Длиной в неизвестность
- -
- 100%
- +
Среди папок с конспектами, сохранившимися ещё, по-видимому, со школьных времён, Тору нашёл семейный фотоальбом, но не посмел притронуться к чему-то настолько интимному. Наверняка, там были снимки Юриного отца, поэтому о своей идее попросить Юру вместе посмотреть фото, он быстро забыл.
Несколько смявшихся постеров, тетради и черновики – в ящиках лежало столько вещей, что было неясно, как они простояли столько лет в целости и сохранности.
Не найдя чего-то интересного или доступного, Тору попытался задвинуть ящик, но тот не поддался, застряв на полпути. Он приложил чуть больше силы, но старое дерево предупредительно хрустнуло. Если у него не получится вернуть всё в первоначальный вид, Юра точно узнает, что в его личных вещах бессовестно рылись. Конечно, он не будет злиться, но сама ситуация заставляла Тору почувствовать себя, как минимум, дураком, а как максимум, настоящим вором, нагло пробравшимся в чужой дом.
С тяжёлым вздохом он постарался вытащить мешающие предметы, но вновь столкнулся с сопротивлением – путь преграждала плотная обувная коробка. Почему Тору не заглянул туда сразу?
Он рывком вытащил её из ящика – раздался звук порвавшейся бумаги. Тору нахмурился и стал боязливо осматривать коробку – наверняка повредил что-то важное! Он был просто безнадёжен! Кто вообще просил его лезть в чужой шкаф?! Почему он портил всё, к чему прикасался? Разве стал бы Юра копаться в его личных вещах и тем более ломать их? Конечно, нет! Только он был несчастьем, не приносящим ничего, кроме проблем. Безнадёжный! Безнадёжный!
Он корил себя, ощупывая коробку, но мысли остановились, стоило ему повернуть её на ребро. К шероховатому и смявшемуся картону была хлипко приклеена табличка с его, Тору, именем. Он в оцепенении посмотрел на коробку и почувствовал, как задрожали и вспотели руки. В горле встал ком. Тору не знал, стоило ли ему поднимать крышку, имел ли он моральное право заглянуть внутрь и узнать, что лежало под ней.
Он приподнял крышку, но сразу опустил, замерев в нерешительности. Что Юра мог хранить здесь? Тору боялся увидеть содержимое коробки, потому что сама её идея казалась ему не совсем…здоровой? нормальной? правильной? Он боялся разочароваться в образе, который построил в своей голове, боялся, что Юра окажется не таким, каким он хотел его видеть.
Но сможет ли он смотреть на него, как раньше, если не откроет коробку? Будет ли думать, что Юра хранил в ней что-то запретное или странное? Может быть, причиной его переживаний окажутся всего лишь милые фотографии или забавные графические картинки, которые Тору в шутку рисовал на парах. Может быть повода для беспокойства и вовсе не было?
Тору глубоко вдохнул и вновь приподнял крышку. Вторая попытка провалилась. Он разозлился на свою неуверенность и, зажмурившись, резко открыл коробку. Внутри не обнаружилось ни фотографий, ни чего-то, что могло вызвать отвращение. Тору выдохнул с облегчением. Бесполезные бумажки в коробке с его именем? Как глупо! И ради этого он так долго переживал?
Тору развернул первый листок и без интереса начал читать.
Любовное письмо? Валентинка. Он нахмурился и поднёс её ближе к лицу, думая, что зрение начало подводить. Нет. Дело было не в зрении. Действительно валентинка. От первокурсницы. Вторым листом была ещё одна записка. От третьекурсницы, однргруппницы Киры. Про неё она говорила в тот вечер..?
Тору бегло читал неразборчивые строки и совершенно не вдумывался в их смысл. Почему валентинки лежали здесь? Почему Юра не передал их?
Ему нужно было успокоиться. Перестать нервничать. Не паниковать. Всего лишь записки. Кира говорила, что некоторые девушки засматриваются на него и, хотя это звучало, как глупая фантазия, такие признания не были чем-то удивительным. В конце концов, он был молодым и не самым уродливым мужчиной! Это всего лишь любовные записки – какая глупость! Кто сейчас вообще использует письма?
Тору ожидал худшего, но оно так и не произошло. Разве было странным, что такие признания лежали в именной коробке в квартире его лучшего друга?
Было. Было, и настолько, что в животе закручивался тугой узел. Хотелось спрятаться от нахлынувших эмоций хотя бы в небольшой обувной коробке. Хотя бы где-то, где можно было вдохнуть чуть свободнее.
