Сатир и нимфа, или Похождения Трифона Ивановича и Акулины Степановны

IX. Сатир в тисках

Время было предрождественское. Покупателей в суровской лавке Трифона Ивановича Заколова было много. Закупались подарки на праздник: ситец, недорогая шерстяная материя, платки фуляровые и шерстяные. Трифон Иванович в меховом пальто и котиковой шапке похаживал по лавке и покрикивал на приказчиков:

– Порасторопней, ребята, порасторопней! Дремать нечего.

Мальчишкам лавочным он украдкой от покупателей давал легкие подзатыльники и произносил:

– Чего глаза-то вылупил да в носу ковыряешь! Убирай товар… Видишь, сколько товару нарыто. Ну, живо, живо! Почесывайся, почесывайся!

В полдень он начал посылать приказчиков домой обедать. Приказчики уходили домой по одному и, пообедав, возвращались снова в лавку. Сходил пообедать и приказчик Андреян. Вернулся он в лавку весь красный, расстроенный, запыхавшийся.

– Дозвольте на пару слов, Трифон Иваныч, – обратился он к хозяину.

– Что тут? Какие такие пары слов? Дело делать надо теперь, а не пару слов разводить! – огрызнулся хозяин. – Вон покупатели дожидаются.

– Что мне покупатели, коли, может статься, уж я и не служу у вас!

– Ты вздор-то не мели, а иди и продавай. Вон ситцу спрашивают. После поговорим.

– Я работать завсегда рад, а только нешто возможно такие слова! Такие слова даже очень обидно и слышать от бабы.

Андреян занялся с покупателем, а Трифон Иванович досадливо крякнул и почесал затылок.

– С Акулиной что-нибудь у него дома вышло… Ах, наверное, с Акулиной! – пробормотал он.

Андреян продал покупателю ситец и опять подошел к хозяину.

– Позвольте вас в уголок потревожить, чтобы опрос сделать, – опять начал Андреян. – После таких слов, воля ваша, я не знаю уж, в каких смыслах мне и руководствоваться.

– Что такое? Говори скорей!

Хозяин отошел в угол. Андреян стоял перед ним и слезливо моргал глазами. Прыщавое рябоватое лицо его было красно и подергивалось.

– Дозвольте, Трифон Иваныч, опрос сделать: кто у нас хозяин и кому я служу? – задал он вопрос.

– Что за вздор ты городишь! Конечно же, я хозяин, и мне ты служишь.

«Акулина, Акулина… Она что-нибудь набедокурила», – мелькнуло у него в голове.

Приказчик продолжал:

– Ну так знайте же, что Акулина сейчас мне отказала от места. Я ходил домой обедать, она налетела на меня, ни за что ни про что изругала и отказала. «До Рождества ты, – говорит, – можешь у нас оставаться, а после Рождества получишь расчет и поезжай в деревню, иначе я, – говорит, – тебя кормить не буду».

Трифон Иванович весь вспыхнул, но тотчас же совладал с собой и отвечал:

– А потому, что сам виноват… Ругатель… Ругаешься… Всех задираешь… Пересмешник… Никому спуску не даешь…

– Однако же, позвольте… Кто хозяин: она или вы?

– Коли я ее над домом в ключницы поставил, ты должен ее почитать, а не ругательные слова…

– Да когда же я, помилуйте…

– Ступай на место и делай свое дело!

– Однако должен же я знать, в каких я смыслах?..

– Ступай… После поговорим… Теперь некогда.

Трифон Иванович заходил в волнении по лавке и шептал на Акулину ругательства. «Однако что же это будет, ежели бабу так запустить! – думалось ему. – Смотри на милость, как женщина крылья расправляет! Из тихони, из смирной бабы и вдруг такие поступки! Нет, надо крылья подрезать ей, надо. Сегодня же подрежу». Самоуправство Акулины обеспокоило его вконец. Его уже и хорошая торговля в лавке не радовала, он хотел идти в трактир, вышел на порог лавки и вдруг столкнулся нос с носом с Акулиной. Она была в новом ковровом платке, подаренном ей недавно, в суконном ватном пальто и в ярком светло-зеленом платье, виднеющемся из-под пальто. Трифон Иванович увидал Акулину и попятился. Он даже обомлел.

– Чего тебе? – спросил он гневно.

– К вам пришла, милый, – прошептала Акулина, улыбаясь.

– Зачем?

– Шубу лисью покупать, голубчик…

Улыбка Акулины делалась все приветливее и приветливее. Глаза смотрели ласково. Трифон Иванович созерцал эту улыбку, эти глупо-добродушные глаза, и гнев его стал спадать.

