– Так точно. А что плохо, так мы этому непричинны.

– Дождь…

– А в позапрошлый театр и дождя не было, а тоже было плохо. Жена моя была ведь у вас, так видела. И опять будет плохо. Не то нам нужно здесь. Вот ежели бы на арфе умели… да песни петь, да в костюмах русских были или бы тирольцами, так взял бы я вас к себе в трактир, и сидели бы вы в моих номерах на моих харчах в лучшем виде, а что на тарелку соберете с гостей за пение, ваше бы было.

– Мы актрисы, господин хозяин, а не арфянки. Это совсем другая статья, – вставила свое слово Безымянцева.

– Артистки… Служим искусству… – прибавила Котомцева, вся вспыхнув.

– Понимаем… Очень чудесно понимаем. Но для арфянок-то в нашем месте повыгоднее будет. Что такое разговорная игра? Это не по здешнему месту. У нас любят, чтоб вот пение было… Чтоб вот русскую пройтись… трепака…

– Ну, уж что делать… Ничего не поделаешь… Каждому свое… – развел руками Котомцев.

– Свое-то свое, а нам-то каково, коли вы будете здесь в номерах стоять, пить, есть, а с театра ничего не получать!

– Вот в среду в ратуше вечер устраиваем.

– Коли разговорная игра будет – и в ратуше немного возьмете. У нас этого не любят. Что канитель-то слушать!

– Танцы, танцы, господин хозяин, в костюмах… – кивнула ему Гулина.

– Вот это дело десятое. А теперь, господа, нельзя ли хоть красненькую с вас получить?

– Да уж потерпите до среды, – сказал Котомцев.

– Э-эх! – вздохнул хозяин. – Неужто уж красненькой-то нет? Кажется, уж немного прошу. Пошарьте… Ну, куда вам деньги-то? Ведь потом у меня все равно будете пить и есть в долг.

Котомцев переглянулся с товарищами и сказал:

– Вот восемь рублей у меня есть. Коли хотите, возьмите.

– Давай… С актера по мелочам не возьмешь, так и ничего не возьмешь, – отвечал Подковкин и прибавил: – А только чтоб в среду уж мне не меньше, как пару красненьких.

– Непременно. Будет сбор, так до копейки рассчитаемся.

– Ну ладно. Прощенья просим.

Хозяин взял восемь рублей, поднялся со стула и стал уходить.

XVII

Литературно-музыкальный вечер, данный в зале ратуши, опять не собрал публики. Сбору было всего двадцать шесть рублей. Даже обычные посетители трех первых спектаклей блистали своим отсутствием. Не явился и мировой судья, не приехал и начальник станции. Голова за безвозмездно уступленное зало в ратуше сидел со всем своим семейством в первом ряду даром. Даром вошли в зал и писцы управы, сторожа ратуши также пропустили изрядное число публики бесплатно. Суровщик Глоталов, не получив за ситец, который у него брали для занавеса, со второго спектакля не платил уже ни копейки и всегда приводил с собой несколько человек приятелей. Содержатель гостиницы Подковкин и его семья сидели также даром. А на этот раз даже лесничий и лесничиха, участвовавшие в вечере, потребовали десяток даровых билетов для своих знакомых. К довершению неудачи и еврей Варганчик возмутился и отказался платить на этот раз и за вешалки, и за буфет, так как ему почти никто не отдал на сохранение платья и никто не пил и не ел в буфете. Публика сдавала свое платье сторожам ратуши, а голова приготовил в одной из комнат канцелярии закуску с водкой и чай, куда и приглашал своих знакомых выпить и закусить, а знакомыми у него были почти все присутствующие. Котомцевы и другие актеры повесили головы.

– Ну, что? Вот и в центре города даем вечер, а ничего не берем, – говорил Котомцев лесничему. – Нет, уж здесь место такое проклятое!

– Позвольте… Был бы сегодня сбор, но на ваше несчастие у нас сегодня в посаде два именинника: доктор Иван Иваныч и помощник начальника станции Иван Максимыч, – отвечал лесничий. – Множество народа там.

– Опять? Прошлый раз были поминки, а нынче именинники, и все это мешает сбору?

– А вы думали, как? И мы с женой должны бы быть у доктора на вечере, но только вот то, что участвуем у вас. Мы были утром у него, поздравили, поели пирога и отказались от вечера. У них множество приглашенных, для ужина они нарочно гусей откармливали. Доктор какую-то особенную настойку к этому вечеру настоял. Я не знаю, как голова-то сегодня здесь сидит. И он бы должен быть там. У помощника начальника станции тоже пир, и, разумеется, весь железнодорожный персонал присутствует и многие товароотправители. Неудача. Ничего не поделаешь. Подождите до воскресенья.

– Но ведь этак опять может случиться, что и в воскресенье какие-нибудь именины, крестины, похороны или родины повлияют на сбор, – возразил Котомцев.

– Нет, про следующее воскресенье ничего не слыхать. Разве свадьбы… Да нет, нынче у нас в посаде на всю осень и свадеб никаких.

– Как никаких? – подскочил нотариус. – В воскресенье мещанский староста женится.

– Батюшки! И то! – воскликнул лесничий. – Впрочем, он сбору в театре не повредит. Во-первых, он вдовец и женится на второй, на своей давнишней дульцинее, да и человек он в городе не особенно популярный.

– Ну как не популярный! Мещане ему подносят хлеб-соль и выписали серебряную солонку из Петербурга, – рассказывал нотариус. – Нет, и его свадьба может повлиять на сбор. Не очень сильно, но все-таки повлияет. Вот начнется Рождественский пост, свадеб вовсе не будет, и тогда по воскресеньям сборы будут лучше.