Из-под листов Тору вытащил фантик от конфеты, пустой таблетный блистер, небрежно обточенный карандаш и…ложку? Одноразовую пластиковую ложку – он помнил, как оставил её на столе после обеда в университете. Больше года назад. Но могло ли это значить, что..?
Нет. Нет. Нет. Нет. Это слишком. Это слишком, чтобы быть правдой. Так не могло быть, Юра был нормальным парнем без сталкерских наклонностей! Тору ещё раз посмотрел на содержимое коробки, наспех затолкал его обратно и плотно закрыл крышку.
Это определённо было тем самым «худшим», которого он опасался. Это было совершенным безумием! Но просто не могло быть правдой. Не могло. Это у него, наверное, совсем поехала крыша. А Юра был нормальным, воспитанным и…верующим! Верующим людям нельзя было становиться сталкерами! Юра не мог следить за ним, как и не мог коллекционировать такие дурацкие вещи! И почему коробка была подписана именно его именем? Почему в ней лежала его ложка? Почему чёртова – прости Господи – ложка?!
Тору зажмурился и, хлопнув себя по лбу, глубоко вдохнул. Успокоиться. Ему срочно нужно было успокоиться!
Наверное, даже святой Николай был шокирован. Должно быть, он тоже считал Юру совершенно обычным парнем, чистым и невинным мальчиком, наивным взглядом смотрящим на высокое пламя церковной свечи. Тору помнил эти глаза и не мог поверить в то, что на него они смотрели как-то иначе.
Он почувствовал, как болью сдавило грудь: заставить себя поверить в увиденное было невозможно. И как нужно было к этому отнестись?
Ему хотелось кричать от обиды, от преданного доверия и непонимания. Он делился с Юрой всеми переживаниями и чувствами, Юра знал о нём всё, знал больше, чем знала родная мать! Тору доверял ему, считал пристанищем безопасности и спокойствия, полагался на него и готов был сохранить дружбу, несмотря на обстоятельства.
Сейчас же он чувствовал, как рушился по кирпичику выстроенный мир, ощущал, как действительность вновь сжималась до плоской безжизненной картинки, в которой не оставалось места для яркого и дышащего радостью Юры.
К Тору возвращалась бесцветная мерзлота. Не та, которую однажды он смог увидеть в Юриных глазах, но болезненная, колкая и ранящая. Убивающая изнутри. Пустая. Тору погрузился в неё в полном одиночестве, впервые не имея рядом человека, способного возложить на свои плечи часть его ноши.
Чувство, от которого он успел отвыкнуть, ощущалось в теле болью и ломотой. Хотелось выбросить свои ноги и руки, перестать мучиться и забыть обо всём, что только что произошло. Тору ненавидел своё любопытство, ненавидел то, что решил открыть злополучную коробку, ненавидел Юру, который занимался чем-то настолько неоправданным и глупым, выглядя при этом совершенно невозмутимо.
Их реальность никогда не сможет быть такой, как раньше. Однако, если Юра жил так многие годы, значит, для него ничего не поменяется? Он будет продолжать ходить по земле и общаться с людьми – и они не заметят в его характере никаких странных особенностей. Юра останется самим собой, всё тем же по-детски непосредственным светом.
В конце концов, он всегда был таким? Разве была его вина в том, что Тору придумал себе идеальный образ и слепо в него поверил? Он смотрел на Юру глазами лишенного родителей ребёнка и стремился к нему, как к недостижимому идеалу. При этом Юра оставался настолько понимающим, родным и близким, что Тору не чувствовал себя недостойным. Ему было комфортно находиться рядом, вместе проводить время и учиться по-новому воспринимать переменчивый мир. Сейчас же он даже не представлял, как будет смотреть Юре в глаза.
Ему определённо нужно было чуть больше времени, чтобы разобраться в себе и принять случившееся как данность. Как вновь посмеявшуюся над ним судьбу.
Телефон завибрировал на столе. На экране всплыло уведомление: Юра заботливо спрашивал, что нужно купить домой. В их общий дом. Будто ничего не произошло. Будто ничего и не происходило всё время, на протяжении которого Тору – честно, без преувеличения, – так часто чувствовал себя почти счастливым.
