Блудная дочь. Исповедь московской путаны

Основной причиной моего ухода из дома все-таки был конфликт с братом. Я много об этом думала. Снова и снова прокручивала события тех дней и всякий раз приходила к одному и тому же выводу: по-другому я поступить не могла.

Я мечтала жить одна. Бредила независимостью. Чем больше семья сопротивлялась моему уходу из дома, тем тверже я становилась в своем решении. Я непременно уйду! Сегодня или завтра, или через неделю, неважно. Мне было необходимо уйти. В этом рвении я впервые проявила характер. Как позже сказала мама: «Оля, у тебя сильнейшая воля… к абсурду». Может быть.

Решение уйти в публичный дом пришло не сразу. Я подбирала другие варианты. Жить в общежитии, уйти в монастырь, поехать в глухую деревню… замуж выйти, в конце концов. Но женихи в очередь вставать не спешили, денег, чтобы жить в другом месте, у меня не было, в монастырь уйти я тоже не могла, потому что в то время увлекалась баптизмом… куда еще?

Разговоры с матерью и сестрой заканчивались одним и тем же:

– Оля, пойми, жить одной очень трудно. Ты не сможешь, не справишься, ты еще не готова…

Из меня пробовали «выколачивать дурь», водили к психологам и психиатрам. Но все эти попытки оградить меня от принятого решения привели лишь к тому, что я стала во всех домочадцах видеть своих врагов. Так продолжалось несколько месяцев.

А потом я купила журнал «Работа и зарплата», долго просматривала его и, наконец, нашла объявление о приеме девушек на работу. На какую работу – я знала. Не совсем же глупой была…

Позвонила. Первое собеседование не прошла – не подошла по внешним данным. Как я тогда переживала! Неужели я до такой степени некрасивая, что меня даже в бордель не берут? Девочке восемнадцать лет. Женственность толком проснуться еще не успела. Мужиков откровенно боялась. Пухленькая, угловатая, неуклюжая… Прыщики подростковые не прошли даже. Кому такая нужна? Больно было.

Вот тогда включился другой «аргумент»: возникло непреодолимое желание стать другой. Не просто прийти в публичный дом и пережить там какое-то время, нет. Чтобы заглушить боль, причиненную мужичонкой-охранником, сказавшим: «Извините, вы не подходите…», мне требовалось стать лучшей. Этот мотив и определил все мои дальнейшие действия… и упорство, с каким я рвалась из дома в ту страшную и совсем незнакомую жизнь.

Второе собеседование мне назначили через несколько дней. Встретивший меня парень сказал только одно слово: «Пойдем,» – и повел меня во двор старой девятиэтажки. Мы поднялись в лифте на третий этаж, затем по лестнице еще на один и подошли к обычной черной двери, обитой дерматином. Некоторое время потоптались на коврике у входа, пока нас не впустила молоденькая девушка. Я обратила внимание, что парень не нажал кнопку звонка и вообще не сделал ничего такого, что могло бы сообщить обитателям квартиры о нашем присутствии на этаже. Но дверь открыли довольно быстро.

– Тише, у нас клиент, – шепотом сказала встретившая нас девушка. – Пошли на кухню, обувь там снимешь.

Квартира показалась мне просто гигантской. Я насчитала, как минимум, пять дверей, ведущих неизвестно куда. На кухне за столом сидела женщина лет тридцати пяти, худосочная и бледная, укутанная в длинный шерстяной платок. Я поняла, что это администратор. Женщина представилась Светланой.

– Ты работала когда-нибудь? – спросила она меня.

– Нет, – честно призналась я.

– Сколько мужчин у тебя было?

Этот вопрос меня смутил. Мне почему-то было стыдно признаться, что у меня их всего было двое, да и то последнего можно было бы не считать: он кончил, не донеся до места.

– Трое, – наконец, выдавила из себя я.

– М-да, – сказала Светлана. – Не боишься?

– Нет, не боюсь, – ответила я и, немного подумав, добавила: – Мне интересно.

Светлана с удивлением окинула меня взглядом и переспросила:

– Интересно? Что же здесь интересного?

И на этот раз я не знала, что ей ответить. Мне совершенно не хотелось раскрывать перед ней истинные причины того, почему я оказалась здесь, тем более, что я и сама не очень-то их осознавала, однако врать не хотелось тоже.

