Голь перекатная
- -
- 100%
- +
– И это деньги, – сказал Чубыкин и взял бутылку в карман.
– Бельишко-то цело ли для переодевки? – спросил Скосырев.
– Цело! – хлопнул себя Чубыкин по груди и по животу. – Как обмотался им вокруг тела, так и не распоясывался.
– Пять рублей прогуляли, скажи на милость! – вздыхал с сожалением Скосырев.
– Э, что! Брось! Зато погуляли всласть, – махнул рукой Чубыкин. – Настреляем еще. Чего нам копить? Ведь не дом строить, не квартиру меблировать. Будет день – будут и деньги. Волка ноги кормят. У меня отец еще в запасе есть. Только бы фараонам в руки не попасться.
– В баню сводишь меня?
– Обещал, так уж не спячусь. Я не пяченый купец, – отвечал Чубыкин и сейчас же стал строить план, как провести сегодняшний день. – Шестнадцать копеек у меня есть да посуда. Посуду продадим за три копейки – будет девятнадцать. На шесть копеек мы здесь чаю напьемся, стало быть, у нас останется тринадцать. Баня с двоих десять, на две копейки мыла. Копейка еще в остатке. А там – стрелять. Ты на кладбище ступай, а я перед отцом объявлюсь. Должен же я с него что-нибудь взять за этот приход в Петербург.
– А который теперь час? – задал вопрос Скосырев.
– Давеча одиннадцать било.
– Ну так мне на кладбище поздно. Какое теперь кладбище! Пока дойду до кладбища – заупокойные обедни кончатся, милостыню заупокойную раздадут.
– Постой… Чего ты не сообразя болтаешь! Сначала чай пить будем, потом в баню пойдем, а уж после бани ты ступай на кладбище. К вечерне попадешь.
– За вечерней только младенцев хоронят. Какое тут поминовение! – возразил Скосырев. – Нет, уж на кладбище завтра, а сегодня придется по мелочным лавочкам и мясным копейки собирать.
– Делай, как знаешь. Тебе с горы виднее. Кому же и знать кладбищенское дело, как не кутейнику, – согласился с ним Чубыкин. – А я так рассуждаю, что на кладбище весь день народ. Приезжают сродственники по своим покойникам панихиды служить, подают нищим.
– Послеобеденная милостыня – овчинка выделки не стоит.
Чубыкин и Скосырев вышли из каморки, где спали, в общую комнату постоялого двора, где стояла стойка и за ней помещался хозяин – седовласый мужик с большой бородой в ситцевой рубахе, в жилетке и белом переднике.
– Хорошо ли почивали, кавалеры? – приветствовал он Чубыкина и Скосырева.
– Спали ладно. А только пропились мы вчера, – отвечал Чубыкин. – Башки трещат, а опохмелиться не на что.
– Вольно же было вам незнакомых-то личностев потчевать!
– Чайку бы нам на пятачок. Только денег и осталось. Ублаготвори…
– Ладно. Садитесь.
Чубыкин и Скосырев уселись за стол.
В комнате было мало посетителей. Один мужик, в нагольном полушубке, ел селедку, закусывая хлебом, а другой, в сермяжном армяке, хлебал щи.
XIII
В бане Чубыкин и Скосырев сидели долго. Они мылись, нежились на полке, хлестались вениками и даже успели кое-как выстирать свое грязное белье и опять полезли на полок. Было будничное утро, народу в бане было мало, и распоряжаться им собой было вполне свободно.
Когда они вышли из бани, у них нисколько не было денег. Последнюю копейку Чубыкин отдал старосте за сторожку, за что и был осыпан ругательствами старосты по случаю ничтожности платы.
– А еще белье свое стирали, черти! Нешто это у нас полагается? – закончил он.
– Ну, ты потише… Ты не очень… Ругаться-то и мы горазды… – огрызнулся на него Чубыкин и проскользнул в двери. – Ведь вот теперь самое прямое дело – опохмелиться малость, а у нас даже и на мерзавчика на двоих нет, – сказал он Скосыреву, выйдя на улицу.
