Мелочи о мелочи

Ларош Пуко

Однажды Мелочь стояла в очереди на отдачу каких-то деловых бумаг в каком-то ведомстве на Дровяном переулке. Точнее сказать это не сама очередь, а предочередь, потому что все в том ведомстве обедали. Перед Крохой стояли три похожих друг на друга женщины и вели разговор между собой. Мелочь своим знаменитым жестом как бы нечаянно отодвинула прелесть своих волос и услышала разговор примерно с середины. Вы, конечно, скажете, что можно понять из разговора незнакомых людей, да еще не с начала его, а с середины, плюс/минус 2 слова – да ничего, но у Крохи было обратнопоступательное чувство воображения. По простому это выглядит примерно так. Вы пишете какое-то слово или даже его половину и отдаете это Мелочи, которая не только заканчивает ваше слово, но и приставляет спереди и позади другие слова, из которых получается именно то, что вы имели в виду. Этот замечательный феномен и называется теперь в прикладной парапсихологии термином «обратнопоступательное чувство воображения». И все благодаря Крохе.

Все это началось очень давно, когда сама мелочь была еще и сама очень мелкой и носила не длинные волосы без ничего, а голубой шелковый бант на голове на середине ничего. Старшая Крохина сестра рассказала ей считалочку, которая звучала так: раз, два, три, четыре, делим, делим на четыре, умножаем на четыре, получается четыре. У Мелочи от такой считалки произошло что-то разрывное в белокурой головушке, и даже бант сам по себе развязался. Она могла брать любую цифру, приставлять к ней любые знаки и другие цифры с обеих сторон, потом ставить знак “получается” и писать правильный ответ. Папаня очень загордился своей Мелочью и хотел взять ее к себе на завод – помогать производству, но маманя сказала, что завод от нее никуда не убежит, а сначала надо отвести ее к детскому доктору, чтобы тот определил, чем ребенок хворает. Детский доктор, естественно, ничего определить не смог, потому что у него из медицинского оборудования были только плоские палочки для осмотра горла от скарлатины или какой-нибудь там ангины и градусник с невидимой никому кроме него ртутью. Еще у него был маленький резиновый молоточек, но им он ничего не забивал, а так просто махал им в воздухе перед глазами, а потом с размаху лупил по коленям. Доктор и в тот раз выполнил свой долг и использовал все подсобное оборудование на Крохе, но диагноз так и не определил. Зато он дал мамане направление к взрослому доктору, чтобы тот попробовал разобраться, что собственно неправильно с Крохой.

Взрослый доктор был оснащен намного лучше – у него на голове было зеркало с лампочкой для заглядывания в ушные и другие полости, много блестящих трубочек, похожих на свистки, кипящие в кастрюле шприцы на всякий случай и буквы на стене разных размеров. Взрослый доктор, впрочем, был много умнее детского: он для начала, чтобы не спугнуть никого, решил позадавать вопросы. Но вовсе не Крохе, а мамане. Интересовался, кто из ее родственников, чем болел в детском возрасте, особенно налегал на дедушку. Маманя не знала об этом много и ничего конкретного не отвечала, но доктор писал об этом быстро и много. Потом он перешел к вопросам о папане. И здесь ему утешительного ничего не сказали. И только после этого он обратился к Крохе и почему-то на «вы». Мелочь была в недоумении с его этим дурацким «вы» – она крутила головой, пытаясь понять, к кому еще кроме нее он обращается. Но никого в кабинете больше не было, кроме мамани, которая стояла у окна с платочком в руке и тихонько всхлипывала. Кроха поняла в конце концов, что отвечать придется ей одной, ведь кроме нее никого и не было, и отвечала обо всем что знала и чего не знала. Напоследок прочитала все цифры на дверях во всех рядах и сказала, что им пора домой – у нее медведи с утра не кормлены – могут кукол переесть. Уколов Мелочи делать в тот раз не стали, просто прописали рыбий жир и прогулки. Мелочь и так это все принимала. Мамане доктор сказал, что это возрастная аномалия, которая может пройти после полового созревания. Мамане от таких прогнозов стало и вовсе плохо, и она допила все, что там еще оставалось в графине.

А Мелочь себе росла, как и все остальные. Была очень задумчивой на уроках. Ей писали в дневник, что она отвлекается. Она, конечно, отвлекалась по полной программе не хуже других. Только разница была в том, что когда учительница ее спрашивала, что она только что сказала, Мелочь ей говорила не только, что та сказала, но и то, чего еще не успела сказать. Учительницам это не слишком нравилось, и они ей писали замечания. Мелочь тогда была абсолютно уверена, что у них тоже есть аномалия на почве полового созревания, просто была не готова им это сказать.

