Лилии на могиле

И всё же у Джун со временем получалось становиться более общительной, во всяком случае, для человека вроде неё разговаривать с одним-единственным другом было куда проще; она производила впечатление интересного собеседника, просто далеко не компанейского члена общества. В один из дней она так увлеклась рассказом о своём детстве, что уже на половине запершило в горле, а в голове мешались слоги. «Язык заплетается – если бы я знала, как перевернуть это по-японски, наверно, ты бы даже посмеялся».

– Я в России родилась, недалеко от столицы. Мама у меня японка. Она познакомилась с папой, когда он приехал на отдых как турист. Они так друг другу понравились, что мама даже решилась выучить русский и планировала переехать. Правда, на тот момент папа сидел в тюрьме из-за долгов. Когда он вышел, она приехала, сделала документы и нашла работу в ателье. Папа в итоге оказался не очень стабилен в финансовом плане. И родители разошлись, когда мне было пять. Мы жили в одном доме и подъезде. Я с мамой в съёмной квартире, а отец со своими родителями. Он какое-то время старался поддерживать со мной связь, но приходил всё реже, и алименты почти не платил. Отец довольно ушлый, умеет отмахиваться от долгов. Когда он нашёл другую женщину, то переехал к ней, а мы с мамой к его родителям, к моим бабушке с дедушкой.

В начальных классах Джун училась вполне нормально, как все, разве что запоминать смысл прочитанного текста с первого-второго раза ей было трудновато. Гулять после школы ей было не с кем, как и поговорить о всякой детской мишуре. Она почти постоянно сидела дома, играла с куклами, плюшевыми игрушками, строила домики из конструктора и собирала маленькие фигурки из шоколада с сюрпризом в качестве местных обитателей. Во втором классе у неё появились приятельницы близняшки, но и те не уделяли ей особого внимания и больше играли и гуляли со своими старыми подругами. В сущности, Джун не жаловалась на сложившуюся ситуацию, да и в силу возраста не воспринимала это как проблему. Она с пребольшим удовольствием сидела дома в своём фантастическом или таком же повседневном, пусть и выдуманном, мире. Играла роль учительницы у своих плюшевых зверей, делала из тетрадок им школьные дневники, а в закоулках общей спальной комнаты создавала как бы их собственные дома, где учеников ждали их родители. И у каждого плюшевого зверька была первая любовь. Девочка обыгрывала их первые свидания и даже любовные треугольники.

Ещё с самого детского сада мама – Танабэ Нами – обучала девочку родному языку и в домашней среде часто общалась с ней только на нём, поскольку ей всё же хотелось вернуться в Японию и попробовать дать дочери несколько больше. Отец про Джун вспоминать перестал, и сама она становилась всё более замкнутой.

С целью лишней тренировки языка перед попаданием в новую среду, Джун удостоилась подарка в виде доступа к старому компьютеру. Безбожно тратя интернет-трафик, она стала по несколько часов в день сидеть на всяческих форумах и завела что-то вроде дневника, ища больше внимания и какой-нибудь поддержки. Примерно в одиннадцать лет она впервые безответно влюбилась в друга по переписке, имя которого не знала и не стремилась знать. Со временем компания друзей разбрелась, а любое общение, схожее с дружеским, прекращалось от её безынициативности, и со временем её интерес к людям пропал вовсе. Хоть и неосознанно, но она начала чувствовать зудящее одиночество.

Последнюю часть она предпочла опустить.

А вот у Хироюки ближайшая семья была довольно большой: мать Мамико, отец Фукурой, брат Кента и сестра Хана, – оба старше Хиро на два и четыре года соответственно, – старший брат отца дядя Идзуми и его жена тётя Акеми.

– В детстве… мне, кстати, тогда тоже было пять, моя мама оказалась в эпицентре теракта и чуть не погибла. Как я понял, ей требовалась дорогая операция. Страховка бы особо не помогла, денег тогда в семье было немного. Отец рассказывал, что были долги за коммуналку, да и нас троих тоже нужно было обхаживать. Плюсом к этому висел кредит на дом в Йокогаме. Папа много работал, но спасти маму, грубо говоря, не успел.

– Мне жаль… – Джун тихо выразила сочувствие.

– Спасибо…

У Хиро тоже были свои неудобные подробности. Не выдержав горя, отец семейства начал частенько выпивать. Засиживался после работы с друзьями или коллегами в круглосуточном баре и в компании был пьянее всех. В это время за детьми дома присматривал дядя Идзуми. Ребята перестали дожидаться отца с работы, поскольку он нередко приходил глубоко за полночь, работал следующий день как ни в чём не бывало и возвращался обратно в бар, из раза в раз добиваясь нехилой кондиции. Время от времени детей дома ожидали буйные всплески отца из-за сущих мелочей по типу поведения в школе или бардака в доме. Идзуми приходилось часто ездить к ним в свободную минуту, иногда ночевать и заменять им опекуна, прибираться и одновременно учить этому ребят.

