Шуты гороховые. Картинки с натуры

Ледоход

Ледоход на Неве. На Николаевском мосту у перил столпилась публика и смотрит, как налетевшие на каменные быки моста громадные льдины дробятся на мелкие куски и исчезают в пролете. На бог весть откуда принесенных льдинах виднеется то полено, то стоптанный башмак, то обруч от бочки. Публика о каждой вещи дает свое заключение; происходят даже споры. Вот проплыла застывшая собачка.

– Эх, собачка-то хорошая! Одна шкура пятиалтынный стоит, – говорит кто-то.

– Думала ли она когда-нибудь…

– Ну, уж и хорошая! Просто енот, что лает у ворот! Надо полагать, волки зарезали… Эки льдинищи громадные!

– Громадные! Нет, ты посмотрел бы в наших местах. Вот льдины так льдины!

– А вы какие будете?

– Новгородские, с Волхова. Соснинку знаешь? Так восемь верст оттелева. У нас повзапрошлый год, так одна льдина трех баб несла. Что визгу-то было! Страсть! Спасали…

– Ну, и эта льдина трех баб выдержит!

– Надо прежде всего знать, какие бабы! Нешто у нас такие бабы, как здесь? Здешние одно слово – мразь. А у нас баба крупная, мягкая… Нашу бабу, ежели на весы прикинуть, – любая семь пудов вытянет!

В разговор вмешивается лакей со шляпной картонкой в руках и в деньщицкой фуражке.

– Видали мы этих самых новгородских-то баб! – говорит он. – Много их вон у Никольского рынка стоит. Ничего они из себя не составляют.

– Нет, это вы оставьте! Наша баба на любого мужика выйдет.

– А запречь бы ее в нашу работу, так посмотрел бы я…

– Вы по какой части?

– В прислужении состоим.

– У немца?

– Нет, у русского, только семерых немцев стоит. Покоя нет! В семь часов встань, вычисти три пары сапог, поставь самовар, убери комнаты, а кормит щами – ложкой ударь – пузырь не вскочит! Лошадиная работа! Вам голенища выростковые не надо ли?

– Нет, мы по малярной части.

– Купца Бородулина из-под Невского не знаете?

– Нет, а что?

– Так, ничего. Теперича днем: накрой стол, набей папиросы, заправь лампы, – смучил совсем!

– Это Бородулин-то?

– Нет, я про своего дьявола. Давеча послал на Невский за шляпой… приду, уж наверно ругается!

– Да и немудрено, любезный! Давеча я к обедне шла, ты тут стоял; теперь от обедни иду, а ты все еще стоишь, – вставляет свое слово какая-то старушка.

– Вы чего вмешиваетесь? Вам бы уж по вашей старости давно умирать пора! – огрызается лакей и, заметив молодую и румяную бабу в синем кафтане, подошедшую к перилам, тотчас подвигается к ней.

– Эх, баба-то какая важная! – цедит сквозь зубы купец.

– Вам, умница, чего? – упирает руки в боки маляр и тоже подходит к ней. – Вы не новгородские ли будете?

Красивая баба обращает всеобщее внимание. Стоящий около нее солдат крутит ус и начинает поводить бровями. Даже мальчишка из мясной лавки с корзинкой на голове и тот, засунув себе палец в рот, как-то глупо улыбается. Баба держит в руках записку и просит ее прочитать. Записку эту тотчас же вырывает у нее лакей, вертит в руках, смотрит в нее и объявляет, что он неграмотный. Смех.

– Давай сюда! Разберем, – говорит маляр, берет записку, долго шевелит губами, что-то складывая про себя, и тотчас же отдает ее обратно, прибавив: – По печатному-то мы ничего, а вот по писаному-то плохо… Да вот купец разберет!

Записка попадает к купцу. Тот прежде всего для чего-то нюхает ее; потом оборачивает, смотрит на свет.

– Вот что, чудесная! – отвечает он. – Без очков-то я не очень… Были бы очки, прочел… Пойдем со мной, по дороге прочтут.

– Зачем по дороге?.. Вон мальчонка прочтет! Паренек, прочти!

– Давайте я прочту! Я всякую книгу разбираю! – раздается возглас.

Но записка уже у мальчишки. Сзади заглядывают в записку десяток голов.