Он заблокировал экран, так и не открыв сообщение. Юра не подозревал о том, что его секрет был жестоко вывернут наружу. И причин ненавидеть его стало больше. Только сама ненависть вдруг куда-то пропала. Загорелась ослепляющей вспышкой и так же резко исчезла, оставив после себя лишь едкий запах гари и пепла. Так было всегда, стоило им немного поговорить по душам. Но теперь Тору не знал, когда подобный разговор состоится в следующий раз. Время. Всё должно было решить время. Им обоим нужно разобраться в себе: Юре, наверное, даже важнее.
Вся слаженная работа шла насмарку, когда жизнь начинала приходить в себя. Она уставилась на Тору растерянными и сонными глазами – он не знал, чего следовало ожидать и совершенно не представлял, что нужно было делать.
Тору собрал вещи и, оставив на столе лишь обещанную Юре картину, покинул чужую квартиру. Запах ладана перестал мерещиться ему только на середине пути.
Перед глазами всю дорогу стояло жёлтое пятно небрежных мазков. Казалось, где-то в идущей навстречу толпе он видел взлохмаченную светлую макушку.
Шаг тридцать второй. Улыбка Бога
Как и ожидалось, Юра позвонил спустя чуть меньше, чем полчаса. Тору сразу представил, как он приходит домой, ставит пакеты на пол, идёт разглядывать опустевшие комнаты и, наверняка, замечает чуть приоткрытый ящик, но не придаёт этому большого значения. Запутавшись и почувствовав себя дураком, Юра, наконец, звонит ему, и теперь он слышит дребезжащий на диване телефон.
Тору лежал рядом и, обессилев, смотрел в потолок. Ему не хотелось говорить сейчас – на эмоциях можно было сказать лишнего и окончательно всё испортить. Вместо этого он предпочёл трусливо молчать и прятаться от Юры даже в социальных сетях.
Когда Тору отключил уведомления, ему стало ещё тяжелее держать себя в руках. Теперь он стал проверять телефон каждые пять минут, невротично читая всплывающие панели сообщений. Юра, очевидно, беспокоился. Тору не меньше беспокоился за его беспокойство – а если снова приступ, а он там совсем один? Наверное, нельзя было оставлять его в неведении? Он же многое значил для Юры, раз тот пошёл на…такое? От мыслей о коробке Тору вновь передёрнуло. Нет. Говорить сейчас точно было нельзя.
Т: /мне нужно время/
Он хотел подольше поразмышлять над формулировкой, но подумал, что любые слова будут излишни.
Ю: /что ты несёшь и куда делся /
Юра ответил так быстро, что Тору даже не успел закрыть диалог. От сообщения веяло холодом. По спине побежали мурашки, и ему захотелось спрятаться от невидимого пронзительного взгляда.
Т: /Дай мне время, прошу. Я объясню всё позже. Не надо сейчас/
Ю: /ты должен мне объяснить
мы не на России 1 чтобы давать время
сдохнем в любой момент /
Юра был прав. Конечно, снова был прав. Тору почувствовал, как задрожали руки. Он был совершенно опустошён и растерян. В голове раздался грохот – рушился внутренний мир, не без помощи Юры державшийся на хлипких ветках.
Т: /Я видел/
Написать больше было стыдно. Даже наедине с собой он не мог произнести того, о чём думал, а написать об этом Юре и вовсе казалось чем-то немыслимым.
Ю: /кого/
Конечно, он спросил. Разве мог не спросить? Даже спас он его, исходя из «Разве мог не спасти?»
Глупая фраза. Гадкое выражение, прилипающее к языку и рукам.
Т: /коробку. Мне нужно всё обдумать. Прости. Я вообще не понимаю, зачем ты это делаешь. Это подло и низко. Это что-то больное и грязное, и я тоже чувствую себя больным и грязным. Я доверял тебе слишком многое, чтобы так просто принять. Прости
Мне просто действительно очень больно
Я запутался и должен подумать/
Тору знал, что Юра возмутится его извинениям, скажет, что между ними не должно быть места для «спасибо» и «прости», а потом напишет что-то такое, где между строк и никогда – напрямую извинится сам.
Но Юра не написал. Несколько минут Тору с глупым видом не моргая смотрел в диалог. Он не видел своего отражения, но был уверен, что похож на лишенного любимой игрушки потерявшегося ребёнка. Только Юра не был игрушкой и, к сожалению, мог действовать по-своему, так, как считал нужным. Как же тошно.
Юра набрал. Тору не ответил, но был удовлетворен. Главное, что Юра больше не молчал. И пусть последнее слово останется за ним.
