Эликсир и камень

2. Герметическая магия, алхимия и ислам

В самом сердце Малой Азии, в пустыне на юге Турции, расположен современный город Урфа, который в древности носил название Эдесса. В двадцати пяти милях к юго-востоку на притоке Евфрата есть деревушка, слишком маленькая, чтобы быть обозначенной на большинстве карт. Неподалеку от нее виднеются жалкие развалины. На этом месте, охраняя караванный путь из Персидского залива в Средиземноморье, когда-то стоял таинственный город Харран, который в те времена был так же окутан легендами, как сегодня город Лхаса в Тибете[35]. Харран по-прежнему почитают христиане, иудеи и мусульмане. Согласно Ветхому Завету, здесь патриарх Авраам останавливался во время своего путешествия из Ура в Ханаан. В эпоху предполагаемого путешествия Авраама, а также на протяжении нескольких веков до и после него город Харран считался посвященным богу Луны Син. Однако к восьмому веку нашей эры его место занял другой бог Луны и стал богом покровителем города. Это был Тот-Гермес, или Гермес Трижды Величайший.

После гибели библиотек Александрия стремительно теряла свое значение как центр образования и культуры. Христианские ортодоксы постепенно ограничивали энергичный обмен идеями и традициями, который был характерен для периода синкретизма, и поэтому мыслители, философы и духовные лидеры, которые вливали в город жизненные силы, рассеялись по всему миру. Некоторые нашли убежище в городе Эдессе неподалеку от Харрана. Здесь в конце второго и начале третьего века учение герметиков распространялось религиозным проповедником Бардезаном, чье искусство вести спор признавалось даже такими ортодоксальными церковными иерархами, как епископ Евсевий. Принято считать, что Бардезан был наставником Мани, пророка, вокруг которого объединилось дуалистское учение – или ересь – манихейства. Манихеи почитали Гермеса Трижды Величайшего вместе с Заратустрой, Платоном, Буддой и Иисусом как одного из «вестников добра для мира»[36].

Тем не менее Эдесса не могла сравниться с Александрией как центр образования и науки. В большей степени, чем любому другому городу, этого удалось добиться Афинам. Здесь, к примеру, в пятом веке нашей эры академией руководил философ-неоплатоник Прокл[37]. Но и в Афинах новая христианская вера предлагала традиционное вознаграждение за традиционную же цену – спасение в другом мире как компенсацию страданий в этом. В 529 году нашей эры император Юстиниан – его предшественник Константин за два столетия до этого способствовал принятию христианства Римской империей – закрыл Афинскую академию. Преследуемые фанатиками-христианами, последние духовные наставники скрылись на востоке. Они нашли себе временное пристанище при дворе персидского царя и постепенно сошли с исторической сцены. Однако теперь выясняется, что они или их последователи нашли новое убежище в Харране, где была основана академия, просуществовавшая как минимум до десятого века[38]. В любом случае учение герметиков возродилось именно в Харране, который стал новым центром герметической мысли.

К этому времени религиозная и политическая карта Средиземноморья коренным образом изменилась. Могущественная Римская империя распалась на две части, каждая со своим императором и своей формой христианства. Западная часть прежней империи, центром которой был Рим, вскоре пала под ударами «варваров», вторгшихся в нее с севера и востока. Восточная половина – Византийская империя со столицей Константинополем – внешне выглядела стабильной, но фундамент ее был хрупким, уязвимым и ненадежным. Тем не менее именно Константинополь пришел на смену Александрии, став величайшим городом на говорящем по-гречески Востоке. В начале седьмого века Египет вновь оказался во власти персидских завоевателей. Через десять лет они вынуждены были уйти из страны, но в 642 году нашей эры оттуда ушли и войска Византии; флот Александрии бежал в Грецию, и Египет окончательно перешел в другие руки.

Помимо этих драматических перемен была еще одна, повлекшая за собой куда более серьезные последствия. Ее движущей силой был странствующий торговец, который в современном мире известен под именем Мухаммеда. Как утверждают некоторые источники, Мухаммед происходил их семьи неортодоксальных – возможно, даже принадлежавших к одной из еретических сект – христиан. Как бы то ни было, он испытывал становящийся непреодолимым духовный зов и часто предавался медитации в пещерах пустыни. В одной из них на него снизошло божественное откровение, полностью изменившее его. Он стал проповедником нового вероучения, выступал против поклонения идолам, превозносил величие единого бога, или Аллаха, у которого Иисус считался всего лишь одним из пророков. Этому единому и всемогущему богу, учил Мухаммед, все должны смиренно и безоговорочно «подчиняться». На арабском языке слово «подчинение» звучит как ислам. Проповеди Мухаммеда о подчинении, или исламе, были собраны в единую книгу, которая получила название Коран. Для мусульман Мухаммед является лишь орудием, проводником идей ислама. Коран же послан самим Аллахом.