– «У Покрова, у купцов, спросить Силантия…» – читает он, но вдруг роняет с головы корзинку, рассыпав лежавшую в ней говядину, какие-то свертки, брусок мыла и бутылку с маслом. Бутылка разбивается вдребезги.

Делается суматоха. Баба бежит. Народ следует за ней. Со всех сторон слышатся предложения проводить ее, только один солдат молчит и взглядывает на бабу.

– Пойдем к Покрову! Там у меня брат в слесарях живет! – зовет маляр.

– Давай я тебя доведу! Мне как раз до Большого театра! – кричит лакей.

– Умница! Садись в пролетку! Я тебя к самому месту предоставлю! – восклицает купец.

– Не слушай его! Заведет! Ах ты, старый грешник! Туда же еще седую бороду отрастил!

Делается перебранка. Провожатые останавливаются и машут руками. Образуется толпа. К толпе бежит городовой. А между тем вдали по другой стороне моста статно выступает красивая баба, камень раздора толпы, и самым уже любезным образом разговаривает с провожающим ее солдатом.

На именинах

Купец Иван Панкратьевич Настегин – именинник, вследствие чего, по выражению жены, с утра уже ходит в каком-то хмельном обалдении. Вечер. Собираются гости. В прихожей раздаются звонки за звонками. Сам именинник суетится в прихожей. Слышен кашель, плевки и возглас «с ангелом!». Лавочные мальчишки протаскивают через залу гостинные приношения в виде сладких пирогов и кренделей и складывают все это в спальной. В зале в углу уже накрыта закуска. Гости входят, крестятся на висящий в углу образ и тотчас же привлекаются хозяином к закуске. Мужчины глотают, не отказываясь, что попало; дамы жеманятся и пьют только сладенькое; девицы, здороваясь друг с другом, целуются так звонко, что, будь тут извозчичья лошадь, она, наверное, приняла бы эти поцелуи за понукание и тронулась бы с места. Ломберный стол давно уже раскрыт. Хозяин усаживает мужчин сразиться в стукалку, дамы отправляются с хозяйкой в спальню, девицы, взявшись под руки, мотаются из угла в угол по зале.

У играющих за ломберным столом начинаются разговоры.

– Вы, купец из лоскутного ряда, что скажете?

– В кусты.

– А вы, мусорное очищение?

– Мы стукнем, потому у нас все, кроме осетра и стерляди!

– Эй, господин подрядчик, не радуйся первому кону! Как бы дышлом в затылок не заехали! Ну, где наше не пропадало. Попробуем вразрез купить.

– Не посрамитесь насчет посрамления-то! У нас тоже карты супротив ледохода выдержат! Ходу!

– А вот марьяжной карточкой пройдем. Ну-ка, вались, комар и муха!

– Купцом Овсянниковым прикроем.

– Не выгорит. Пиши письмо к родителям, потому у нас только и живота, что туз. Хлоп его! Не ходи один, а ходи с провожатой.

– А здесь мать Митрофания с девяткой в петличке. Умыли купца! Ставь, ставь, Петенька, ремиз-то, не стыдись!

Девиц занимает совсем другое.

– У вас, Анинька, в Ямской нынче постоя не было? – спрашивает хозяйскую дочь розовенькая гостья в розовеньком платье.

– Нет, душечка, нет. Такая досада! Разве перед майским парадом что бог пошлет, а то из военной нации только одних городовых и видим. Вчера, впрочем, мимо окон казак с книгой проехал. В Марии Египетския у Ивановых были на именинах, так там были два телеграфиста, да разве это настоящие военные? Они и деликатного обращения-то не понимают.

– Берейтора насчет деликатности хороши. Совсем за офицера отвечать могут.

– Ах, нет, нет, Машенька, не говорите! Совсем уж не то! Разве берейтор напишет вам такое письмо, какое мне один офицер написал?

– Ах, Аня, Аня, покажи скорей! Где оно?

– Ни за что на свете. Я его храню как бы на дне моря. Во-первых, оно у меня от маменьки в старом чулке спрятано, чулок в альбоме, альбом в коробке, а коробка в нижнем ящике комода. Да я его и наизусть помню. Начинается так: «Земной купидон, окрыленный ореолом безумной любви, Анета!», а в конце стихи:

– Анечка, Анечка! Расскажи, что же в середине-то письма было? – пристают к девушке подруги.

– Ах, нет, нет! Ни за что на свете! Там были самые ужасные любовные слова!

– Голубушка, хоть на ушко шепни, ведь ты меня своим другом считаешь!