– Бельишко спустить, да никто не купит. Сыро оно, – отвечал Скосырев. – Пожалуй, еще в подозрение попадем. Скажут: с чердака стащили. Но ведь у тебя, Пуд, отец есть в запасе.
– До отца-то когда еще дойдешь. А у меня сейчас щемит душу, и хмельная эта самая жаба вина просит. Надо пострелять. Иди по мелочным лавкам и проси. Я по одной стороне улицы, ты по другой, а потом сойдемся. Уж хоть бы гривенник покуда набрать.
Так они и сделали. Улица была пройдена. Но в мелочных лавках подавали определенно, только по копейке. Когда они посчитали собранное, у них оказалось тринадцать копеек. Тотчас же был куплен мерзавчик и немного хлеба. Мерзавчик был выпит пополам.
– Только разбередил утробу… – жаловался Чубыкин и отказался от хлеба. – Ешь, я не стану есть, не могу, – сказал он Скосыреву. – Меня теперь только бы разве на соленое да на кислое потянуло.
Скосырев предложил пройтись по лавкам еще раз по той же улице и пострелять, переменившись местами.
– Я по твоей стороне пойду, а ты по моей… – проговорил он. – Авось насбираем на второй пузырек.
Опять была пройдена улица.
– Сколько? – спрашивал Чубыкин. – У меня пять копеек.
– Ay меня четыре.
– Ну! Вот на пузырек и есть. Посуда имеется.
Опять выпили. Чубыкин повеселел. На вчерашние дрожжи хмель хорошо подействовал.
– Ну, теперь я к отцу, а ты ступай на кладбище, – сказал он Скосыреву.
– Да не стоит, Пуд Савельич, теперь ходить. Поздно. Я кладбищенский, я знаю. Лучше завтра утром в обедню. Только во время отпеваний на кладбищах хорошо и стреляется, а то игра не стоит свеч.
– Ага! Опять хочешь на чужое! Что я за банкир такой американский, что ты будешь около меня прихлебать! Ты сам старайся.
– Да уж только до завтра. А завтра я буду сам по себе.
– Ладно. Пойдем. Только кутья ты, так уж кутья и есть. Удивительно, как на чужое зариться любишь. Племя ваше такое, что у вас завидущие глаза.
– А хоть бы и так? – улыбнулся Скосырев. – Виноват я разве в этом? Разве я мог просить, чтоб меня родили в дворянстве? Никто в этом не волен. Кому какая звезда.
– Иди, иди… Что уж с тобой толковать. Только мы вот что сделаем. Дяде я своему дал слово, что уж не буду его больше срамить и просить в рынке по лавкам…
– Ну что слово! Какое тут слово! – засмеялся Скосырев. – Слово – воробей. Вылетело изо рта…
– Молчи, Серапион! Не смей говорить этого! Слово золоторотца твердо. Может быть, ваши лужские кадеты этого еще не знают, а наши шлиссельбургские Спиридоны повороты на этом держатся. Наше слово лучше векселя.
– Скажи, какой философ!
– Ну, ты не ругайся! Да и, кроме того, я должен слово держать. Дядя мой мне еще пригодится напредки. Ведь не в последний раз в Питере. Сграбастают меня, переправят в Шлюшин, так ведь и опять оттуда придется улизнуть в Питер. Опять к дяде. А уж ежели я его теперь надую, получивши откуп, то уж на будущий раз он мне не поверит и не даст откупа. Понял?
– Вот это верно. Вот это я понимаю. А то слово! – возразил Скосырев.
– Не смей, говорю, смеяться над словом! У Пуда Чубыкина оно есть!
И Чубыкин гордо ударил себя в грудь кулаком.