Так она доучилась до старших классов. Свою аномалию она использовала во всех точных науках, хотя математики не понимала и не любила. По всем предметам благодаря болезни у нее были только пятерки, так что пришлось им ей выдать золотую медаль.

Потом началась учеба в других местах. На третьем курсе какой-то маленький профессор прочитал ее курсовую работу и предложил ей заниматься теорией доисторических искусств – так гладко у нее все было расписано, что если бы те доисторические люди были живы, то могли бы сами и подтвердить.

Позже, на высших сценаристских курсах, Мелочь продолжала отличаться благодаря этому своему дару – она писала замечательные сценарии, то очень близкие к жизненным ситуациям, то совершенно замысловатые, но абсолютно фантастические, хотя и логически законченные. Ей это помогло и в высшей Академии по криминалистике – она описывала преступления как уже совершенные, так и те, которые были только на уме у криминальных элементов, с предельной достоверностью.

Метод скоростного чтения – звезда – тоже был побочным продуктом этого феномена.

Теперь вернемся к разговору трех похожих женщин – Мелочь поняла, что женщины эти принесли какие-то отчетные документы от своей организации. Она спросила одну из них, не представляют ли они какой-нибудь семейный бизнес. На что одна из них сказала, что действительно так это можно сказать, потому что они родственницы и работают при музее-квартире малоизвестного французского поэта-революционера Лабланка Лароша-Пуко, который был родоначальником их петербургской ветви, и что один из особняков на Мойке когда-то принадлежал Лабланку. К концу его жизни во всех квартирах этого дома жили его бывшие жены с детьми от него. После его смерти его квартира была превращена в музей. Позже было организовано общество ларош-пукистов – они работали в музеe в различных качествах.

Но вот в последнее время музей был обложен большими налогами, как и всякое другое коммерческое предприятие. Однако денег, вырученных за продажу входных билетов, не хватало на все расходы, их грозились расформировать, дом расселить, а саму квартиру продать с торгов. Мелочь подумала, что было бы совсем неплохо, стать хозяйкой музея-квартиры, жить в ней и устраивать там литературные среды. Она сказала тем женщинам, что очень давно мечтала познакомиться хоть с кем-нибудь из этой замечательной семьи, потому что ее бабушка была когда-то близко знакома с уже пожилым Лабланком. Женщины не были ни капли удивлены этим заявлением – Ларош-Пуко был откровенным сердцеедом до самого последнего дня своей жизни. Они пригласили Кроху на очередное заседание общества и обещали ей рассмотреть возможность ее вступления в него.

Через неделю Мелочь уже представляла петицию в какую-то городскую культурную подкомиссию о временной отсрочке платежей. Петиция была одобрена, платежи временно отсрочены, а Кроха въехала в музей-квартиру для постоянного жительства. Мелочь понимала, что если ничего не предпринимать, то раньше или позже платить все равно придется, поэтому она провела коренные изменения в ведении музейного бизнеса. Через общества любителей старины различных городов Европы она взаимообразно получила различного рода реликвии и разместила их в музее – квартире как бывшее имущество Лароша-Пуко. Под каждой из реликвий висела табличка с объяснениями. Входные билеты теперь стоили значительно дороже и продавались только на конвертируемую валюту. Благодаря расклеенным объявлениям в туалетах многих пятизвездных отелей города, иностранные туристы просто повалили в музей – все хотели видеть клавикорды, на которых неистовый Лист сочинил свою вторую рапсодию или бюро, на котором мужеподобная Жорж Санд писала письма Ф. Шопену.

Кроха принимала гостей музея очень неформально – одетая по-домашнему она приносила чай и кексы с изюмом и орешками в центральную гостиную и рассказывала всем желающим воспоминания ее бабушки о жизни с Лабланком.

Так продолжалось какое-то время. Музей-квартира прочно встал на ноги. Общество ларош-пукистов избрало ее коммерческим директором, и со многими из них она завязала настоящую дружбу.

Однако Мелочь не могла и не любила останавливаться на достигнутом – ей всегда хотелось чего-то большего и непременно нового. Оставив за собой право, пользоваться квартирой как частное лицо, она начала заниматься другими проектами.