Они не общались несколько дней. Сначала Юра делал попытки заговорить первым, но Тору не отвечал или отвечал так скупо и безразлично, что самому становилось противно. Он чувствовал, что время ещё не настало. Он всё ещё не мог решить, что делать дальше и как продолжать общение, если его удастся сохранить.
Как он сможет делиться с Юрой чем-то сокровенным, если будет ждать подвоха? Сможет ли доверять ему, как раньше, понимая, что он не изменился, а всегда был таким? Сможет ли забыть о нелепой случайности, грозящейся разрушить его жизнь? Тору истязал себя вопросами и приходящими по ночам ответами. Он почти не спал – рисовал под тусклым светом телефонного фонарика и пытался с помощью картин найти решение проблемы. Выходило плохо. Выходило жёлто-красным и светлым.
За время своего молчания Тору убедился, что их дружба была важна не для него одного. Он не знал наверняка, считал ли Юра это затянувшейся игрой в догонялки, но тот факт, что он долго не оставлял попыток всё исправить, не мог не радовать.
Тору было больно видеть Юру в университете и наблюдать за ним с расстояния пяти парт. Ему казалось неправильным больше не смеяться вместе, не обсуждать фильмы и чужие отношения. В этом было что-то больное, сломанное и грязное, будто каждого из них окунули в зловонную лужу и посадили за парты, оставив обтекать помоями.
Переживать панические атаки и конфликты с преподавателями без Юры оказалось намного сложнее. В прошлом году, когда их дружба только-только начала зарождаться, он справлялся со всем один и полагался только на себя. Один! Рядом не было никого, кто мог бы заметить его состояние, и он вырастил на себе слабенькую броню, так же слабо способную уберечь от внешнего давления. А потом появился Юра, который заметил, но не подал вида, вместо этого предпочтя оказываться рядом в самый нужный момент. И теперь Тору, ещё больше теряющийся от трусости, едва справлялся с тем, что когда-то ощущалось незначительным волнением.
Он чувствовал себя отрезанным от мира пленником обувной коробки и нуждающимся в спасителе беспомощным зверьком. В конце концов, Юра был его единственным другом, разве мог он просто исчезнуть? Разве мог не исчезнуть, когда Тору, по большей степени, сам был во всём виноват?
Тору замечал обеспокоенный взгляд, но внушал себе, что всё это показалось. Потому что не могло быть иначе. Не могло быть так, чтобы Юра до сих пор переживал о таком, как он. Даже если несколько дней назад они были самыми близкими друзьями. Тору чувствовал себя коротким жизненным эпизодом, которых Юра пересмотрел десятки и сотни. Скучная дорама с плохим концом. Та самая, которую берёшься пересматривать из раза в раз, ставишь на фон, когда делаешь домашнее задание или готовишься к экзаменам.
Без Юры было, без сомнений, плохо. Так, что начинало ломить кости и зацикливать мысли.
Время раздумий истекло, и Тору давно всё решил, но что-то останавливало его, не давая сделать последний шаг. Наверное, трусость. Подлая и обидная трусость.
А потом снова случился Юра. Как всегда непредсказуемый, пьяный и свалившийся под дверь, едва успев нажать на звонок.
Перед этим он несколько минут ходил под окнами и что-то кричал – только однажды Тору смог разобрать слова про любовь и мелочи жизни. Он пытался дозвониться до Юры, но тот не отвечал, продолжая буянить на улице. Почему никто из соседей не вызвал полицию? В глубине души Тору и сам хотел это сделать, но не позволила совесть – всё-таки Юра был его другом. Очень странным и непредсказуемым другом.
Тору был как никогда благодарен за то, что мать, занятая на кухне, почти силой заставила его открыть дверь. Он смотрел на развалившееся на пороге тело и не мог понять, что ему нужно было делать. В растерянности он попытался поднять Юру на ноги, но тот не поддался, заваливаясь обратно. Сколько надо было выпить, чтобы довести себя до такого?!
С четвёртой попытки Тору смог втащить Юру в квартиру. Тот, нахмурившись, осмотрелся: в его выражении лица читалось что-то неопределённое, одновременно похожее на удивление и разочарование. Он не узнал квартиру? Не узнал его? Тору не поверил в то, что Юра мог забыть его лицо всего за несколько часов, даже будучи очень пьяным.
– Тору, – решительно сказал Юра. Назвал по имени. Не забыл, значит, – Тору.
Тору посмотрел ему в глаза: в огромных зрачках он увидел своё растерянное выражение лица.
– Тш, – шикнул Тору, – давай в комнату.