Девушку окружают и целуют.

Теперь дамы… Дамы в спальной больше молчат, пьют киевскую наливку, дремлют, но по временам щупают друг на друге платья и спрашивают: «Почем покупали?»

– А что, бывает ли град с гусиное яйцо? – задает кто-то вопрос. – В древности это случалось в виде наслания за грехи…

– Не думаю. С куриное бывает, а про гусиное не слыхать. Да ведь сейчас бы и в ведомостях написали.

Молчание. Кто-то икает и крестит рот.

– Тоже уж это и ведомости нониче, – начинает полная дама с десятком колец на пальцах. – Так хлещут, так хлещут народ, что беда! Слышали вы, как Герасима-то Степаныча отщелкали в этих ведомостях?

– Нет, не слыхали. А что?

– Вдруг пишут, что у него волчий зуб во рту, что будто он своей жене ухо оторвал и что у него вместо бороды перья.

– Ах, боже мой! Вот срам-то! Неужто так и сказано: у Герасима Степаныча перья?.. И фамилия выставлена?

– Нет, фамилия-то, говорят, не выставлена, только он сейчас догадался; потому пропечатано, что это тот самый купец, которого в рынке Скипидаром дразнят. Тоже и про Марьи Дмитриевны свекровь…

– Ну, ту-то стоит. Та сама ягода. Покойник Николай Тихоныч из-за нее семь лет без просыпу пил, да так в пьяном виде и Богу душу отдал.

– Что же, голубушка, про нее сказано-то, расскажите…

– Ведьмой названа.

– Чудесно! Чудесно! Вот за эту штуку, кажется, расцеловала бы этого писаку! Ведь вы не знаете, что это за дрянь такая! Наклонитесь-ка, что я вам про нее и про их кучера расскажу…

Начинается шепот. Дама передает другой даме. Все качают головами.

– Неужели? – раздаются сдержанные возгласы.

– С места не сойти, родная! – подтверждает рассказчица.

Вдруг в столовой раздается крик:

– Батюшки! Что это я хватил! Ах ты, господи! Жжет! Жжет!

Все бросаются на крик. Мужчины тоже встают из-за карт.

– Что такое? В чем дело? – слышны со всех сторон вопросы.

– Ничего, ничего! Это так, – успокаивает хозяйка. – Наш молодец Иван прокрался в столовую, схватил с окна бутылку да и ну пить из горла. Думал, водка, а в бутылке-то был керосин.

– Так что же, дайте ему скорей молока.

– Не беспокойтесь, пройдет! Это с ним уже не первый раз.

Делается легкая суматоха.

В день Преполовения в крепости

День Преполовения. На Петербургской стороне праздник. Отошли обедни, кончился крестный ход по стенам Петропавловской крепости, а народ все еще не расходится по домам, бродит по двору, прогуливается около бастионов, читает надписи, перевирает исторические события, возобновляя их в памяти. Красавицы Петербургской стороны все в сборе, местные франты все налицо. Много и пришлого народа. Где народ, там и торговля. Разносчики предлагают с лотков сласти и самые разнообразные мелкие товары, начиная с тростей и гуттаперчевых хлыстов и кончая душистым мылом и гребенками. Орехи и подсолнечные зерна истребляются в неимоверном количестве. Тут же и татары-торговцы с набивными ситцевыми платками, шарфами и цветными чулками. В числе публики есть и пришедшие издалека целыми семействами.

Вот отставной ундер с нашивками на рукаве и с красным коленкоровым зонтиком в руках, вот его жена – разбитная баба с ребенком, свояченица – молоденькая девушка, не то горничная, не то мастеричка из магазина, и ее жених – мастеровой из чистяков: сюртук новенький, фуражка с заломом и глянцевым козырем, цветная жилетка «травками» и серебряная цепочка поверх жилетки. Женщины останавливаются около разносчика и начинают покупать апельсины. К ним подскакивает жених.

– Позвольте, Варвара Андреяновна! – восклицает он. – Прежде всего надо узнать, чьей фабрики эти самые апельсины, а то сейчас надуют. Я вам выберу.

Мастеровой начинает щупать апельсины.

– Да полно тебе мять, – останавливает его разносчик. – Апельсины у нас первый сорт, елисеевского завода.

– Врешь, врешь! Вот это елисеевские, а это черт знает чьи. Вы тоже ловкачи! Берите, Варвара Андреяновна, это корольки будут.