– Люди. Мне интересны люди, – собравшись с духом, наконец, ответила я и, немного подумав, добавила: – Ну, и деньги, конечно же.

Женщина обменялась продолжительным взглядом с сидевшим рядом охранником и, наконец, со вздохом произнесла:

– Ладно, дитя, уговорила. Раздевайся. Будем тебя смотреть.

В первый раз я раздевалась очень медленно. Представляла себя со стороны этаким бледным чудищем с целлюлитом и волосами в самых неожиданных местах… Я ждала, что сейчас администратор скажет какую-нибудь гадость, и внутренне напряглась. Однако увиденное вполне ее удовлетворило.

– Условия знаешь? – только и спросила она.

В прихожей, когда я уже собиралась уходить, на меня неожиданно налетела совершенно голая смуглая девица. В руках она держала два бокала и бутылку шампанского. Лицо ее пылало, и вся она казалась сплошным сгустком энергии. Мне очень понравилось сильное красивое тело и быстрые, но в то же время плавные движения. Она напомнила мне пантеру. Не обратив на меня никакого внимания, она пробежала по коридору и скрылась за дверью одной из дальних комнат. Проводив ее взглядом, я поймала себя на мысли, что хотела бы оказаться на ее месте. И искренне порадовалась тому, что только что сделала шаг к этому.

Ночевала я дома. График работы был с одиннадцати утра до девяти вечера. Я выкручивалась, как могла, врала, что учусь в институте, что много работы в школе (я подрабатывала учителем биологии в шестых и седьмых классах до ухода в салон), что у меня появился молодой человек… В семье напряжение становилось невыносимым. Мне приходилось прикладывать все больше усилий, чтобы заставить себя вечером смыть косметику, собраться и уехать домой. И так могло продолжаться, наверное, долго, если бы не помощь очередного врача.

Мама привела меня к этому психиатру в надежде, что он отправит меня в лечебницу для душевнобольных. По мнению семьи, только сумасшедший мог хотеть уйти из дома и вести себя так, как я.

Но врач (к сожалению, забыла его полное имя), внимательно выслушав меня и маму, сказал другое, когда мы остались одни:

– Проблема ваших с мамой взаимоотношений одна: у вас обеих очень сильный характер. Тебе нужно уйти. Я знаю, куда ты идешь. Не бойся. Другие сломаются, ты – нет. Знаю еще одну девочку вроде тебя… Та ушла бродить по России. Паломничать. Тоже против воли родителей. Тоже думали, что сошла с ума. Ничего, выросла. Прекрасным человеком стала. Я о ней книгу написал даже. Может, и о тебе напишу. Вы с ней одного поля ягоды.

Он сел ко мне ближе и посмотрел в глаза:

– Ты сможешь уйти прямо сейчас? Из моего кабинета?

Я задумалась. В рюкзаке у меня точно был паспорт, и журнал я носила с собой… Была даже телефонная карта на таксофон и пенсионное удостоверение, позволявшее мне, студентке дневного отделения института, ездить бесплатно в метро.

– Да, могу, – ответила я.

– Это хорошо.

Врач написал на бумажке свой номер телефона и передал мне.

– Вот, не потеряй. Позвони, как сможешь. А сейчас позови маму. Поговорю с ней.

Я его не послушалась. Не могла вот так взять и уйти. Дождалась, когда мама, заплаканная, выйдет из кабинета.

Она ничего не сказала мне. До самого метро мы шли молча. Наконец, уже на платформе, она задала мне вопрос:

– Ну, когда уйдешь?

Я собралась с силами и тихо сказала:

– Сейчас.

Ответа дожидаться не стала – медленно развернулась и пошла в противоположную от матери сторону, с мыслью, что больше никогда ее не увижу.

Надо сказать, до прихода в салон я мало что знала о проституции. Иногда по телевизору показывали несчастных замученных девочек и грязные, бедно обставленные притоны. Клиенты, обращающиеся за услугами к «жрицам любви», тоже представали в весьма некрасивом свете. Ведь нормальный человек никогда не пойдет в такое… нехорошее место! И, конечно, мое окружение было уверено, что все женщины, задействованные в этой сфере – больны. Такова была государственная пропаганда. Что же оказалось на самом деле?