– Ну так вот, что мы сделаем, – продолжал он. – Сам я по лавкам просить больше не могу и буду держать свое обещание, а ты иди и стреляй. Сам же я в магазин к отцу. Это будет напротив рынка. Ходить будешь, так увидишь вывеску: «Фруктовый и колониальный магазин Савелия Чубыкина». Ты и посматривай потом, когда я выйду из него. Свой доход тебе уступаю, – прибавил он. – Ведь это мой приход-то, как говорится по-вашему, по-кутейнически.
– Ну, спасибо тебе… – поблагодарил Скосырев.
Они шли к рынку. Шли нога за ногу. От вчерашнего пьянства ноги были как поленья, плохо сгибались, и они еле шагали, умолкли и уж почти не разговаривали.
Наконец Скосырев сказал:
– Что зря-то идем? Шагаем попусту, без дела, словно господа на прогулке. А ведь у нас даже табаку нет, чтоб покурить. Мелочные же лавки направо и налево. Да и на булку с колбасой или с селедкой хорошо бы пособрать. Есть хочется. Давай заходить по торговлям, как в той улице. Я по той стороне, а ты по этой. Так и будем приближаться к рынку.
– Что дело, то дело, – согласился Чубыкин. – Стреляй.
И началось снова захождение в мелочные лавки.
Заходя в лавки, они не просили, а молча останавливались у дверей и протягивали руки, шевеля что-то губами. Лавочники, видя их характерные костюмы, знали уже, в чем дело, и тоже молча подавали, по заведенному обычаю, копейку.
Пройдя улицу, они опять сошлись и сосчитали деньги. У двоих оказалось семнадцать копеек. Они тотчас же купили в лавочке восьмушку табаку, им дали газетной бумаги, они скрутили по папироске и жадно начали курить, чуть не глотая табачный дым.
– Добр русский православный народ! – со вздохом сказал Скосырев. – Ведь вот и опохмелились благодаря добрым людям, и табаком запаслись, и на булку есть.
– Как птицы небесные мы… – согласился Чубыкин.
– Именно птицы небесные. Ведь не сеем, не жнем… а питаемся.
Они купили булку, кусок соленой колбасы, поделились и на ходу стали есть.
XIV
Вот и рынок. На углу стоял городовой.
– Ну, теперь нам надо разойтись. Вон городовой стоит, – сказал Чубыкин. – Положим, этот городовой меня отлично знает, и я его хорошо знаю, он давно тут стоит, но все-таки надо опаску держать.
Чубыкин и Скосырев разошлись. Скосырев пошел по направлению к рыночным лавкам, а Чубыкин шел мимо домов, находящихся против рынка, направляясь к магазину отца. Городовой, завидя его на тротуаре, погрозил ему с середины улицы пальцем. Чубыкин весь как-то съежился перед городовым и развел руками. Иного он ничего не находил, чем можно бы было ответить городовому.
В магазин отца Чубыкин вошел не сразу. Он остановился около окна магазина, на котором были разложены в корзиночках яблоки, груши, лежали банки с компотом и пикулями и высились две стеклянные вазы, в которых был насыпан кофе. Через окно Чубыкин смотрел, кто есть в магазине и много ли покупателей. За прилавком он увидал приказчиков, стоя пьющих чай, увидал большого серого кота, сидевшего около весов, но отца он не видел. Покупателей в лавке совсем не было.
«Обедать, должно быть, ушел, – подумал Чубыкин. – Ну, все равно зайду. Если скажут, что он дома, то можно и на квартиру. А то приказчики, может статься, и пошлют за ним».
Он робко вошел в магазин и остановился у дверей. При входе его приказчики переглянулись.
– Селиверсту Потапычу… – поклонился Чубыкин старшему приказчику в переднике поверх пиджака, державшему в руке стакан с чаем.
Старший приказчик не ответил даже на поклон, а иронически произнес:
– К нам теперь срамиться пришли? Мало вам сраму по рынку-то было!
Чубыкин ничего не возразил на это и сказал:
– Папеньку бы хотелось повидать. В магазине он?