С ундер-офицерским семейством встречаются еще две женщины и издали машут платками.

– Смотрите, смотрите, сама городовиха с писарыней! – шепчет ундер-офицерша. – Ах, язвы! Вот рожи-то клюквой накрасили! Матрена Митревна, здравствуйте! Какими судьбами?

– С той стороны. Мы кругом через Николаевский мост. Верите, смучились даже. Третьего дня на Волковом, вчера на параде солдат смотрели, сегодня сюда. Побоялись уж через перевоз-то. Говорят, грех по сухопутию-то: уж коли сказано Переполовение, так через воду и переполовляться следует, а мы на мост. Ну, да Бог простит. Вот придумываем знакомых на Петербургской, хотим в гости зайти.

– Толкнитесь в московские казармы. Ведь Петр Сидорыч-то, кажется, там прежде служил.

– Ну вот! Пойдем мы в гости к солдатам! Мы теперь совсем на другой ноге, – отвечает городовиха и крутит головой в голубой шляпке. – Вы знаете, мой муж даже на линии околоточного состоит, так нужно же нам себя соблюдать!

– Ну, вахтеру Бонбаренке в корпус.

– Мы в ссоре. Петр Сидорыч по своему благородству на Пасхе с ним из-за карт подрался.

– К Василисе Ивановне.

– Скажите! Пойду я ко всякой дряни! Вы об нас совсем не тот сюжет понимаете. У Василисы Ивановны и щи-то деревянными ложками хлебают. У нас на Петербургской и штатские чиновники знакомые есть, да мы и супротив их себя соблюдаем. Наша компания теперь – офицеры. Вы знаете, нашему приставу я даже кумой прихожусь. Прощайте! Мы теперь догоняем одну нашу знакомую докторшу.

– Заходите к нам, Матрена Митревна.

– Некогда, голубушка. Я теперь, как слободное время, все стихи в книжке читаю. Прощайте.

Городовиха и ундерша расходятся и смотрят друг другу вслед.

– Дрянь эдакая! – шепнет себе под нос ундерша.

– Мерзавка! – восклицает городовиха.

А вот и два юных чиновника, завитые бараном. Один в длиннополом пальто, другой в натертом мокрой тряпкой цилиндре и в серых брюках со штрипками. У одного галстух небесного цвета, у другого – ярко-огненный.

– Гриша, обернись назад. Смотрит Вера Павловна мне в затылок? – говорит небесный цвет.

– Смотрит и улыбается, – отвечает ярко-огненный.

– На пальто любуется?

– На него.

– Ну, пусть ее страдает, а мы не будем обращать внимания. Так-то с девицами лучше.

– Счастливец ты, Вася! Ей-богу, счастливец! И какое благородство чувств это длинное пальто придает. Всякий человек в нем на барона смахивает. Бьюсь, бьюсь, не могу сшить. Шутка – тридцать пять рублей! Думаю уж дружественную лотерею разыграть.

– Что ж ты разыгрывать-то будешь при своей наготе?

– Чижа ученого, дяденькину табакерку с музыкой и бисерный кисет, что мне Надежда Евграфовна подарила. Потом у казначея красненькую вперед возьму. Есть у меня две пары голенищ и ручка от зонтика для татарина. Вот тебе и пальто! У нас в департаменте лотереи любят.

– Да, брат, длиннополое пальто – важная вещь. В Радоницу на Смоленском я через него с купеческой вдовой познакомился, у балаганов на Пасхе одна полковницкая дочка от меня чуть с ума не сошла, теперь Вера Павловна страдает, да еще в Летнем саду буду сердца покорять!

– Ах, какая прелесть у тебя это пальто! Веришь, у меня даже слюна бьет! – умиляется товарищ.

– Я вот хочу еще калоши с машинками себе завести.

– Что ты, калоши с машинками тебе совсем не к лицу!

– Дурак!

– От дурака слышу!

Начинается перебранка.

Танцевальный вечер в немецком клубе

Воскресенье. Немецкий клуб. Танцевальный вечер в полном разгаре. Оркестр играет польку. Дирижер Вухерпфениг раскланивается с эстрады со знакомыми и совсем не в такт помахивает смычком. Музыканты не смотрят на него, дескать, пусть его балуется. По зале носятся танцующие пары и поднимают пыль. Все танцуют так усердно, как будто бы им за это платят огромное жалованье. Перчаток нет и в помине. Вот длинноволосый блондин с раскрасневшимся лицом только что оставил свою даму и тяжело дышит, отирая свое чело платком.