– Я ведь сказал тебе, чтобы ты не смела в лавку приходить.

– Не стерпела. Ну что ж вы со мной поделаете?! Очень уж я люблю вас… Хотелось посмотреть, где и как вы, милый мой, торгуете… – бормотала Акулина.

– Ах, баба, баба! Что ты со мной делаешь!

– А сами-то вы что со мной делаете! Ну что ж, пойдемте лисью шубу-то покупать! Ведь обещались к празднику подарить.

– Тише, пожалуйста, тише… Приказчики-то что подумают. Да и не стоишь ты шубы. Зачем не в свои дела ввязываешься? Зачем Андреяна отказала?

– Нет, уж насчет Андреяна как хотите, а я не могу… Не могу я вместе с ним жить. Или я, или он… Так вы и выбирайте.

– Я бы и сам его отказал… А ругаю я тебя за то, зачем ты его отказала. Лавочные дела – не твоя статья.

– Да, дожидайся вас, когда вы откажете. Вы обещались сегодня поутру отказать, а сами не отказали, ну так уж я сама… Да что ж вы! Ведите же меня шубу-то покупать.

– Шубу, шубу… Ну, давай мне деньги на шубу-то… Давай при приказчиках, чтобы они видели, что ты мне даешь деньги и что я тебе шубу на твои деньги покупаю, а не в подарок дарю.

– А откуда я деньги возьму?

– Да ведь я дал тебе тридцать рублей, чтоб ты из приличия при приказчиках их мне передала, будто на шубу.

– Полноте вам перешептываться-то!.. Тех денег давно уж и нет у меня. Велики ли деньги – тридцать рублей! – улыбалась Акулина.

– Скажи на милость, как ты заговорила. Ай да баба!

Акулина даже ногой топнула.

– Да и что же это такое! Поведете вы меня шубу покупать или нет? – возвысила она голос, но тут же спохватилась и прибавила: – Впрочем, сначала мне надо еще здесь у вас в лавке. Давайте кухарке Анисье ситцу на платье.

– Я принесу, принесу… Сегодня вечером принесу.

– Нет, я хочу сама выбрать. Васильюшка, – обратилась она к приказчику, – покажи-ка, голубчик, мне ситчиков поманеристее.

Трифон Иванович отошел к стороне и только пыхтел и отдувался. Приказчики украдкой перемигивались друг с другом и шептали:

– Сама барская барыня пришла. Госпожа мадам от корыта.

Акулина выбирала ситец и шутила.

– Только уж смотрите, свою-то ключницу не обмеривать! – говорила она приказчику. – Ну, это кухарке на платье. А теперь давайте мне хорошее тканьевое одеяло для кровати. Это я себе. Трифон Иваныч! Можно?..

– Покажите ей покрывала тканьевые… – скрепя сердце отвечал хозяин.

– Вы уж и матерьицы шелковой мне на платье. Можно, Трифон Иваныч?

Трифон Иванович молчал.

– Давай, давай… – говорила Акулина приказчику. – Давай материи-то получше! А с хозяином я уж дома сочтусь.

Она отобрала товар и сказала:

– Ну, ужо вечером все это принесите к нам домой, Трифон Иваныч! – обратилась она к хозяину. – Идемте теперь шубу-то покупать. Я освободилась: все, что нужно, отобрала. Ну, прощайте, молодцы. Спасибо вам. Счастливо торговать. Трифон Иваныч! Идемте же!

Трифон Иванович тяжело вздохнул, как-то весь съежился и, боясь смотреть в глаза приказчикам, поплелся за Акулиной.

X. Нимфа в блаженстве

Акулина торжествовала. Она явилась домой из рынка с трехсотрублевой лисьей шубой, крытой шелковой материей. Трифон Иванович хоть и жался, хоть и отговаривал Акулину покупать такую дорогую шубу, но все-таки, по требованию Акулины, заплатил за шубу деньги. Вечером приказчики принесли ей из лавки шелковой материи на платье и тканьевое одеяло. Акулина зажгла в квартире все свечи и то и дело примеривала на себя шубу, ходила в ней по комнате, сидела, смотрелась в зеркало. От жарко натопленной квартиры и от теплой шубы пот с нее лил градом. Трифон Иванович был как в воду опущенный и ворчал. Акулина отвечала ему ласками.

– А уж как я вас за эту шубу любить-то буду, так просто ужасти, голубчик вы мой седенький! – восклицала она радостно.