– Нет! – строго возразил Юра, попытавшись ровно встать на ноги. – Я должен сказать, – он задумался и посмотрел на свою руку. На ладони виднелся потемневший след крови, – сказать, что я тебя просто обожаю!
Юра кинулся ему в объятия, едва не повалив их обоих с ног.
– Юр, хорошо, – сдавленно прошептал Тору, – давай зайдём в комнату и поговорим, ладно?
– А ты будешь меня любить? – спросил Юра. Запах алкоголя за несколько минут успел пропитать всю квартиру.
– Буду, если зайдёшь в комнату, – попросил Тору.
Поздно.
На шум из кухни вышла мать. Некоторое время она молча рассматривала их, застывших в полусогнутом положении, а потом замерла в изумлении. Тору считал в её взгляде испуг и возмущение. Мысленно он обратил молитвы ко всем известным богам. Сейчас что-то будет…Сейчас обязательно случится что-то плохое.
– Мы сейчас уйдём, – нерешительно сказал он, отталкивая от себя Юру, – сейчас.
– Нет, – протянул Юра, – никуда не уйдём.
– И как мне это понимать? – мать сложила руки на груди и встала в ту самую позу. Плохое ожидаемо начало происходить прямо здесь и сейчас.
– Юра немного перепил, – оправдался Тору, – прости.
– Немного? – переспросила она. – Юр, я была о тебе лучшего мнения.
– Мам, – прервал её Тору.
– Знаете, как я люблю вашего сына?
– Юр, – Тору легко стукнул его по плечу, почувствовав, как кровь прилила к лицу. Признания в любви всегда звучали смущающе, даже от лучших друзей. Даже от пьяных лучших друзей. Особенно от них.
Юра опустился на колени и склонился к полу. Тору показалось, что он услышал всхлип.
– Я всё объясню, – Юра поднял на него измученный взгляд – в потухших глазах блеснула влага, – я не хотел ничего такого, Тору. Я не хотел, понимаешь? Ты не так меня понял, Тору, я нормальный человек.
– Так, ну-ка заканчивайте, – мать попыталась выставить Юру за дверь, но Тору, поборов внутренний страх, не позволил ей даже прикоснуться к нему.
– Он никуда не уйдёт в таком состоянии, – строго сказал он, – я разберусь.
– Тору! – сказала мать одновременно с Юрой.
– Заткнитесь оба! – прокричал Тору, не выдержав шума и напряжения. Чуть позже он опомнился и испуганно посмотрел на мать. – Прости.
Как можно быстрее он затолкал Юру в комнату и запер дверь. Что он вообще только что сделал?! Как он завтра будет смотреть матери в глаза?! Как ему теперь всё исправить? Это безнадёжно! Она же изведёт его обидами и презрением!
Ситуация вышла из-под контроля сразу же, как в квартире прозвучал дверной звонок. Теперь же она, очевидно, не собиралась входить обратно, и Тору предстояло решить всё самому. Слишком много решений! Он не был к этому готов! А всё из-за пьяного тела, едва держащегося на непослушных ногах.
Тору растерянно посмотрел на Юру, продолжающего всхлипывать и вытирать слёзы рукавом куртки. В один момент это перестало казаться комичным – он в самом деле плакал? Юра…плакал?! Нет, Юра бесконтрольно рыдал и не останавливался даже на мгновение. Его речь стала ещё более спутанной, он говорил несвязно и загнанно, пытаясь уложить мысли в одно предложение.
– Боже мой, Тору, я правда не хотел, – Юра продолжал стоять на коленях. Он монотонно, почти как молитву, повторял одно и то же, до побеления костяшек сжимая кулаки. – Я не хотел, Тору, ты понял не так! Пожалуйста, я нормальный, я, честно, нормальный. Ты же знаешь, как я люблю тебя. Ты же всё знаешь, Тору, я же не могу тебе больше ничего дать. У меня больше ничего нет, Тору.
Юра закашлялся, всхлипывая, и продолжил говорить что-то совершенно несвязное. Тору не мог разобрать половину слов, но слушал так внимательно, будто от этого зависела его жизнь.
– Хочешь, я сожгу эту чёртову коробку? Хочешь? – Юра обхватил его колени руками и, как побитая собака, выпрашивающая ласку, потёрся о голень. – Я всё сожгу, Тору, я не хотел. Эти проклятые записки…да я напишу тебе таких хоть миллион! Там же такой бред пишут, зачем оно тебе? Тору, прости меня. Хочешь, я сожгу? Хочешь? Хочешь, выброшу все вещи? Или и их тоже сжечь? Вместо плакатов и икон повешу твои картины, хочешь? Что ты хочешь? Что мне сделать, чтобы ты меня простил?