– С девятью дамами отмахал, не останавливаясь, – говорит он товарищу. – Хочу уж до дюжины добить.

– Да из чего ты хлопочешь-то?

– От лихорадки лечусь. Ни хинин, ничто не помогает, так думаю танцами…

– Коли так, так попроси вон ту толстую брюнетку. Она одна тебя взмылит. Что твоя ступа! Уж я давеча возил-возил ее по зале, инда смучился. Хочу оставить, а она говорит: «Еще». Как бульдог, вцепилась в меня.

– Что ж, это я сейчас…

И блондин, еле переводя дух, бежит к полной даме.

Кадриль. Все мастерские модных магазинов имеют тут своих представительниц. Вот пара: молоденькая, но довольно уже полинявшая девушка в кокетливо сшитом шерстяном платьице и красивый брюнет с усиками и в пиджаке.

– Вы по какой части? – спрашивает она кавалера.

– В разных департаментах служу.

– А я думала, что вы здешний клубский актер. У вас такое лицо актерское.

– Вот это мне совсем в контру. А меня в прошлом году все за часовых дел мастера принимали.

– Здесь, говорят, даже и трубочисты есть, только их признать трудно. Скажите, пожалуйста, вы в самом деле чиновник?

– Никак нет-с, это я в шутку. Я из Перинной линии, только чувства у меня совсем военные. Вот и номер нашей лавки. Загляните, когда мимо проходить будете. Берите больше, не стыдитесь, у меня целая сотня этих адресов, – говорит кавалер и достает из кармана пачку карточек. – Берите десяток.

– Да куда их мне?

– Знакомым раздадите. Мы, знаете, из процентов у хозяина служим, так чем больше нашей лавки публичности, тем для нашего брата лучше. Вы ведь модистка? Не отнекивайтесь, не отнекивайтесь, по облику сейчас вижу! Так вот как придете в господский дом с заказом, сейчас и заткните нашу карточку за зеркалом. Тут все товары обозначены.

– Ну вот еще, стану я такие фокусы делать!

– Я вас апельсином за это угощу и мороженым попотчую. Нам начинать шестую фигуру, – спохватывается он. – Давайте галопом! Смотрите, как я своего визави локтем в спину двину!

Пара обхватывает друг друга и несется.

В буфете встречаются двое.

– Что больно весел? В мушку кому полушубок начистил, что ли?

– Нет, на бильярде купца выпотрошил.

– Здешний купец-то?

– Нет, с воли.

– Велики ли потроха-то?

– Одна румяная, две канареечных да синенькая.

– Вишь, собака! Семнадцать рублей укосил. Потчуй.

– Что ж, это можно. Чего заковырнем-то?

– Сначала горностаю по баночке, а потом пивным лаком покроем. Господин буфетчик, действуйте нам по рюмочке!

Приятели подходят к буфету.

Вред и польза конно-железки

Полный вагон конно-железной дороги на всем ходу. Публика самая разнообразная: мрачные, улыбающиеся, пытливые и бессмысленные мужские и женские лица – все перемешалось. Вот пехотный офицер, сидящий перед полной и красивой дамой, старается принять воинственный вид. Он крутит ус и хмурит брови. Вот девушка, поместившаяся против молодого чиновника с портфелем, то и дело закатывает глазки под лоб и складывает губы сердечком. Какой-то жирный купец в упор смотрит на бабу в синем кафтане, как бык на мчащийся поезд железной дороги, и тщательно рассматривает ее лицо, рисунок ситцевого платка и даже старается проникнуть взором в имеющийся в ее руках узел. Некоторые начинают заговаривать.

– А ничего эта самая конно-железка из себя не составляет, только деньгам извод, – говорит тощая сибирка, у которой длинная шея до того перетянута платком, что даже лицо налилось кровью. – Теперича шел бы пешком, а тут на пятак разоряйся – потому соблазн! А извозчики-то как плачутся – боже упаси!

– Нет, этого вы не говорите, за господина Губонина с Башмаковым завсегда можно трехкопеечную свечку поставить, – откликается пожилая женщина. – Во-первых, проезд, а во-вторых, польза, потому народ друг с другом знакомится. Некоторые даже судьбу свою кончают. Вон у меня на квартире чиновник из поштама стоял, так тот в вагоне познакомился с одной дамой, в вагоне о приданом узнал, в вагоне посватался…

– И в вагоне женился? – перебивает кто-то.