– Не ори ты! Чего ты орешь! – останавливал ее Трифон Иванович. – Ведь приказчики слышат. Дом у нас словно решето. В одной комнате икнешь, так уж в другой слышно, а ты про любовь орешь!

– Да полноте… Чего нам скрываться-то? И так уж все знают, и видят, и чувствуют. Ну, вот теперь я вам буду совсем под кадрель, коли ежели в этой шубе. В этой шубе не стыдно вам со мной и под ручку по улице пройтиться.

– Мели больше. Я и с родной-то женой никогда под ручку не хаживал.

– А со мной пойдете. Вот в Крещеньев день Ердань будет… Поведете меня на Ердань смотреть, так там и будем гулять на манер кавалера с дамой. Чего вам стыдиться-то? Я теперь в этой шубе совсем дама, и ежели мне еще дамскую шляпку с пером…

– Выдумай еще что-нибудь.

– А то что ж? Без дамской шляпки нельзя. Вы так и знайте, что завтра я куплю себе шляпку. Полковницкая горничная из семнадцатого номера очень чудесно знает, где эти шляпки покупать надо.

– Нет, уж ты насчет шляпки-то отдумай… Будет… довольно… И в платке походишь.

– Пожалуйста, пожалуйста… Если вы насчет жадности, то не беспокойтесь: у меня на шляпку и свои деньги есть, – отвечала Акулина. – Фу, батюшки, какая эта шуба жаркая! Инда даже взопрела вся.

– Да сними ты с себя шубу-то!

– Зачем снимать? Дайте мне покрасоваться-то! Пар костей не ломит.

Акулина вышла в кухню и стала показываться кухарке Анисье, хотя уже несколько раз показывалась ей в шубе.

– Ты, Анисья, тронь-ка рукой материю-то, тронь-ка… Шурчит… Ты даве, кажись, не трогала… – говорила Акулина.

– Трогала, родная, трогала, да давай еще потрогаю, – отвечала Анисья, подмигивая кривым глазом и гладя ее но спине. – Совсем купчиха первостатейная. Да что купчиха! От генеральши не отличишь.

– Вот видишь, как меня хозяин ценит и предпочитает! – хвасталась Акулина. – Что моей душеньке захочется, то и покупает. А приказчики, одры, ничего этого не понимают и не предпочитают меня.

Последние слова Акулина нарочно произнесла громче, дабы слышали приказчики, находившиеся в приказчицкой, которая приходилась совсем рядом с кухней.

– Они не понимают, идолы, что стоит мне только захотеть да Трифону Иванычу слово шепнуть, то все они с местов слетят и не будет их духа даже здесь слышно… – похвалилась Акулина, как бы вызывая приказчиков на возражения, но возражения не последовало; только за дверями в приказчицкой кто-то громко захохотал.

Акулина отворила дверь в приказчицкую и заглянула туда. Смеялся приказчик Андреян.

– Ты это надо мной смеешься, что ли? – спросила она и прибавила: – Смейся, смейся, немного уж тебе у нас посмеяться осталось.

– Стану я над тобой смеяться! Я своему смеху смеюсь, – отвечал Андреян.

– Своему ли, чужому ли, а только остерегись покуда, а то ведь и без расчета могут согнать!

– Не ты ли сгонишь?

– Да как ты смеешь, паршивец эдакий, мне так охально отвечать! Что я тебе, равная досталась, что ли? Постой, вот я сейчас на тебя Трифону Иванычу нажалуюсь.

Акулина бросилась в комнаты.

– Трифон Иваныч… Мне от Андреяна просто житья нет. То и дело он меня задирает, – начала она. – Вот сейчас только вышла я в кухню, а он смешки надо мной… Голубчик, вы уж сгоните его завтра… Что вам до Рождества-то его держать! Ведь уж немного осталось до Рождества. А то он в Рождество напьется пьяный и ругательски меня изругает, а то так и побьет… А что ежели насчет нового приказчика, то отписала я в деревню и приедет к нам мой племяш Пантелей – его и возьмете в приказчики. Он человек тоже торговый: в Москве яблоками торговал и в извоз ездил. Сгоните, голубчик, завтра Андреяна.

Трифон Иванович воздевал только руки к потолку и шептал:

– Нельзя так, Акулина, нельзя! Нечего тебе в торговые дела вязаться! Андреян мне перед праздником нужен. Как быть без приказчика, коли полна лавка покупателей!

– Ну, коли так, я плакать буду… На всю квартиру плакать буду. Пусть соседи знают, что вы надо мной тиранствуете…

Акулина села на стул и, закрыв лицо руками, начала причитать.