– Юр, – Тору опустился рядом и нерешительно прижал Юру к себе.
Никогда раньше он не видел его таким. Таким уязвимым, беззащитным и…беспомощным? Юра был действительно хорошим другом, его слёзы делали Тору больно, а откровенные признания царапали сердце. Но как бы бессовестно и эгоистично это ни звучало в его голове, он был рад слышать, что Юра по-прежнему считал его близким и важным.
– Я не хотел сделать тебе больно, – продолжил он, уже более сдержанно и тихо. Тору гладил его по волосам, всё ещё не представляя, как вести себя дальше.
– Юр, всё в порядке. Всё хорошо и не нужно ничего сжигать.
– Если всё в порядке, то почему ты говоришь про время, когда его осталось так мало? – Юра всхлипывал и смотрел Тору прямо в глаза. От его взгляда становилось не по себе: сейчас в нём снова можно было увидеть разбушевавшиеся ветры смерти.
– Тебе сейчас нужно поспать, – осторожно прошептал Тору. Он хотел ненавязчиво отвлечь Юру от посторонних мыслей, – завтра мы ещё раз всё обсудим. Когда ты протрезвеешь, хорошо?
– Завтра, – Юра вдруг засмеялся в голос, – а может быть, у нас не будет никакого завтра, Тору? Почему ты так уверен в себе?
– Юр.
– Так мало времени, Тору, Боже мой, – Юра, отвернувшись, закашлялся, – так мало времени. Да мне, может быть, месяц остался?
– Ты пьян. И моя мама ужасно зла на нас.
– А я сказал ей, что люблю тебя? Или забыл? Забыл, наверное. Надо сказать, – Юра потянулся к двери, но Тору остановил его, сжав холодные пальцы в своей руке.
– Она знает, – ответил он. Теперь точно не получится уложить его спать – если Юра начал говорить о любви и дружбе, то остановить его не могли даже боги.
– А ты знаешь? – замерев, спросил Юра.
– Конечно.
Разумеется, он знал и тоже считал Юру своим самым близким другом. Но почему надо было говорить об этом именно сейчас? На пьяную голову можно было сказать и сделать столько лишнего!
– Я не пьян, – будто прочитав его мысли, возразил Юра, – корабли лавировали, лавировали да не…
Тору закрыл его рот своей рукой.
– Юра, спать, – твёрдо сказал он. – Завтра проснёмся пораньше и, если ты действительно не пьян и так дорожишь временем, будем творить великие дела.
– Обещаешь?
– Конечно.
Спустя долгие минуты уговоров Тору с трудом уложил Юру в кровать. На всякий случай, он решил принести ведро, но по пути из ванной встретился со всё ещё рассерженной матерью. Тору не нашёл в себе сил заговорить первым, поэтому смог лишь неловко потупить взгляд и молча проскользнуть в комнату.
Юра лежал в кровати, по шею укрывшись одеялом. Его умиротворенное лицо больше не выражало ни тревоги, ни боли; Тору подошёл ближе и, всматриваясь в расслабленные черты, наклонился: о пролитых слезах напоминали только коснувшиеся щёк бледные дорожки.
– А знаешь, – приоткрыв глаза, пробормотал Юра, – такого меня даже Бог не простит и не примет. Только ты. Ну и чёрт бы с ним, – он улыбнулся и провалился в сон, больше ничего не сказав.
Шаг тридцать третий. Закрытая дверь – вечная темнота
Всю ночь Тору не мог заснуть. Юра ворочался в постели, что-то говорил, вздрагивал и снова замолкал, сжимаясь, как продрогший котёнок.
Юра действительно был похож на кота: такой же своенравный и на первый взгляд кажущийся безразличным. Однако теперь Тору всё знал. Знал и радовался тому, что значил для него чуть больше, чем ожидалось. Чуть больше, чем значил бог, от которого Юра почти отрёкся на его глазах. Пьяным решениям не стоило доверять, но Тору всё ещё доверял Юре, даже зная о дурацкой коробке. В конце концов, все люди совершали ошибки? Он не знал, как будет общаться с Юрой, когда тот протрезвеет – ему было по-прежнему стыдно смотреть в глаза всё ещё лучшему другу. Вспомнит ли он то, что наговорил? И стоило ли напоминать, если сегодняшний вечер растворится во сне и алкоголе?