По вечерам после закрытия музея с набережной Мойки можно было увидеть сквозь занавеску окна на 3 этаже силуэт нашей Мелочи, покачивающейся в кресле – качалке, на котором когда-то больной уже Амадеус писал свой реквием.

Герман

Был у Крохи один знакомый. Звали его Герман. Вообще то полное имя у него было Германий в честь химического элемента, который был якобы открыт одним из его дальних родственников. Просто так уж случилось, что когда он родился, его уже ждали 4 старших брата и 3 сестры, и у родителей просто не было под руками никакого другого имени. Не могли же они назвать его Николай II или Павел II.

Этот Герман рос как бы незаметно – все старшие занимали все внимание родителей, а он донашивал одежду, оставшуюся от братьев, и был тихим и задумчивым мальчиком на семейных сборищах. Никаких особых способностей у него не было, наверное, потому что никто толком их в нем не развивал. Была, правда, у него одна черта – он умел подражать своим братьям и сестрам, начиная от голосов и походок, и кончая выражениями их мыслей. Кроха познакомилась с ним как раз в те годы, когда он пробовал себя на этом поприще. Бывало, придет Мелочь к ним домой на блины в четверг. У них в доме так было заведено, что в четверг они пекли и ели целый день только блины. Блины подавались не просто так, а с различными начинками, но Кроха любила только с ежевичным вареньем, жидким шоколадом и овощной икрой. Так вот когда последние блины медленно поедались, и никого за столом уже в помине не было кроме Германа и Мелочи, Герман показывал ей житейские этюды из жизни братьев и сестер. От этих этюдов Кроха ела еще медленнее. Она вообщем-то не очень и торопилась, потому что на Германа смотреть очень любила – он был как настоящий артист, и потом все равно ей надо было перемывать всю посуду. У них в семье был такой порядок, что тот, кто последний из-за стола выходит – тот и всю посуду моет. Может быть, поэтому некоторые братья и сестры вообще к столу приходили не всякий, раз когда еду подавали, а только тогда, когда были голодными до невозможности и были уверены, что сегодня-то они уж обгонят других и мыть не будут.

Мелочь к этому относилась философски, мол я прихожу сюда только раз в неделю – могу покушать блинков всласть, а потом в знак признательности – помыть посуду.

Герман любил приходы Крохи на блины – она всегда была последней за столом да еще его единственным зрителем. Он начинал свои этюды с простого подражания голосам братьев и сестер, как они толкаются, говорят с набитыми ртами и вытирают сальные руки об голову и одежду друг друга. Представление было многоступенчатым – Германий перемещался со стула на стул и делал все как брат или сестра, которые сидели на тех стульях некоторое время до того. Кроха находила эти этюды забавными только первые 3 – 4 месяца, а потом стала углубляться в размышления о их природе и пришла к тайному и ей самой да конца непонятному выводу. Причиной того, что Герман так хорошо подражал своим братьям и сестрам, было то, что у него была активизирована своя с ними иная, чем на генетическом уровне, но сродни к ней связь: чем ближе родственник был по возрасту к Герману, тем правдивее у него получался этюд.

Иногда на семейных капустниках, когда приглашались не только питерские, но и иногородние члены большого рода, Германий устраивал маленькие спектакли одного актера. Все гости торопились побыстрее, перепробовать голубцы, тушеную капусту с сосисками, щи зеленые, красные, постные и кислые, суп крестьянский, капусту провансаль и пирожки с капустой, чтобы потом в полной мере насладиться германиевым даром задаром. Правила мытья посуды распространялось и на гостей из провинции, так что часто случалось, что какая-то забывчивая бабулька с периферии часами мыла посуду и проклинала городских родственничков за такое дурацкое правило, повторяя себе, что на следующий год она ни за что не поедет на чертов капустник. Но проходил год. Ее память становилась еще хуже, она опять забывала и приезжала и опять мыла посуду. В семье Германа за мойщиками посуды негласно велось наблюдение. Это явление называлось между ними «стремление к горизонту». Когда очередная бабулька не появлялась на семейном капустнике, она «сливалась с горизонтом» – теряла память настолько, что не помнила про капустник или просто умирала до него.

Мелочь спрашивала Германа, почему он не может подражать другим членам семьи или просто другим людям. Он ей говорил, что не знает как это делать – он не помнит, что и как они говорят и делают секунду спустя.