– Был, да весь вышел. А о вашем пришествии и всех ваших мерзостях он уже предуведомлен.
– Какие такие мерзости? О чем ты толкуешь? Он больше всяких мерзостей для меня наделал. Выгнал вон из дома, капиталом моим завладел, который я от матери должен был получить.
– Ну, вы говорить говорите, да не заговаривайтесь! – перебил его приказчик. – Всякий пропоец…
– Ты-то какое имеешь право со мной так разговаривать! – вспыхнул Чубыкин. – Ты-то что такое? Наемник, и больше ничего.
– Извольте мне не тыкать. Коли я с вами говорю учтиво, обязаны и вы передо мной учтивость…
– Хороша учтивость, ежели пропойцем называют!
– А что же вы такое из себя содержите, позвольте вас спросить? Были сыном умственного и честного уважаемого купца, а теперь пропоец… Пропоец и скандалист, – прибавил старший приказчик.
– Ну-ну… Вы тоже не очень, почтеннейший… И про тебя знаем, что ты загребастая лапа насчет хозяйской выручки, однако молчим.
Приказчик вспыхнул.
– А вы зачем пришли сюда? Ругаться? – спросил он. – Так можно и городового позвать…
– Я не к тебе пришел, а к отцу моему. Можно его видеть?
– Вам сказано, что его в магазине нет. Обедать ушел домой.
– Домой? Обедать? Так мне туда к нему идти самому или вы за ним пошлете? – спросил Пуд Чубыкин.
– Там на рога вас примут. Там давно вас уж дожидаются, и дворники припасены, чтобы скрутить лопатки нарушителю семейного спокойствия.
Пуда Чубыкина передернуло.
– Какой такой я нарушитель семейного спокойствия! – вскричал он. – Я пришел к отцу за должным, за своим, за процентами с моего капитала. Я в Шлюшине с голоду издыхал, писал ему, чтобы он хоть сколько-нибудь выслал на пропитание, а он ни копейки! И после этого еще меня скандалистом называют!
– А не скандалист разве? Кто третьего дня к своей мачехе приставал и скандал ей сделал? Ведь весь рынок видел, как вы к ней подскакивали! А люди потом нам же рассказывали, и над нами все смеялись. Елену Ивановну чуть не до обморока довели. Они насилу домой прибежали. Папашеньке вашему все известно, и теперь они рвут и мечут. А вы после всего этого пришли за помощью. Ловко!
– Ну, молчи, карманная выгрузка! – закричал Чубыкин. – Молчи и посылай за отцом! Я без этого из магазина не выйду.
– Хорошо-с… Можно… Потрудитесь обождать. Вас ждут… вам все приготовлено, – сказал, весь побледнев, старший приказчик. – Максим! Сходи и позови! – отнесся он к лавочному мальчику и подмигнул приказчикам.
Мальчик побежал.
– Советовал бы вам уходить без скандала и не показываться больше в наших местах, – снова обратился старший приказчик к Пуду Чубыкину. – Лучше уходите, потому прямо говорю: вам то приготовлено, чего вы и не ожидали.
– Посмотрим! – угрожающе воскликнул Чубыкин.
Через минуту мальчик вернулся. Сзади его шел знакомый Пуду Чубыкину городовой.
– Вот-с… Пришел просить милостыню, мы не даем, а он скандалит, – указал городовому на Чубыкина старший приказчик. – Наш хозяин уж заявлял об нем в участок.
Городовой приблизился к Пуду Чубыкину и сказал:
– Пожалуйте в участок… Просить милостыню не приказано…
Пуд Чубыкин рванулся.
– Что? Засада? Ах, подлецы, подлецы! – закричал он, схватился за ручку двери, ударил рукавицей в дверное стекло, разбил его и выскочил на улицу, пустившись бежать по тротуару.
Городовой пустился за ним вдогонку и давал свистки. Выскочившие на свистки дворники и рыночные сторожа схватили Чубыкина и повели его в участок. Сопротивляться Чубыкин уж не мог. На сцену эту смотрели высыпавшие из магазина отца его приказчики и подсмеивались.