Красивые, с дорогим ремонтом квартиры, вышколенные администраторы и… совершенно разные женщины. Были там и красивые, и дурнушки, и умные, образованные девицы из богатых семей, и девочки из поселков… Судеб – неисчислимое множество. Только больных не видела ни одной. Лишь иногда доходили слухи: в таком-то салоне у девочки обнаружен сифилис, взяли на карантин, все девушки проходят обследование, будьте осторожны…

Конечно, так было не у всех. Но организации, не следовавшие негласным законам рынка, быстро исчезали из поля зрения. Либо им «помогали» конкуренты, либо не выдерживали милицейского «ига» с обязательными ежемесячными «взносами». Оставшиеся же старались держать хорошую репутацию и следили за здоровьем своего персонала.1

Первые две недели я не работала. Наш администратор, Светлана, была женщиной мудрой и быстро сообразила, что девочка к ним попала «нетесаная», а, значит, и дров могла наломать. Поэтому к клиентам меня не пускали, дав возможность вволю «напитаться» салонным духом.

Как же меня тогда все поражало! Энергетика у девушек была исключительная, особенно когда они «работали»: я видела их, обнаженных, врывающихся на кухню за шампанским или конфетами и тут же уносящихся в свои спальни, к клиентам… Красивые, страстные лица с горящими глазами…

Девушки говорили на мате. Не ругались, а именно говорили. Потом уже поняла, что в этой среде мат помогал справиться с постоянным внутренним напряжением, «выбрасывал» во внешнюю среду его излишки. Первое время было трудно преодолеть отвращение – «разговоры» коллег «резали уши». И еще я никак не могла справиться с запахом табака. Курили везде и всегда. Занавески, покрывала, ковры – все было пропитано этим запахом. Но постепенно я ко всему привыкла.

В разных салонах быт был устроен по-разному. В том, куда я попала, девушки жили в отдельной потайной комнате: дверь в нее маскировалась обоями. Выходить без разрешения мы не могли. Вообще, дисциплина была очень жесткой. Обычно нас наказывали штрафами, но если девушка была беззащитна, ее могли и побить. Своеобразным защитным «куполом» служила прописка. Господа сутенеры боялись связываться с москвичками, прекрасно зная, что с ними милиция будет разговаривать по-другому. Но с приезжими, особенно из других стран, не церемонились. И на «субботник» могли пустить, и физически наказать, и «убрать», если возникнет необходимость.

В самом начале своего пути я ничего такого не знала. Всему верила и воспринимала, как должное. Да и более опытные девушки не торопились вводить нас, «зеленых», в курс дела. Вполне возможно, им просто запрещали с нами общаться.

После того как меня рискнули, наконец, «выпустить в люди», то есть дали возможность выйти на показ вместе со всеми, я получила прозвище «медвежонок» – за свою неуклюжесть.

Мне дали какой-то корсет, подчеркивающий грудь, и длинную черную юбку, в которой у меня заплетались ноги, и без того озадаченные десятисантиметровыми шпильками. По сценарию я должна была изобразить нечто вроде восточной красавицы и по просьбе клиента обнажить свою грудь. Именно обнажить, но я тогда еще не чувствовала особой разницы между глаголами «обнажить» и «вывалить», что, собственно, и сделала под неудержимый хохот администратора и того самого мужика. Разумеется, меня он не выбрал, но запомнил надолго.

Как оказалось, я не умела ничего. Не умела ходить, краситься, улыбаться, раздеваться и даже делать минет. Всему этому приходилось учиться. Учеба же проходила довольно необычно. Меня заводили в затемненную комнату с большим зеркалом, оставляли одну и не выпускали до тех пор, пока я не начинала хотеть саму себя.2

– А что делать-то? – наивно вопрошала я, лелея в глубине души надежду, что от меня отстанут, и все как-нибудь само собой утрясется. Работать над собой не хотелось совершенно.

– Танцуй. Раздевайся. Ты можешь делать все, что взбредет в голову. Главное, сумей стать желанной для самой себя. Ты должна захотеть себя так, как не хотела никого и никогда в жизни, – терпеливо учила меня Светлана. – Вперед. Потом то же самое при всех.

Это было сложно. Я всматривалась в свое отражение не один день и час и тщетно пыталась представить, что можно было бы сделать, чтобы полюбить… захотеть… вот это.