Мухаммед развернул кампанию по распространению своего учения, причем по необходимости с помощью силы и священной войны. В 622 году нашей эры – с него официально начинается летоисчисление мусульманского календаря – он переселился в небольшой городок Ятриб, который изменил свое имя на Медина аль-Наби, или «город пророка», в настоящее время известный как Медина. В 630 году вместе со своими сторонниками Мухаммед захватил священный город Мекку, расположенный на территории современной Саудовской Аравии. Все языческие идолы в городе были уничтожены. Место паломничества под названием Кааба – большой черный камень метеоритного происхождения – было превращено в мусульманскую святыню.

В 632 году Мухаммед умер. Он не оставил никаких распоряжений относительно своего преемника, и это привело к расколу среди его последователей. После многолетних споров, интриг и убийств сформировались две соперничающие ветви ислама, которые существуют и поныне. Это шииты и сунниты. Несмотря на то что суннитам так и не удалось полностью искоренить шиитское течение ислама, именно сунниты в конечном итоге захватили политическую власть и взяли себе титул халиф, что в переводе с арабского означает «преемник». С 661 по 750 год теократическая исламская империя находилась под властью династии Омейядов, потомков аристократической семьи из Мекки. Их владения простирались от Гибралтарского пролива на западе до Самарканда и Пенджаба на востоке. В 711 году арабы вторглись в Испанию. К 714 году они захватили весь Пиренейский полуостров, за исключением небольшого христианского анклава в Галисии. Вскоре после этого арабская армия пересекла Пиренеи, вторглась во Францию и в 719 году захватила Нарбонн, который стал исламской столицей этого региона. От Нарбонна арабское войско двинулось по долине Роны в самое сердце Франции. Его продвижение было остановлено в 732 году битвой при Пуатье. Силами христиан в этом сражении командовал правитель франков Карл Мартел, дед человека, который впоследствии получит имя Карла Великого. Таким образом, Пуатье стал самой дальней точкой продвижения ислама в Европе. После этого волна исламского нашествия откатилась назад. В 759 году после семилетней осады Нарбонн был захвачен христианским войском, и арабов отбросили за Пиренеи.

Тем временем в 750 году Омейяды были свергнуты и их место заняла соперничающая династия Абассидов. Один из последних Омейядов укрылся в Испании, где его потомки сохранили власть еще на протяжении трех веков, управляя страной из своей столицы Кордовы. Остальной исламский мир перешел под власть Аббасидов. Они покинули столицу своих предшественников Дамаск и построили для себя новую. Этим городом – официально он был основан в соответствии с рекомендациями астрологов в 762 году – был Багдад[39]. На протяжении следующих пяти столетий, пока Европа оставалась погруженной в мрачное Средневековье, Багдад представлял собой самый цивилизованный и культурный центр к западу от Индийского субконтинента.

В 830 году багдадский халиф, ведя войну против христианского войска Византийской империи, проходил через Харран. Среди встречавшей его толпы он заметил несколько странно одетых людей, не похожих на мусульман. Он поинтересовался, кто эти люди и к какой вере они принадлежат[40]. По законам Корана ислам обязан был проявлять терпимость и брать под свою защиту всех «людей книги». Этим термином обозначались последователи других религий, основанных на священных текстах, принадлежавших или имевших отношение к личностям, которых учение ислама признает пророками, – Моисею, Заратустре, Иисусу или Будде. Таким образом, иудеи, зороастрийцы, христиане и буддисты считались «людьми книги».

В ответ на вопрос халифа странно одетые люди якобы ответили, что они простые жители Харрана. Не удовлетворенный таким туманным ответом, халиф потребовал более точных объяснений. Кем были его собеседники – иудеями, христианами или зороастрийскими магами? Они продолжали давать уклончивые ответы, и владыка, рассердившись, назвал их неверными, которые должны быть казнены. Им предъявили ультиматум. Халиф объявил, что к тому времени, когда он будет возвращаться из похода, так называемые «жители Харрана» должны провозгласить себя либо мусульманами, либо другими признанными «людьми книги». Если они этого не сделают, их ждет наказание в соответствии с законами ислама.