– Нет, вы не смейтесь. Они вместе ездили. Сначала он под нее коварные улыбки подводил, а она все вздыхала, потом узнал, что у нее от первого мужа перина и два самовара остались, потом донюхался до двух пятипроцентных билетов с выигрышами, а она тонко заметила, что у нее и енотовая шуба цела, потом пошел он ее проводить до квартиры да там и остался навсегда… Теперича возьмите какая дешевизна: пять копеек – и полгорода едешь!

– Зато сапожникам плохо, – настаивает все та же тощая сибирка. – Теперь возьмите то: кто прежде шестеро подметок под сапоги подкидывал, теперича подкидывает трое, потому все на езде.

– Это-то и хорошо. Тут люди счастие выуживают. Жила у меня девушка из акушерок, в отрепанном салопишке бегала, а теперь в коляске ездит, а все в вагоне со старичком познакомилась. И ему отрадно на старости, и ей тепло и не дует. Тут есть люди, которые совсем неспроста ездят, а высматривают.

– Так ведь это мораль! – горячится сибирка. – А морали-то мы много наберем. Теперича кондуктора… С моим кумом даже была оказия. Состоят они при супруге, а сами подрядами занимаются, ну и все больше по трактирам… Супруга – кровь с молоком. Проехали они раз по железной дороге и упали на грудь кондуктора, который их с места снимал. Это супружница-то… Чудесно! Понравилось это самое падение, потому кондуктор – мужчина молодой и статный, и что ж вы думаете? Каждый день начали ездить раз по десяти и все ему на грудь падать. Нет, каково! Потом часы ему подарили, а тут вот около Благовещенья и совсем от мужа сбежали. Ну где же тут польза от этой конно-железки, спрашивается?

– Ну нет, все-таки!.. Вы возьмите, какое общество. К примеру, я простая женщина, а часто рядом с генералом сижу, а супротив меня какой-нибудь граф помещается. Мало вам этого?

– Это все ничего-с, мы и супротив одного архиерея за обедом на похоронах сидели, а все-таки ничего не говорим! А для извозчиков, будем так говорить, рано ли, поздно ли – могила! То ли дело на линеечке! Качает это тебя, словно в люльке, едешь мимо трактира, остановился и зашел выпить. А вагон-то как остановишь? Смотришь – пятак и пропал! А для пьяненького? Ну как ты пьяненький сядешь? Тут и трезвый-то не всякий вскочит! А теперича затылочное разбитие, рук и ног извихляние! Ну, а это? Хотите парей держать, что сейчас этот самый вагон с рельсов сойдет? А уж извозчик-то с рельсов не сойдет! Нет! Однако что ж это я? Симеоновский переулок уже… Прощенья просим, господа!

Сибирка подымается с места и начинает выходить.

– Земляк, послушайте! Вы по какой части? – окликает его до сих пор молчавший купец.

– Мы-то? Мы извозом занимаемся, восемнадцать легковых закладок держим, – отвечает сибирка и юркает к выходу.

В Екатерингофе

В первое мая гулянье в Екатерингофе. Длинной вереницей тянутся экипажи по аллеям Екатерингофа. Убожество и роскошь перемешались. Вот похоронная карета с заколоченной гвоздем дверцей и ободранным нутром, битком набитая ребятишками незначительной чиновной птахи; вот роскошная коляска, служащая подводой восьмипудовому калашниковскому купцу с супругой. Вот так называемая купеческая тележка «вылезающего в люди» кулака-мещанина; вот и яковлевская эгоистка купеческого сына «из современных». Крашеные камелии в бархатных тальмах и крашеные камелии в брюновских цилиндрах и шармерских пальто-халатах. Гарцуют всадники, плетется плебс по дорожкам. Звучит бойкая французская речь, и звонко раздаются русские ругательства – не ругательства злобы, но ругательства восторга. Военные оркестры слились с завываньем шарманок и писком «петрушек». Орут «песельники», а немного подальше, соблазнившись их примером, затянули «Собачку верную» и звонкоголосые капорки-полольщицы в ярких расписных платках. Вокруг баб толпа. Мастеровые и фабричные заигрывают с ними, кидая в них ореховую скорлупу.