«Рано попался, – думал про себя Чубыкин. – Недолго пришлось погулять в Питере. Опять на казенные хлеба, а там опять в Шлиссельбург по этапу через нищенский комитет».
Он послушно шагал среди нескольких сопровождавших его дворников и увидал на той стороне улицы вышедшего из рыночной лавки Скосырева.
Скосырев тотчас же понял, что случилось с Чубыкиным, вздрогнул, съежился весь и начал удаляться от рынка, стараясь не обращать на себя внимания.
Писарь
I
До рождественских праздников был еще целый месяц, а уж отставной канцелярский служитель Акинфий Ермолаевич Колотов прилепил к стеклу своего окна следующее объявление, написанное каллиграфическим почерком: «Здесь пишут прошения о помощи». Это было в нижнем этаже старого двухэтажного, совсем вросшего в землю деревянного домишки, находящегося в одной из дальних улиц Петербургской стороны, где проживал Колотов, и клиенты тотчас же начали являться к Колотову. Это были, по большей части, женщины, очень плохо одетые, с головами, закутанными в серые суконные платки, с подвязанными зубами, пахнувшие жареным цикорием, махоркой, винным перегаром. Колотов, лысый старик с красным носом, в серебряных круглых очках и с седой бородкой, облеченный в валенки и засаленное рыжее пальто, у которого пуговицы были только на одной стороне, да и то не все, принимал своих клиентов и уговаривался с ними. Колотов жил с женой-старухой Дарьей Вавиловной, безграмотной женщиной, и получал такую ничтожную пенсию, на которую нельзя прокормиться и одному. Для пополнения средств Колотовы снимали квартиру из трех комнат, сами жили в одной и остальные сдавали углами, причем двое жильцов жили даже в кухне. Кроме того, Колотов выводил канареек, обучал их петь под органчик и продавал, а весной ловил западней и сеткой, тоже для продажи, чижей, синиц, пеночек и соловьев, отправляясь для ловли на Крестовский, на Пороховые, на кладбища, а также приготовлял искусственных мух для рыбной ловли и делал крючковые переметы. Третьей его заработкой было писание прошений в благотворительные общества и к благодетелям, но эта заработка доставалась ему только два раза в год, перед праздниками Рождества и Пасхи.
Канареек и других птиц у него всегда было много, и, если не считать кровати Дарьи Вавиловны с пятком подушек и взбитой периной, покрытой одеялом из разноцветных шелковых треугольничков, да клеенчатого дивана, на котором спал Колотов, и маленького посудного шкафа, то садками и птичьими клетками была занята вся комната, занимаемая супругами. Клетки висели также над окнами, с потолка над столом, помещавшимся посреди комнаты, и даже над диваном. Старик каждое утро чистил птичьи клетки, засыпал птицам корм, переменял воду.
Вот и сейчас застала Колотова за этим занятием его клиентка, средних лет женщина в серой нанковой кацавейке и красном клетчатом платке на голове, беременная в последних месяцах. Ее пропустила в комнату из кухни Дарья Вавиловна и крикнула мужу:
– Ермолаич! К тебе.
Женщина перекрестилась на икону и спросила Колотова:
– Вы прошения пишете?
– Я. Только отерла ли ты, мать моя, ноги в кухне? – в свою очередь задал ей вопрос Колотов.
– Отерла. Хозяюшка уж заставила меня. Так вот насчет прошений-то?
– Пятнадцать копеек с моей бумагой. И конверт дам, если нужно.
– Это, то есть, как же?.. За каждое прошение по пятнадцати?
– Само собой, не за десяток.
– Дорого, милый. На Пасху мы платили ходящему по семи копеек. Ходящий тут такой был. Из военных он, что ли.
– Ну так пусть ходящий и пишет.
– Да помер он, говорят, в больнице помер. Нельзя ли подешевле?
– А тебе сколько надо прошений-то?..