Но время шло, клиенты приходили и уходили, и до сих пор никто из них ни разу меня не выбрал. Мне нужно было учиться быть женщиной, нужно было преодолеть что-то внутри себя и перестать, наконец, выставлять себя на посмешище.

В один из таких безуспешных вечеров я вспомнила ту девушку, в коридоре.…Вспомнила, как хотела стать похожей на нее. Словно бы угадав мои мысли, кто-то с кухни включил магнитофон. Полилась тихая приятная музыка. Я вдруг заметила, как мягко ложится свет на кресло и большую кровать, и как красиво он оттеняет черты лица и тела.… Я стала медленно танцевать, затем, в танце, рука потянулась к застежке.… Не знаю, сколько минут или даже часов я потратила на созерцание самой себя в зеркале. Но что-то случилось, и в тот, последний раз, из комнаты с зеркальной стеной я вышла совсем другим человеком.

…Тогда я поняла, что красива. Что бы ни говорили мне впредь. И как бы ни относились другие.

И не просто красива. Совершенна. Тот урок позволил взглянуть на саму себя абсолютно другими глазами. Этими глазами впоследствии смотрели на меня клиенты, возвращаясь и вновь повторяя: «Ты прекрасна». Знание, как наркотик, взорвало мне мозг, открыв другую реальность. Створки раковины распахнулись, и из нее вышла женщина. И эта женщина оказалась весьма темпераментной. Сексуальность буквально сочилась из меня. Все, о чем фантазировала раньше, требовало немедленного воплощения в жизнь. Я погрузилась в разврат.

Нас поднимали обычно в одиннадцать утра. Неважно – работала ты ночью или нет. Правило было единым для всех. День начинался с уборки. Светлана раздавала нам «ценные указания», и мы разбредались по разным помещениям: кто с пылесосом, кто с тряпкой. Убирались мы, помню, на совесть: за халтуру здесь штрафовали. Например, незамеченная пылинка на ковре «стоила» нам два доллара.

Прием клиентов начинался с двенадцати дня. К «гостям» нас выводили следующим образом. Приходила Светлана, либо ее помощница и объявляла:

– Девочки, через полчаса клиент! Быстро приводите себя в порядок. Катюш, ты сегодня за Лизу в Интернете. Поняла?

Катя, худощавая брюнетка лет тридцати, флегматично кивала и лезла в свою косметичку. Светлана продолжала:

– Выходите по одной. Надя, оденешь белое платье, которое на молнии. Оль, ты тоже пойдешь. Девочки, где корсет и юбка прозрачная? Дайте ей. Туфли оденешь эти, с ремешками. Все, красьтесь!

Когда клиент уже находился в гостиной и общался с администратором, за нами приходила помощница, выстраивала в очередь и говорила, что каждая должна сделать перед клиентом. Либо девушка танцевала короткий эротический танец (если хорошо двигалась), либо присаживалась на колени к мужчине, или еще что-нибудь. Ослушаться мы не могли.

«Новенькие» переживали друг за друга, охотно делились впечатлениями после первых «контактов». Для нас важно было абсолютно все.

– Настя, ну как? Очень больно?

Это мы спрашивали у молодой девушки, только узнавшей на практике, что такое анальный секс.

Настя угрюмо отмалчивалась. По ее выражению лица сложно было что-то понять, но мне казалось, что она злится. Позже Настя призналась: клиент не позволил использовать смазку, входил «наживую». Боль была нестерпимой. Чтобы не заплакать, девушка вгрызалась зубами в подушку.

– Но это ладно, пережила бы еще. А знаешь, что сказала админша, когда он ушел? «Где чаевые, Настя?». Ты представляешь? Я искореженная вся, зареванная вышла. И этот, хрен старый, оставил-то всего тысячу! Так ладно бы двумя пятихатками, я б одну спрятала. Нет, не додумался! Лучше бы вообще ничего не давал… Я говорю: «Чего?» Типа, не понимаю, о чем она. Так эта сука мне штраф припаяла на всю зарплату вместе с допуслугой долбаной этой, как она выразилась: «За невыдачу „чая“»!

Настя заплакала. Она была такая же «необъезженная», как и я, только чуть старше. Кажется, ей уже исполнилось двадцать лет. Этот салон – на ее счету первый. Вскоре Настю «перебросили» на другую «точку», и ее дальнейшая жизнь осталась для меня неизвестной.