– Меня обижают, а хозяева и заступиться за меня не хотят. Я сирота в здешнем месте… Женщина я сырая, слабая…

– Не вой, не вой ты, бога ради! Довольно… – махал руками Трифон Иванович.

– А сгоните завтра Андреяна?

– Да уж сгоню. Ну тебя…

– Голубчик, как я любить-то вас за это буду! А Пантелей приедет, вот вы его в приказчики и возьмете. Он человек торговый.

– Какой же торговый человек, коли в извоз ездил! Такие нам не годятся.

– Нет, он и яблоками торговал.

– А нам надо человека, который бы был к суровскому делу привычен.

– Научится.

– Нет уж, ты вздор не мели. Я уж наметил себе приказчика.

– А куда же я племяша-то дену? Нет, нет, чтобы уж взять мне племяша, чтобы уж взять Пантелея… Он парень шустрый, ходовой. Зачем же я его тогда выписывала-то?

– А кто тебя знает зачем! Ты бы еще всю деревню выписала.

– Так, так-то вы со мной… Обидчик…

Акулина заморгала глазами и наконец заплакала.

– Господи! Что же ты это со мной, Акулина, делаешь! – всплескивал руками Трифон Иванович. – Обещалась утешать меня за все мои блага, а сама только тревожишь. Ну, полно, полно… Не вой, не вой… Найдем мы и Пантелею место.

– Я хочу, чтобы он при мне жил…

– Да ведь еще не скоро приедет, а там видно будет. Ну оставь плакать… Ну чего ты! Как тебе не стыдно.

Акулина утирала рукавом слезы и говорила:

– Сами разобидите, а потом и стыдите… Трифон Иваныч… Я клюквенной пастилы хочу, – переменила вдруг она тон. – Пошлите за пастилой.

– Да посылай сама. Ведь кухарка есть.

– Я хочу, чтобы вы мне удружили.

– Эх!.. – крякнул Трифон Иванович и поплелся в кухню посылать Анисью за пастилой.

Когда он вернулся в комнаты, Акулина уж улыбалась.

– Милый! – говорила она, кладя ему руки на плечи и ласково смотря в глаза. – Как я вас люблю-то… А только вы меня не раздражайте, а предпочитайте, и тогда я вас еще больше любить буду.

XI. Нимфа карает и награждает

Было утро рождественского сочельника. Трифон Иванович только еще восстал от сна и, покрякивая, шмыгал туфлями по комнатам. На столе пыхтел самовар. Приказчики еще не уходили в лавку. В столовую вошел приказчик Андреян и поклонился хозяину.

– Что тебе? – спросил его Трифон Иванович.

– Акулина послала. Сказала, что вы требуете.

– Акулина! Сто раз вам повторять, что ли, чтоб вы не смели называть ее Акулиной! – закричал на него Трифон Иванович. – Акулина Степановна она для вас, а не Акулина. Сам я называю ее Акулиной Степановной, и вы должны так звать! Зачем она тебя прислала?

– Не могу знать-с.

Акулина уж и сама стояла в дверях.

– А затем, что вы мне обещали по шеям его прогнать, – ответила она и села на стул.

Трифона Ивановича всего передернуло.

– Ступай, матушка… Нечего тебе тут делать… – сказал он Акулине.

– А вот выдадите ему расчет да прогоните, так тогда и уйду.

Нужно было покориться. Трифон Иванович покраснел, пошамкал губами и, обратясь к приказчику, произнес:

– Увольняю я тебя… Прямо за непочтение увольняю. Не умеешь жить… Дрязги да свары… Смешки да зади ранья.

– Да когда же я вас, Трифон Иваныч…

– Еще бы ты посмел меня-то! Сейчас получишь расчет.

– Неужто, Трифон Иваныч, из-за этой самой кухарки, которая вас в руки забрала!

– Молчать! Сто раз вам было сказано, что она не кухарка.

– И пусть сегодня уходит, пусть сегодня, чтобы его духу не было! – заголосила Акулина.

– Молчать! Кто здесь хозяин? – вырвалось у Трифона Ивановича.

– Хозяин вы, да и я ведь теперь не обсевок в поле. Сами разными льстивыми словами сманили, сами уговаривали…

Акулина закапала слезами.

– Довольно, довольно, матушка… Ступай к себе в комнату. Я все сделаю.

– Скажите прежде при мне, чтобы он здесь сегодня не оставался, а шел на все четыре стороны, тогда я и уйду.