Когда наступила пора для Германа выбирать себе хоть какой-нибудь институт, чтобы получить высшее образование, выяснилось, что он очень способен в 7 различных отраслях, почти независимых друг от друга. Вы конечно догадались, что это были специальности, которым учились его старшие братья и сестры. Те относились к такому легкому пути их младшего брата с недоверием, ревностью и завистью. Самому Герману все одинаково было легко и безразлично. Он бы, конечно, мог стать и знаменитым дрессировщиком экзотических животных и шофером-дальнобойщиком или сестрой-хозяйкой в любой больнице, но у него не было на это особого желания. Так он и слонялся после окончания школы, ничего не делая, пока ему не принесли известие, что военно-воздушные силы страны нуждаются в его помощи, чтобы противостоять врагу. Как не стыдно это заметить, но служить под знаменами ему вовсе не хотелось, и, однажды, случайно повстречавшись с Мелочью, которая уже набирала обороты по жизни, он рассказал ей о своей печали. Кроха его выслушала, сказала, что ей надо подумать и унеслась, оставив за собой запах приятной мыльной пены. Через день она позвонила ему и предложила встретиться в «кабинах», потому что у нее теперь не было времени мыть посуду за собой, а не то что за всей его семьей. «Кабины» был относительно новый ресторан, устроенный из бывшего чертого колеса, которое по-прежнему медленно поднималось над парком. Только теперь при нем на земле был приличный шведский стол, с которого можно было набрать себе различной еды и есть ее в кабине. Это было отличное место для конфиденциальных разговоров и сразу привлекло к себе внимание различных структур, которые закупали ресторан на несколько часов в определенный день недели. Однако раздел территории и сфер влияния не миновал и «кабины»: несколько лет назад случилась одна знаменитая по кровопролитию разборка – все в «кабинах» в тот раз угорели, и с тех пор силовые структуры «кабинами» больше не пользовались. Зато это было прекрасным местом встреч влюбленных или просто деловых людей. Иногда там устраивались дни рождения детей с бросанием еды на лету.

Германий и Мелочь взяли три подъема, комплексный ленч «дары моря» и медленно поплыли в небеса. Кроха не торопилась со своими идеями так же как и со своими устрицами, сyшими и блинчиками с копченым угрем. Только примерно на одной трети подъема она сказала Герману, что хочет показать его в военно-медицинской академии в каком-то закрытом отделе. У нее знакомая там работала медсестрой, пока ее не уволили за махинации с нейротропными препаратами. Однако Кроха к моменту увольнения уже познакомилась и с другими людьми, которые писали тогда дисеры, а теперь уже просто ходят в высоких чинах. Герман не понимал ни слова из сказанного Мелочью, а она продолжала: «Я потому и собираюсь тебя показывать не в боткинских бараках и не в первом медицинском, а чтобы была связь с армией и флотом. Они посмотрят на твои умственные аномалии. Если им это понравится, то они тебя станут изучать все 24 месяца службы. Будешь приходить как на работу к 9 часам утра и уходить в 5 вечера, если к тому времени сознание вернется. Наверное, придется все волосы сбрить, чтобы датчики присасывались лучше. Может быть, придется сделать местную трепанацию черепа для вживления электродов. Но ты не волнуйся – они пользуются только платиной, никакой аллергии быть не может…» До Германа постепенно стали доходить крохины речи. Было видно, что он расстроился. Мелочь продолжала распинаться, что закосить в наше время армию стоит больших денег, медицинской неполноценности неофициально больше не существует, служат и слепые и глухие и даже те, кто без конечностей, но только в особых частях: там где их недостатки не могут повлиять негативно на мощь русского оружия. Потом она сказала, что договорилась об его предварительной эволюации через неделю, чтобы он был к ней готов. Германий спросил, как ему готовиться, если он даже не представляет, чем он болеет. Мелочь сказала: «Тебе нужно будет показать разговор братьев и сестер, но только серьезно и лучше о высоких материях с голосами и жестами».

Через месяц, примерно, Германий позвонил Крохе и сказал, что, наверное, было бы лучше, если бы он пошел в армию и маршировал в ногу днем и представлял в местной самодеятельности по вечерам, потому что в лаборатории ему уделяют слишком большое внимание. Что до него у них там ничего не происходило, а теперь он для них как глоток свежего воздуха – двое пишут докторские, трое кандидатские, рвут его на куски буквально – вчера вывернули левую руку, когда тянули в разные стороны. Кроха слушала его рассказ с улыбкой, а в конце сказала, чтобы он еще месяц потерпел, пока они в свои темы углубятся, а потом бы уперся по поводу увеличения зарплаты и выдачи офицерского чина.