Да, мы должны были отдавать «чаевые». Половину этой суммы нам обещали выплачивать в конце каждого месяца. Врали. Ничего они не выплачивали, просто, когда приходил срок – девушку под любым благовидным предлогом переводили на другую «точку», а если она пробовала возмущаться – тогда «наказывали», либо говорили, что случился «субботник», и салон больше не работает. В результате девушка оказывалась на улице, причем нередко – без документов и вещей. Со мной тоже провернули такую штуку, когда я попробовала заикнуться о своей зарплате, которая к тому времени уже перевалила за две тысячи долларов, не считая денег за «допы» и «чай». Это случилось недели через две после моего первого «отработанного» дня.

В тот день приехали постоянники заведения – крупный бизнесмен и его водитель. Опытные девушки, узнав об их приезде, сразу сникли и зашептались по углам о чем-то своем. Администратор же выглядела очень довольной.

– Так, все выходим! По очереди, – Светлана сказала каждой ее номер и обратилась ко мне: – Ты тоже пойдешь, Оль. Будешь третьей.

К тому времени страха я почти не испытывала. Только жгучее любопытство и – не буду скрывать – возбуждение.

Они сидели в гостиной, вальяжно развалившись в своих креслах. Я вошла, и администратор представила меня им:

– Это наша новенькая, Полина. Девочка неопытная совсем, но, на мой взгляд, весьма достойная, – Светлана загадочно улыбнулась и обратилась ко мне: – Полин, солнышко, покажи себя.

Я медленно (как учили) стянула лямку корсета с плеча и наполовину обнажила грудь.

– Еще? – спросила я, неотрывно смотря на одного из них (позже узнала, что это был Миша – какой-то очень «крутой» бизнесмен).

Его глаза загорелись, и что-то внутри меня зажглось зеленым светом. Я поняла, что «меня выбрали». Впоследствии это чувство окрепнет и перерастет в умение безошибочно определять клиента – «моего» и «не моего» – еще до того, как он сам примет решение.

У меня будто крылья за спиной выросли. Я подошла к Мише и, по наитию, положила его ладонь на обнаженную грудь. Он слегка нажал и, ощутив упругость, присвистнул:

– Однако! Ничего себе неопытная… Ну что, Вась, берем? – обратился он к своему другу. Тот кивнул и почему-то облизнул губы.

– Спасибо, Поль, можешь идти, – сказала администратор, а когда я проходила мимо нее, слегка коснулась моей руки и шепнула: – Ты молодец!

Вернувшись в потайную комнату, я застала девушек за оживленным разговором:

– Говорю тебе, не отпустят!

– Да ладно, Оксан, не дрейфь, сегодня Светка на дежурстве, может, договорится.

– Чует сердце, на сутки зависнем… В прошлый раз три дня не сползал, все точки съехались. Чтоб он импотентом уже стал, а!

– Брось, нормальный мужик.

– А ты с ним была? Знаешь?

– Она один только раз попала, да и то под водителя его. Вот для нее он и нормальный!

– Водила тоже хорош. В жопу дерет так, будто гвозди туда забивает. А член его!

– Ага, у коня и то меньше.

– Нет, девочки, вы как хотите, а я пас. Скажу, что месячные начались. Черт с ними, с деньгами.

– О, Олька пришла!

Наконец-то меня заметили.

– Ну что, дитя порока, как прошло? – весело спросила Оксана – красивая, высокая, но чрезмерно худая девушка двадцати пяти лет. Говорили, что она работает манекенщицей, а здесь у нее так – подработка. В салоне к ней было особое отношение. Она обладала большими правами, чем любая из нас и даже могла позволить себе вступать в спор с администрацией, правда, в разумных пределах.

Ответить я не успела. Дверь «отъехала», и в комнату вошла Светлана.

– Так, лясы точить потом будете. Оксана, Таня, Маришка… Где Олеся? Прекращай краситься, лица не видно уже, иди сюда. Оля, ты тоже. Выходите и идете в гостиную все вместе. Будут решать по новой.

В гостиной мы встали в шеренгу – совершенно разные: худые и пухленькие, молоденькие и не очень, свежие и «потасканые»…

– Ну, девчонки, кто пойдет? – с какой-то мальчишеской, я бы даже сказала, озорной улыбкой обратился к нам бизнесмен.