– Во все места писать надо, куда перед праздником пишут, да вот денег-то у меня, милый, не завалило.
– За десяток рубль можно взять. И то уж дешево. Пишу на хорошей бумаге, пишу жалостно.
– Да уж, пожалуйста, пожалостнее…
– Довольна останешься. Я могу так, что до слез, – сказал Колотов. – Конечно, какие-либо общества на это внимания не обращают, а если купцу какому, купчихе или генеральше – любят.
– Ну, купцов-то у меня с генеральшами нет, а ты уж в общества-то пожалостнее.
Женщина поклонилась.
– За десяток рубль, поштучно пятиалтынный, – стоял на своем Колотов.
– А за полтинник сколько напишешь, миленький? Заработок у нас маленький, хожу поденно по стиркам. Больше полтины в день не дают. Да и уходить-то трудно. Ведь квартиру держу.
– За полтину четыре прошения напишу, изволь, но уж больше никаких разговоров. Ты разочти то, что я без вина пишу. Ты по семи-то копеек на Пасху платила, так ведь, поди, писарю вина ставила?
– Ставили, ставили, это точно. Мы тогда в компании писали. Пять человек нас было, ну и сороковочку ему сообща.
– Так согласна четыре прошения за полтинник?
– Да уж пиши. Что с тобой делать!
Колотов сел за стол, вынул из стола тетрадку бумаги, транспарант, перо, открыл крышку у баночки чернил, взглянул сквозь очки на женщину и повелительно сказал ей:
– Ну?!
Та недоумевала. Колотов стукнул ладонью по столу.
– Деньги выкладывай! – крикнул он. – Без денег писать не стану.
– Ах, насчет денег-то? Сейчас, сейчас…
Женщина достала из кармана платок, развязала на нем узелок, вынула оттуда деньги и положила на стол.
– Двух копеечек тут не хватает до полтинника-то, – сказала она.
– Вот жила-то московская, – покачал головой Колотов и спросил: – Ну, куда же писать прошения?
– Прежде всего, о дармовых дровах.
– Знаю… Гласному городской думы Завитухину. Прошений уж штук тридцать ему написал от разного бабьего сословия.
– Да, да… По полусаженкам выдает, и ноне дрова такие хорошие… У нас на дворе получали уж. Я видела.
– Еще куда?
– А в приходское попечительство. Там к празднику тоже можно. Хоть по полтора рубля, а все-таки выдают. Мало, но дают на сиротство.
– Мало! Двенадцать копеек мне заплатишь – полтора рубля получишь. Все-таки рубль и тридцать восемь будешь в барышах. И туда писали. Знаю. Потом в человеколюбивое общество, что ли?
– Вот, вот. Пожалуйста, голубчик.
– Ладно. Напишем. Это три. А четвертое-то прошение куда?
– А четвертое городской голове можно. Там на сапоги дают, на калоши, ино и за квартиру платят.
– Знаю. Что ты ученому-то говоришь! Порядок известный. Писали сто раз. Голова передаст в комиссию по благотворительности, а оттуда через члена решение. Напишем.
Женщина переминалась.
– Можно бы и еще в два-три места, да вот денег-то у меня нет, – сказала она.
– На нет и суда нет. А будут деньги, так приходи, напишем. Я все места знаю, где жареным пахнет, – отвечал Колотов и начал писать.
II
Перо Колотова выводило заголовок к прошению о дровах: «Его превосходительству господину члену комиссии по раздаче дров бедным Василию Кондратьевичу Завитухину прошение».
– Знаешь, как Завитухина-то величать? – спросил он вдруг женщину.
– А как его звать-то? Постой… Кажись, Константин Николаич.
– Ну, вот и врешь! Идешь писать прошение о дровах и не знаешь, кому. А вот я специалист, так знаю. Василий Кондратьич он. А Константин, да и то не Николаич, а Александрович – это председатель приходского попечительства, где праздничные раздают.
Женщина поклонилась.