Отец не пропускал работу и какое-то время даже не пил во время работы. Брату временами удавалось вытаскивать его из болота алкоголизма, хоть и ненадолго. Через три года Фукурой расплатился с кредитом и уже мог позволить баловать своих детей. Он обеспечил их всем чем нужно и даже больше, но не мог дать самого важного – внимания и заботы, такой нужной, пусть и через несколько лет после общего горя. И лишь жирная точка в виде худших последствий алкоголизма смогла привести единственного родителя трёх детей в чувство и, пролежав в больнице под капельницей, он твёрдо решил, что пить больше никогда не будет. Сквозь невзгоды и обиды в семью вернулся привычный покой и в каком-то смысле доверительные отношения, потому что отец наконец-то смог приложить для этого все усилия. Ещё через время Фукурой всё же пробился на работе и получил повышение до заместителя директора в крупной компании по производству мебели.

В отличие от брата и сестры, как самый младший и впечатлительный ребёнок Хироюки с момента смерти матери больше всех переживал и замкнулся в себе. Его страхи словно заперли на замок характер и зачатки благоразумия, посеянные отцом, истинные желания и амбиции, а насмешки от ровесников, пусть и не самые страшные, всё сильнее теснили его к роли раба системы.

Школьная жизнь и внеклассная деятельность у новых друзей тоже шли спокойным чередом. К Хироюки так никто и не проявил особого интереса, с одногруппниками он сохранял приятельские отношения и был по обыкновению пассивен, даже когда требовалось работать в команде. В остальное время Хиро рисовал наброски и полноценные работы в виде комиксов; товарищи по кружку придумывали забавную тему, а он обрисовывал её максимально карикатурно и вывешивал это на доске возле комнаты клуба. Наравне с этим ему нравилось наведываться к литературному кружку и читать на таком же борде небольшие разборы в авторстве Джун. Правда, она почти перестала указывать своё имя в конце, чтобы хулиганы лишний раз не приписывали всяческие оскорбления.

Со своей некоторой самоотверженностью она невольно заставила нового друга стать наблюдательнее детектива. Хиро всегда специально тёрся рядом почти на каждой перемене и переспрашивал, всё ли в порядке. Задиры поначалу лишний раз не приближались, но не упускали возможности выкинуть что-нибудь мерзкое, проходя мимо.

«Что, Танабэ, начала засматриваться на мальчиков помладше?»

«Искала защитника, а нашла хлюпика! Вкус у неё, конечно, так себе».

«Хлюпик, да?» – Хироюки вспомнил годы в младшей школе. От мысли, что в любой момент может потребоваться физическая сила, он держал одну руку в кулаке и прятал эмоции, схожие со страхом, провожая серьёзным, холодным взглядом всех подозрительных парней, а те иногда отвечали хитрой ухмылкой, думая, что ему нечего будет противопоставить. Однако благодаря теории и мало-мальской практике у него были все шансы даже против старшаков. Не хватало лишь уверенности.

– Ну наконец-то каникулы, – вздохнула Джун, потягивая газировку со льдом. – Я лето не очень люблю. Но кроме как в школьные годы им вдоволь не насладиться.

– Пожалуй, ты права. Кстати, а какое у тебя зрение?

– Минус три с половиной.

Летом Джун стала носить очки на голове в надежде выглядеть без них привлекательнее. Тогда, сидя в быстропите, она едва могла в полной мере видеть лицо Хиро, сидящего напротив чуть дальше, чем на расстоянии вытянутой руки.

– Боюсь, с таким минусом не очень полезно напрягать глаза… – Неловко сказал он.

– С моим зрением вреднее сидеть за компьютером. Но от этого я уже вряд ли куда-то денусь.

– А ты не пробовала носить линзы?

– Ну уж нет, с ними много мороки. Да и не хочется пихать в глаза что-то инородное. Я, конечно, могу мечтать о лазерной коррекции… Но всё равно звучит страшно.

– Ну ты и трусишка. Скорее всего, это даже не больно.

Джун состроила недовольное лицо, после чего с ухмылкой кинула в мальчишку комок бумаги от чизбургера. Тот опешил, но сумел поймать фантик до того, как он упал на пол.

– Ты что делаешь? – рассмеялся он.

– Я хоть и трусиха, но смеяться над этим не позволю. – Ответила она, деловито скрестив руки и сложив нога на ногу.

Столь искреннюю выходку Хироюки видел от неё впервые; от Джун повеяло дерзостью, и он воспринял это в первую очередь как признак доверия и только потом как намёк на вредный характер. Но со всей своей непокорностью её улыбка для него всё ещё выглядела весьма очаровательной. Вне школьных стен, свободная от знакомых глаз, она сияла во всей красе.