Напуганные этой угрозой, некоторые из «жителей Харрана» действительно перешли в мусульманство или христианство. Другие обратились за советом к знатокам исламских законов, и те порекомендовали назваться «сабеями», поскольку сабеи – жители Сабы (или Шебы, как в Ветхом Завете), области на востоке Аравийского полуострова, в настоящее время входящей в состав Йемена, – были официально признаны Кораном. Этот совет был принят – даже несмотря на то, что халиф умер, не успев вернуться в город и привести в исполнение свою угрозу. Его наследники и последующие исламские власти продолжали признавать самозваных сабеев и оказывать им покровительство. Однако для того, чтобы подтвердить свой статус, они были обязаны назвать книгу или книги, содержавшие священные для них тексты. Подчиняясь этому требованию, они указали на труды, приписываемые Гермесу Трижды Величайшему. Таким образом, герметизм стал официальной религией «сабеев», признанной исламскими властями, а «сабеи» из Харрана стали хранителями герметизма, сохранив его в неприкосновенности, в то время как другие философские системы были поглощены исламом, иудаизмом или христианством.

В Харране герметизм процветал. Считается, что именно здесь был издан новый герметический текст, который стал одним из самых главных во всей последующей магической традиции. Он пользовался дурной славой у благочестивых христианских ученых, которые считали его ярчайшим образцом «запретной книги». Даже в конце двадцатого века один из комментаторов испытывал к этому трактату такую ненависть и такой страх, что выражал надежду, «что он никогда не будет переведен ни на один современный язык»[41].

По-арабски эта книга называлась «Гайят аль-Хаким», или «Цель мудрецов». Неправильный перевод с арабского имени автора, которому она ошибочно приписывалась, привел к тому, что у западных ученых эта книга получила известность как «Пикатрикс». В сущности, «Пикатрикс» представляет собой руководство, учебник и инструкцию по практическому применению астрологической магии.

Астрология зародилась в самых древних культурах Месопотамии, у шумеров и вавилонян. Оттуда она за много веков распространилась на весь цивилизованный мир. Астрология процветала в период александрийского синкретизма и играла важную роль в философии герметизма. Заявляя о планетарном влиянии на земные явления, астрология становилась ярчайшим примером и проявлением герметической посылки, которая связывала макрокосм с микрокосмом, «высшее» с «низшим».

«Пикатрикс» еще больше укреплял позиции астрологии в общем контексте философии герметизма. «Все вещи в этом мире, – утверждала она, – послушны небесным формам». «Все мудрецы едины в том, что планеты обладают влиянием и властью над этим миром, и отсюда следует, что основы магии лежат в движении планет»[42]. Затем «Пикатрикс» делал следующий шаг, превращая астрологию в такую же практическую дисциплину – с точки зрения магии, – как и алхимию. Книга предлагала честолюбивому магу подробнейшие инструкции по применению к земным явлениям небесного влияния планет, а также по управлению этим влиянием. Особое внимание уделялось так называемым «талисманам», которые открыто сравнивались с алхимическим эликсиром. Благодаря должным образом составленному и сконструированному «талисману», а также правильному исполнению связанных с ним ритуалов, маг получал возможность управлять энергией, исходящей из небесных сфер. Так, например, в форме ангельских сущностей, или духов, он мог управлять влиянием Марса в военных делах и влиянием Венеры в делах любовных. Таким образом, практикующий герметик учился, как «привлечь этих небесных духов вниз, на землю и побудить их войти в материальный объект (талисман), который вследствие этого становится обладателем четко определенной магической силы»[43].

Из таких процедур в «Пикатриксе» складывался портрет «герметического человека», который изображался как «маг, мудрец, повелитель неба и земли»[44]. Таким образом, «герметический человек» становился некой связью, местом соединения, точкой пересечения макрокосма и микрокосма, большого и малого миров: «Говорю вам, что человек есть целый мир и он сравним с большим миром; точно так же все то, что заключено в великом мире, естественным образом заключено и в малом»[45].

В Харране «Пикатрикс» был объединен с целым собранием более древних герметических текстов из Александрии, из других частей греческого мира, из Сирии, Эдессы и из доисламских арабских источников. Именно благодаря Харрану герметизм проник в основное направление исламской культуры, оказав влияние, помимо всего прочего, на исламскую науку, и особенно математику. Фактически Харран сыграл роль хранилища, а также центра анализа и синтеза информации, при помощи которого герметические традиции Александрии проложили себе дорогу в самое сердце исламской цивилизации. Как выразился один из комментаторов, «в исламском мире герметизм должен рассматриваться как один из важнейших факторов, определявших формирование исламского мировоззрения»[46].