– Отец родной! Да до Рождественского-то поста наша труппа может с голоду помереть, – отвечал Котомцев, пригорюнился и прибавил: – Женины костюмы пришли из Петербурга. Попробуем в воскресенье поставить в театре ковровую пьесу «Роковой шаг», и ежели на этот раз не возьмем хорошего сбора, то взять да и уезжать из вашего Гусятникова в Краснопузырск, пока последние фрачишки еще не проели. Придется, правда, опять закладываться на дорогу, ну, да ведь нам не привыкать стать к этому.

– Молите только Бога, чтоб к воскресенью санный путь был, – и сбор в театре будет, – сказал подошедший к Котомцеву пристав. – У нас по первопутке любят за город кататься, и все приедут.

– Да, мещане. Мещане любят кататься по первопутку, но мещане в воскресенье будут у своего мещанского старосты на свадьбе, – подхватил нотариус.

– Так, так… Вообразите, ведь и я зван на эту свадьбу, – сказал пристав.

– Говорю, что Рождественского поста нужно ждать, и тогда по воскресным и праздничным дням хорошие сборы начнутся, – продолжал нотариус.

– Что вы толкуете! – перебил его пристав. – В Рождественском посту наши купцы и мещане будут считать за грех и в театр-то ходить. Все сядет на треску да на мороженую судачину.

– И то, и то, – согласился лесничий. – Нет, уж в посту вам придется на одну интеллигенцию возлагать надежду. Только она одна и может поддержать. Теперь и я помню, что перед Рождеством приезжал к нам хор певцов и плясунов, давал два вечера в ратуше и с чем приехал, с тем и уехал.

– Печально, очень печально… – повторял Котомцев, покачивая головой, и стал прохаживаться по комнате, отведенной под мужскую уборную.

Вошла его жена, только что исполнившая перед публикой свой номер – стихотворение «Убогая и нарядная» Некрасова. Одета она была в черное шелковое платье со шлейфом.

– Без единого хлопка… – сказала она мужу про свое исполнение. – Нельзя здесь устраивать литературные вечера. Не любят здесь чтение.

– Здесь, матушка, ничего не любят, здесь любят только жареных откормленных гусей да настойку, – мрачно отвечал он, намекая на сегодняшнее именинное угощение у доктора.

– Ну а что, при сегодняшнем сборе мы все-таки без убытка? – спросила она.

– Отстань! Надоело и говорить об этом.

Вечер прошел вяло. Немногочисленная публика зевала, а при чтении Котомцевой во втором отделении стихотворения «Грешница» какой-то купец, сидевший во втором ряду стульев, даже заснул и начал храпеть, чем возбудил смех в публике. Пристав тотчас же направился к нему и растолкал его. Не произвели никакого эффекта и «Записки сумасшедшего», исполненные Котомцевым в костюме. Суслову за куплеты еще немножко похлопали. Некоторое оживление внесла лесничиха своим исполнением малороссийских песен да Даша, свояченица Котомцева, чуть не в слезах протанцевавшая качучу последним номером. Танцевала она очень плохо, но тем не менее костюм, тельное трико и миловидность ее подкупали зрителей. Ее приняли чуть не на ура и заставили повторить номер. Сын головы и сын кабатчика Подседова сдержали свое слово и поднесли ей букет из живых цветов, купленный от садовника из оранжереи на винокуренном заводе.

Когда Даша, по окончании номера, явилась в уборную переодеваться и показала сестре букет, та сказала:

– Глупые мальчишки! Лучше бы полкуска полотна поднесли. У тебя все сорочки худые.

Как только вечер кончился, в мужскую уборную тотчас же вошел содержатель гостиницы Подковкин, кланялся и говорил:

– Ну как, господа актеры, сегодня мое счастье? Полностью со мною по счету рассчитаетесь или дадите только две обещанные красненькие?

– Ничего не дам. Подождите до воскресенья, – отвечал Котомцев.

– Как? Опять до воскресенья? Да ведь сегодня у вас хорошо клюнуло.

– Где же клюнуло-то, ежели еле-еле концы с концами свели? Афиши, билеты, освещение, тапер и аккомпаниатор, а всего и сбора двадцать рублей с небольшим.

– Вот те и здравствуй! Да что вы мне зубы-то заговариваете! Полная зала публики.

– Публика даром в конце вечера прошла. Сторожа и еврей Варганчик напустили. Да и помимо Варганчика и сторожей, наполовину даровой публики было. Вот вы, например, с женой и дочерьми даром сидели.

– Еще бы мне-то платить! Нет, послушайте, барин, вы дайте мне две красненькие, иначе я завтра вам и самоваров отпущать не велю.

– Ах вы, безбожник, безбожник!

– Позвольте… Чем же безбожник-то? Я, слава богу, обстоятельный купец, а не безбожник. Уж и так мирволим всячески. Две недели в номерах стоите, пьете, едите, и никто из вас платить не хочет! Вы безбожники, а не мы. Нет, уж как там хотите, а завтра сидите без самоваров.

– Ну, вот вам четыре рубля в уплату. Последние отдаю. А остальные деньги до воскресенья.

– Да уж слышали, слышали мы про эти воскресенья-то! Эх, народ!

Подковкин взял деньги, тяжело вздохнул и, никому не поклонившись, вышел из уборной.

XVIII

– Голубчик, Пантелей Федорыч, поддержите, похлопочите! Нельзя ли кому билетиков порассовать на воскресный спектакль? – просил пристава Котятникова Котомцев. – Верите ли, ведь погибаем. В гостиницу не заплачено. Проклятый Подковкин грозится не давать самоваров. Уезжать от вас – но с чем выехать-то? Хоть на уплату Подковкину да на дорогу нам похлопочите. Сейчас я был у мирового и просил его, а теперь к вам…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Слово чести (фр.).