Вставая с утра, Джун ожидала от Хиро приглашения на прогулку. Эти ожидания оправдывались буквально каждый день, и она с приподнятым настроением прихорашивалась около часа, принимала душ и пользовалась лёгкой косметикой. Перебирать гардероб и думать что надеть не приходилось, ибо одежды, которая ей действительно нравилась, самой по себе было совсем не много – мама практически никогда не считалась с её вкусом. «Там такой солнцепёк, надень лучше платье или юбку, что ты вечно в своих джинсах да футболках огромных, как дура», – множество производных от этой фразы с каждым разом утомляли Джун всё больше, до той степени, что в ответ хотелось выкинуть что-нибудь грубое. И всё же один раз она маму послушала и надела светлое платье, еле выбранное общими усилиями. «Пока вещи тебе покупаю я, именно мне должно нравиться, как ты выглядишь», – сказала Нами уже не в первый раз.

Смущённо вздыхая, Джун вышла в таком виде на крыльцо, и Хиро на секунду обомлел.

– Мама заставила меня так одеться, – сказала она, повернувшись на триста шестьдесят градусов. – Нормально выгляжу?

– В-вообще-то, тебе очень идёт!

– Правда нравится?

– Да! Даже очень.

Ещё на секунду у него будто замкнуло в мозгу. «Ах, если бы я знал эту фразу на другом языке, я бы не произнёс её так глупо». Джун радостно взяла под руку растерявшегося парнишку и повела наконец от дома, надеясь, что за ними не следят из окна.

В школьной форме она не производила такого впечатления; весь день Хиро то и дело украдкой засматривался на её новый образ, а под конец в кои-то веки осмелился предложить побыть моделью для рисунка. Долго не думая, Джун расслабленно расселась на скамье в парке, а юный художник творил стоя почти час. Вид открытых бледных ног, вытянутых во всю длину, немного откинутой шеи и тонких рук понемногу завораживал. От ожидания Джун задёргала стопой.

– До чего же красиво. – Вырвалось у него.

– Ты это о чём?

Хироюки тут же прикрыл рот рукой:

– Я что, это вслух сказал?

– Ну да.

– Да так, вид здесь красивый…

– Ты виды рисуешь или всё-таки меня?

– Я просто отвлёкся. Подустал немного.

То, что Хиро устал, было вполне очевидно, вот только Джун почти не сводила с него глаз – и никуда он за последние минут пять не отвлекался, даже мышцы не разминал. Она устремила на него замысловатую улыбку, а та пробудила у него постыдное воспоминание о том, как в младшей школе ему приходилось рисовать героиню аниме в откровенном наряде.

Этим летом Джун впервые разговаривала достаточно активно для продолжительного разговора на одну тему. Сама завела беседу об отношениях в семье Хироюки, о вкусах к иностранным фильмам и классической зарубежной литературе, обсуждали бытовые привычки и интересы.

– Брат мне, считай, как лучший друг на всю жизнь. Он бывает немного беспечным, но человек хороший. Сестра, наверное, тоже. Правда, она жуткая вредина.

По вечерам они часто приходили к берегу реки и смотрели на закат, а потом на звёзды. Это были часы, когда долго молчать было приемлемо и не неловко. Хироюки постоянно поглядывал на Джун и мечтал залезть ей в голову в такие моменты. Из каждой минуты, проведённой вместе, Джун вытягивала по большой доле удовлетворения и старалась как можно дольше не уходить домой. После очередной ссоры с матерью она тянула с возвращением вплоть до конца детского времени. Она стала уже частенько потягиваться от ломоты в спине и выпрямлять уставшие стопы, и когда Хироюки это заметил, они закруглялись по его инициативе. «Не подумай лишнего, я просто вижу, что ты устала. Не хочу тебя мучить».

Хироюки забывал об унынии и каких-либо проблемах, когда видел живой взгляд Джун с маленькой, но отчётливой искрой. Она не могла себе позволить натянуть улыбку там, где априори нет для этого повода, но при нём повод был всегда. Он смотрел на неё как на что-то, что ему очень нравится – как на рисунки, которые вдруг у него отлично вышли, как на любимую книгу, любимое место, как на очень важный для него подарок от близкого человека.

Сидя за уроками, Хиро мог задуматься над задачей и, продумывая её решение, лёгкой рукой рисовать на полях Джун в минималистичном милом стиле, с такими же большими и чарующими глазами и аккуратно уложенной причёской. А когда засыпал, её образ так и маячил перед глазами в темноте, её загадочно притягательный язык тела или какие-то отдельные его части, будь то худые изящные плечи, прелестные щёки, развевающиеся на ветру короткие, всегда чистые волосы, изгиб локтя, интересный профиль, чем-то напоминающий греческий, выглядывающая из-под волос вытянутая шея, и всё те же голые колени в позе нога на ногу. Он любовался ей, словно живым произведением искусства. Временами ему даже хотелось сбежать, словно демону из рая.