– Собирай, Андреян, свои пожитки и уходи. Сегодня же уходи. Не желаю я, чтобы у меня в доме на праздниках были смутьянства да ссоры.

– Да куда же я денусь на праздник-то, Трифон Иваныч? Эдакий у Бога завтра праздник…

– Найдешь место. По кабакам да по трактирам тебе места хватит, – пробормотала Акулина и вышла из комнаты.

Трифон Иванович взял книгу, свел счеты, отправился в спальню, вынес оттуда тощую пачку денег и, передавая ее Андреяну, сказал:

– Вот твой расчет… Тут твое зажитое… – Затем он опустил руку в карман халата, вынул оттуда красненькую бумажку и тихо прибавил: – А это тебе как бы на праздник… Возьми и спрячь… Праздник где-нибудь промотаешься, а потом я тебя откамердую Афанасию Петрову.

– Благодарим покорно, Трифон Иваныч… А только из-за смутьянки-бабы…

– Вон! – сделал повелительный жест рукой Трифон Иванович.

Приказчик исчез за дверью. Показалась Акулина. Она сияла улыбкой.

– Ну, вот за это спасибо, ну, вот за это благодарю! Ах, Трифон Иваныч, как после всего этого я вас любить буду, так просто ужасти, – проговорила она и хотела обнять его, но он отвернулся и сказал:

– Чего ты! Не понимаешь нешто, что сегодня сочельник и лизаться грех!

Трифон Иванович сел пить чай. Он хмурился и не смотрел на Акулину. Та села против него.

– Вот уж теперь и смутьянства будет меньше, – говорила она. – Одного выгнали, а другим это на нос зарубка, и они будут меня предпочитать. А вот теперь, которые ежели почтительные, тех побаловать надо и всякое им удовольствие за их ласковость… Вот, к примеру, наш Василий… Уж какой парень учтивый и ласковый! Ужасти какой ласковый… Вот ему выдайте теперь на праздник, на гулянку.

– Ну, уж это мое дело… – огрызнулся Трифон Иванович.

– А я хотела вас попросить, чтобы вы мне дали, а я ему передам.

– Так уж ты бы тогда шла в лавку да взаместо хозяина и за прилавок становилась.

– А что ж! Думаете, я не сумею? Очень чудесно сумею! Да и как ладно-то было бы! Вы в трактир чай пить, а я в лавке за прилавком… По крайности, тогда уж у вас ни копеечки бы не разворовали. Везде глаз.

– Ну, уж ты насчет этого, пожалуйста, отдумай! Никогда этому не бывать. Мало мне еще дома-то срамоты, так ты еще в лавку перетащить ее хочешь!

– Срамоты! А вы зачем льстивыми словами на срамоту-то соблазняли? Ах уж эти мужчины! Хуже их, кажись, на свете и твари нет! Сами соблазнят, а потом корят. Послушайте… Дайте-ка сейчас при мне Василию на праздник. «Это, мол, тебе за предпочитание Акулины Степановны». Малины ведь сушеной подарил нам…

– Не проси, Акулина, не проси… Все своим чередом совершится. Завтра утром поздравят меня приказчики с праздником, я им праздничную награду и дам.

– То, голубчик, само собой, а Василию за меня… За его учтивость и ласковость. Анисья! Подь-ка, милая, сюда! – кликнула Акулина кухарку.

– Чего ты кричишь? Что тебе? – спросил Трифон Иванович.

– А вот сейчас…

Вошла Анисья.

– Позови-ка, милая девушка, сейчас сюда нам Василия, – обратилась к ней Акулина. – Да так позови, чтобы потихоньку от других.

– Ну что же ты со мной делаешь, Акулина! – вскочил с места Трифон Иванович и заходил по комнате. – Не надо звать Василия.

– Ничего, ничего, Анисьюшка, зови. Хозяин это так только… Иди… И зачем это вы только, Трифон Иваныч, горячку порете! Коли человек Василий ласковый, то надо и его польстить лаской. А другие это себе на ус намотают и в понятиях будут. А коли все со мной будут ласковы, то будет у нас в доме тишь да гладь да божья благодать.

Вошел приказчик Василий и поклонился.

– Звать изволили? – спросил он хозяина.

– Да, Васильюшка, мы тебя звали, – отвечала Акулина. – Так как ты человек ласковый и ко мне почтительный, за настоящую хозяйку меня предпочитаешь, то хозяин хочет и тебе сделать ласку на праздник. Ну что ж, давайте же ему, что я сказала, – обратилась она к Трифону Ивановичу.