Примерно через год Германий встретил Кроху около курортной зоны в Токсово. Он толкал перед собой детскую коляску. Рядом с ним шла не очень молодая женщина и по-хозяйски смотрела на него и коляску. Они остановились, и Германий познакомил их, а потом указал на коляску и сказал, что там спит Игорька. Кроха переспросила: «Игорек?», но Герман недовольно объяснил, что сына зовут Игорь, а первые 2 буквы от фамилии, если уж она не помнит, «ка» – от Kашин. Все вместе и будет Игорька. Мелочи была не знакома такая система называния детей, потому что у нее еще детей не было, но в уме она себе сделала пометки, что нужно будет выбирать мужа с 2 приличными начальными буквами в фамилии, чтобы на ребенке плохо не отразилось.

Немолодая женщина, Саяна, оказалась женой не по любви, а по долгу службы – как продолжение изучения его феномена. Она добровольно согласилась понести от него на благо науки, но была нефертильной то ли из-за возраста, то ли из-за перенесенных ранее заболеваний. Оказалось, что забеременеть с 9 до 5, то есть в течение нормированного рабочего дня, она не могла. Пришлось пробивать сверхурочные, и после тяжелых и изнурительных 3 месяцев Саяна все же зачала, а Германия пришлось отправлять в санаторий для космонавтов, которых лечат от космической дистрофии после многомесячной вахты в пространстве.

Германий рассказал Крохе, что очень скоро заканчивается его служба в армии. Ему предложили остаться служить сверхсрочно, но он пока не решил, что будет делать. Деньги платили неплохие, но быть под наблюдением ему вообще-то надоело.

Кроха посоветовала ему обратиться в театрально-концертное управление и предложить свои услуги в жанре «театр одного актера». Если у него есть желание попробовать себя на этом поприще, то она бы могла кое-кому замолвить слово. Германий с недоверием посмотрел на Мелочь, потом на немолодую жену и на коляску со спящим Игорка, и сказал, что он подумает.

Позже в машине Мелочь вспоминала блинные четверги и ежегодные капустники в доме Кашиных – ежевичного варенья как у них она больше нигде не пробовала.

Георгий

Иногда Кроха ходила на стадионы и спортивные арены. Не то чтобы она увлекалась такого рода зрелищами, а просто случалось, что мужчина, с которым Мелочь пыталась поддерживать отношения или даже больше, был болельщиком. Сначала она думала, что это пустая трата времени, и что уж лучше бы она в это время посидела в библиотеке над очередным проектом или послушала невменяемую Гертруду или, в крайнем случае, почитала заброшенного «Танара из Пеллюсидара» Берроуза, но со временем ее мнение о физических состязаниях людей значительно изменилось. Мелочь обнаружила, что именно наблюдение за своим очередным кандидатом в подобной ситуации и атмосфере позволяло ей делать его оценку как человека без маски более правдивой. Действие происходило непосредственно во время матчей и встреч и помогло Мелочи прервать многие свои знакомства на достаточно ранней стадии отношений, чем сэкономило ей уйму времени и душевных сил. Кроха так наловчилась делать это, что иногда к концу первого периода хоккейного матча резко вспоминала, что не выключила дома утюг и, извинившись, уносилась со стадиона.

Классификация начиналась прямо со знакомства: если к примеру человек представлялся ей неполным именем, а как-нибудь так, как его величали до 6 лет в семье или приятели во дворе, типа – Жорка, Славуня, Толян или Мишук – Мелочь не только могла сказать, что он болельщик, но иногда уточнить за какой спорт он болеет и даже за какую команду. Все это у нее складывалось в голове в какие-то мало кому понятные алгоритмы, и классификация прогрессировала с каждым новым кандидатом. Мы думаем, что феномен обратнопоступательного озарения играл здесь не последнюю роль.

Сначала все эти болельщики совсем ей не нравились независимо от других их положительных качеств – она мела всех одной метлой, пока один из них не достал по ошибке вместо билетов на футбол билеты в филармонию, куда они должны были пойти через пару дней после футбола. Именно этот случай заставил Кроху не рубить с плеча по может быть невинным головам. Впоследствии оказалось, что некоторые из них могли вполне составить Мелочи компанию на более продолжительный срок, чем спортивный сезон.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.