Можно привести следующий пример. Один арабский писатель говорит о том, что ему известны двадцать две работы Гермеса Трижды Величайшего – четыре по магии, четыре по астрономии и четырнадцать по алхимии[47]. Существовали многочисленные арабские переводы древних герметических текстов, а также великое множество оригинальных арабских работ, приписываемых Гермесу. Нет нужды говорить, что все это открывало широкий простор для путаницы. Некоторые мусульманские ученые, к примеру, ошибочно отождествляли Гермеса Трижды Величайшего с человеком по имени Идрис, о котором упоминалось в Коране. Прозвище Трижды Величайший иногда неправильно истолковывалось как относящееся к трем разным персонам по имени Гермес. Один из них отождествлялся с Идрисом, который жил еще до Потопа. Второй якобы был уроженцем Вавилона и учителем Пифагора. Третьего помещали в Египет в эпоху александрийского синкретизма. Но независимо от того, считался ли Гермес одной личностью или состоящей из трех частей, его прославляли как первичный источник пророческой мудрости, первого учителя философии и науки. Он ассоциировался с магией, алхимией, астрологией, «со всем, что имело отношение к сверхъестественным силам и мудрости»[48]. Кроме того, «через него мусульмане получили возможность интегрировать греческую науку и философию в свое мировоззрение, не чувствуя, что они хоть в какой-то мере отступают от традиций пророка»[49].

Герметизм и особенно алхимия с большим энтузиазмом были восприняты последователями суфизма. Основоположники суфистской школы в Багдаде сочиняли трактаты по алхимии, и впоследствии их имена связывались с алхимическими традициями. Терминология алхимии использовалась для толкования учения суфиев: «Учитель… воздействует на основной металл души ученика и при помощи духовных методов суфизма превращает этот основной металл в золото»[50]. По словам основателя суфизма: «Именно мы своим взглядом превращаем дорожную пыль в золото»[51]. В суфизме «мир является обрабатывающим инструментом, который шлифует человечество»[52]. «Великий труд» алхимика для приверженцев суфизма означал то же самое, что и для Зосимы, то есть духовное превращение человека, а эликсир, или «философский камень», становился символом внутренней целостности и завершенности. Основоположники суфизма также позаимствовали герметическую концепцию соответствия, взаимосвязи макрокосма и микрокосма. Во многих текстах суфиев просматриваются явные параллели с работами герметиков.

Самый знаменитый и влиятельный из арабских алхимиков Джабир ибн Хайям (721 – 815 гг.) тоже был последователем суфизма. В своей работе он заложил основы всей последующей исламской алхимии. Джабир проповедовал идеи общей космологии, которые перекликались с александрийским герметизмом. Он проводил аналогию – впоследствии она приобретет огромное значение – между алхимиком и Создателем, где «человек описывался как микрокосм и одновременно как воплощение Бога, и поэтому человек был способен познать все и творить чудеса»[53].

Насколько нам известно, Джабир был первым, кто ввел в алхимию продукты животного и растительного происхождения, например кровь, мочу и костный мозг. Кроме того, он сыграл важную роль в распространении в исламском мире теории чисел Пифагора. В своих работах он демонстрировал необыкновенную эрудицию, в том числе знакомство с алхимией и философией такой далекой страны, как Китай. Именно в книгах Джабира появляется первый дошедший до нас текст «Изумрудной скрижали», хотя приписывают его более древним источникам. В то же время Джабир вместе со своими учениками издавал труды, касающиеся множества других предметов: математики, магии, астрологии и астрономии, медицины, зеркал, осадных орудий, механических автоматов. На протяжении многих лет он жил в Багдаде и служил придворным алхимиком халифа Гаруна аль-Рашида, известного нам по сказкам «Тысячи и одной ночи». Вне всякого сомнения, своей магией, таинственностью и очарованием эта книга в определенной степени обязана Джабиру и его кругу.

К десятому веку нашей эры Багдад превратился в центр науки и образования всего исламского мира с блестящим сообществом философов, проповедников, писателей и переводчиков. В городе даже существовала многочисленная – до 40 тысяч человек – иудейская община, члены которой занимались изучением текстов и дисциплин, впоследствии получивших название Каббала. Герметизм всегда поддерживал тесные связи с эзотерической иудаистской философией, и поэтому упоминание в герметических текстах о иудаистских алхимических учениях выглядит совершенно естественным. И действительно, теперь стало понятно, что герметизм подчеркивал – или даже устанавливал – многие точки соприкосновения религий, такие, как общий взгляд на пророков Ветхого Завета. К концу первого тысячелетия герметизм был готов к своему дебюту в христианской Европе. Однако, прежде чем это могло произойти, христианская Европе должна была обрести интеллектуальную утонченность и широту взглядов, необходимых для принятия этого учения.