– Ты ученый – тебе и книги в руки, а нам, сиротам, где же знать.
– Ну, то-то. Посмотрел бы я, как тебе ходячий писарь написал бы, тот самый, что умер, которым ты меня упрекаешь, что он тебе по семи копеек за прошение писал.
– Нет, милостивец, он знал, он все чудесно знал – нужды нет, что пьющий был, – отвечала женщина.
– Не мог он Василия Кондратьича знать, потому что Василий Кондратьич этот только нынешнею осенью назначен. Не мели вздору. А вот назвал бы он его в прошении Константином Николаичем, он бы и рассердился за непочтение… рассердился и не дал бы дров. Зря бы прошение пропало. Да… Так вот ты пятачка-то и не жалей, что специалисту передала. Специалист напишет по-настоящему, что и как – всему тебя обучит и наставит. Вот как о дровах надо заголовок делать.
Колотов прочитал написанное и спросил:
– Вдова ты, мужнина жена или девица? Крестьянка, мещанка или солдатка? Звание…
– Девица, девица, миленький… Крестьянская девица Новгородской губернии, Крестецкого уезда Василиса Панкратьева.
– Советую писаться вдовой. Действительнее. Лучше помогает. Ведь по паспортной книге никто проверять не станет. Все вдовами пишутся. У кого и настоящий-то муж есть – и те вдовами себя обозначают.
– Ну, вдова так вдова, миленький, – согласилась женщина. – Тебе с горы виднее.
– Ладно. А сколько детей?
– У меня-то? Да двое, голубчик.
– Напишем, пятеро. Так лучше. Да и число круглее. А если будут обследовать и придут, то говори, что у тебя пять и есть, а трое в деревне. Ведь ты крестьянка?
– Крестьянка, батюшка.
– Сам-то при тебе?
– При мне. Да что он! Только пьет без пути да меня колотит, – махнула рукой женщина. – А подмоги никакой. У меня же отнимет, если какой двугривенный увидит. Работал тут как-то на конках, снег сгребал, а потом вдруг перестал ходить… «Желаю, – говорит, – отдыхать, потому я человек больной и испорченный…» Теперь все лежит…
– Ну, довольно, довольно. Завела машину, так уж и не остановишь. Я для того спросил, чтобы наставить тебя. Его ты уж куда-нибудь прибери, если обследовать придут. Ужасно не любит, когда из-за занавески торчит такое чудище мужское, – говорил Колотов.
– Милый, да ведь у меня жильцы, я квартирная хозяйка: так как же…
– Ну, я предупредил. А теперь мое дело сторона. Также, чтобы посуда казенная на столе и на окнах не стояла. Этого не любят обследователи.
– Да ведь где попало ставят, черти. Ино и не сам поставит, а жильцы. Конечно, не порожнюю не поставят, потому тоже боятся за золото-то в ней…
– И порожнюю посуду убирай. Все это я для того говорю, чтоб мое прошение действительнее было. А то ведь зря… Казенную посуду не обожают.
Перо Колотова стало писать. Писал он довольно долго и наконец стал читать: «Оставшись после смерти моего мужа беспомощною вдовой с пятью малолетними детьми и при беременности шестым, не имея ни родственников, ни знакомых для поддержки моих больных сирот, страдающих малокровием, не получая ниоткуда ни пенсии и ни пособия, я трудами рук своих должна снискивать себе и детям пропитание, между тем как я сама больна ревматизмом, головокружением и пороком сердца, что мешает мне добывать и скудное пропитание. Для поддержания же себя и детей содержу маленькую квартиру и сдаю жильцам, сырую и холодную, так что при нынешней дороговизне топлива и отопить ее не могу, а потому, припадая к стопам вашим, молю о выдаче мне дров для обогрения моих сирот к предстоящему празднику Рождества Христова. Я же, со своей стороны, буду воссылать мольбы к Всевышнему о здравии и благоденствии вашем и всего почтенного семейства вашего».