3. Магия раннего Средневековья

Разумеется, на протяжении первого тысячелетия нашей эры философия герметизма не обладала исключительной монополией на развитие магии. Так, например, Индия и Китай имели собственные традиции магии и алхимии, которые распространялись в Тибет, Бирму, Корею и Японию. Во многих отношениях они задолго предвосхитили александрийский герметизм. Но тем не менее они не считали герметизм – или, по крайней мере, его основные положения – чуждым себе по духу. В качестве примера можно привести даосскую алхимию, которая оперировала не только с четырьмя традиционными элементами западной алхимии – землей, воздухом, огнем и водой. Для даосского алхимика дерево тоже являлось одним из основных элементов. Однако базовые принципы – соответствие высшего и низшего, внутреннего и внешнего, взаимосвязь всего сущего, способность вызывать изменения «нажатием на нужные кнопки» – алхимии Востока соответствовали принципам ее западного эквивалента. Через гимнософистов Александрии индийская философия, как ведическая, так и буддистская, внесла свой уникальный вклад в формирование герметизма.

В Западной Европе в период раннего Средневековья тоже существовали традиции магии, но они не имели почти ничего общего с герметизмом. У славянских и тевтонских народов издревле существовали колдуны и шаманы – племенные предсказатели и знахари. У кельтов эти фигуры были более сложными – друиды, роль и деятельность которых включала в себя функции бардов, или, как их называли в древней Ирландии, «оллавов». В отсутствие письменности шаман, друид, бард или оллав выполнял функции священника. Не имея никаких записей, он должен был опираться в основном на память, и поэтому тренировка памяти стала одним «из секретов его ремесла». Способность к запоминанию у этих людей порой была просто удивительной.

В конечном итоге «искусство запоминания» народов Средиземноморья и кельтов соединилось с герметизмом, превратившись в неотъемлемую часть западной эзотерической традиции.

В отсутствие письменности друид, бард или оллав был, по существу, живой книгой, а во многих случаях и настоящей живой библиотекой. Его память хранила историю, легенды, обычаи, законы – все то, что относилось к наследию и самоидентификации народа или племени. В этом смысле он был величественной и влиятельной фигурой, не менее почитаемой, чем христианские священнослужители. В соответствии с традициями, которые, к сожалению, не сохранились в наши дни, бард в Древней Ирландии имел право появиться на поле брани и одним-единственным словом установить перемирие между враждующими сторонами. Любой, кто посмел ослушаться этого приказа, предавался анафеме.

Наложение проклятия представляло собой магическое действие – примитивное с точки зрения герметизма, но тем не менее магическое. Нередко оно производило сильное впечатление даже на тех, кто не был знаком с лежащими в его основе традициями. Римский историк Тацит описывает столкновение солдат империи с кельтскими воинами: «Враг выстроился на берегу плотной вооруженной массой людей. Среди них были одетые в черное женщины с растрепанными волосами, похожие на фурий; эти женщины размахивали факелами. Тут же можно было видеть друидов, которые простирали руки к небу и выкрикивали ужасные проклятия»[54]. Эффект получился обескураживающий: «Их фантастический спектакль поверг римских солдат в ступор. Они застыли неподвижно, становясь удобной мишенью для врага»[55].

Если такого рода магия была способна устрашить хорошо обученные и дисциплинированные римские войска, то еще больший испуг она вызывала у людей, для которых она была священной традицией. Кельтский бард не скупился на магические заклинания, и для него, как и для последователя герметизма, слова и имена обладали внутренней силой. «Называя» человека – упоминая его в поэме, так называемой «сатире» или в проклятии, – бард мог навлечь бедствия на него самого, а также на его потомков, как правило, «до седьмого колена». Неудивительно, что эта приписываемая барду сила могла внушать ужас. Согласно древней ирландской поговорке: «Проклятие падет на голову того, кто поднимет руку на поэта». Такое проклятие представляло собой не просто мелкую личную месть. Если поэт представлялся воплощением законов и традиций всего народа, то причиненный ему вред, даже символический, рассматривался как вред, причиненный народу в целом. Соответственно преступник становился парией, объявлялся вне закона и проклинался – языческий эквивалент отлучения от церкви.