Анализ действительности – Zur Analysis der Wirklichkeit, 1876

Тот, кто верит во всеобщую закономерность, верит в реализованный мировой разум, в великий порядок идей в природе. И эта концепция мировой логики значительно усиливается тем, что во многих случаях множественность специальных законов природы распознается как необходимое следствие высших законов, что в некоторых областях все специальные законы вытекают как целостная система из меньшего числа основных законов. Для абсолютного мирового разума система всех законов природы лежала бы открыто, как логически структурированная совокупность: «Итак, это не смутная догадка, а зарю света истины, если мы считаем, что совокупность всех законов природы образует логическое целое разума». «Либерман хорошо знает, что, согласно взгляду эмпиризма, который смотрит на вещи «только извне, только с той поверхности, которая может быть укрощена чувствами», такое убеждение в логичности фактов возникает из недопустимой ипостаси субъективных абстракций. И, конечно, она достаточно далека от такой теории, как атомизм, которая хочет придать нашему мышлению опору в существовании бесконечного числа массовых точек, сцепленных между собой в пространстве. Но Либманн возражает против этой теории, говоря, что она виновна в очевидной непоследовательности, поскольку ее атомы являются полностью сверхэмпирическим допущением. То, что верно для атомов, может быть верно и для законов; таким образом, Либман невозмутимо продолжает свой путь, еще на один шаг продвигаясь к концепции общей реальной основы вещей.

Если во всех процессах мира существует согласие и закономерная умеренность, то это указывает на более глубокое единство, которое, хотя и ускользает от эмпирического наблюдения, мы «не можем не мыслить в соответствии с организацией нашего познания». Мы чувствуем и ощущаем взаимосвязь мироздания, постигаем факт единства мира, хотя его «как» и «что» остаются для нас недоступными. Можно считать эту проблему неразрешимой, но отрицать ее не вправе. В резких фразах Либманн характеризует ее как принуждение мышления к необходимости объяснять natura naturata как следствие natura naturans, приписывать ей древнюю мысль о субстанциальном единстве Вселенной, из которого проистекает множественность отдельных вещей и отдельных событий. Каузальная редукция за пределы сферы событий в сферу бытия методически реализует не что иное, как саму теорию событий с ее редукцией эмпирико-фактических законов к высшим, неэмпирическим, как достаточным основаниям. Если в пределах доступной эмпиризму области допустима дедукция, например, законов Кеплера из принципов теории тяготения, то совершенно непонятно, почему дедукция законов природы к единому основанию мира должна быть отвергнута как недопустимая. Без мира как целого с его единой закономерной связью – это относится и сюда – отдельные вещи вообще не могли бы существовать; природа вообще есть «единство во множественности, вседействующая законность в запутанном обилии частных случаев». Именно здесь Либманн ближе всего подходит к основным идеям спекулятивного идеализма. По его словам, выходя за пределы эмпирического, наше мышление стремится постичь «сокровенное ядро, неизменную сущность эмпирического универсума», которая, будучи завуалирована множественностью меняющихся пространственно-временных явлений, остается недоступной для чувственного взгляда: «Ни один глубоко мыслящий интеллект не может воздержаться от этого исследования глубин и обойтись без мысли о сущностном основании мира; ни одна философская система не может равнодушно пройти мимо этого последнего вопроса» – мнения могут расходиться лишь в отношении степени познаваемости этой мировой сущности. Эта центральная идея проявляется в творчестве Либмана в самых разных формах. Так, он объявляет эмпирический мир феноменом, поскольку он коренится в абсолютно реальном мировом порядке; так, он замечает, что во всем внешнем есть внутреннее, в видимом реальном – невидимое реальное, и поэтому естествознание, занимающееся наблюдением материального, постигает не всю природу, а лишь одну ее сторону. Об атомах он говорит, что они, если они существуют, «не природа, а только материал природы». В изменениях пространственной констелляции он признает лишь симптомы внутреннего, пространственно неощутимого события, а в самом пространстве – обусловленное законами нашего восприятия проявление чисто интенсивного, внутренне неразличимого бытия и события, и, соответственно, в механике «не этиология абсолютно реального, а лишь семиотика симптомов реального, ощутимого человеком». «Человек носит в себе, в своем сердце, ту невидимую, истинно реальную вещь, которая вечна, которая предшествует всякому индивидуальному сознанию, всякому противопоставлению субъекта и объекта, к которой он может, пожалуй, все более и более приближаться путем все большего углубления, … но которую отражающий интеллект, дискурсивно мыслящий в конечных определениях, всегда видит висящей лишь как недосягаемую пограничную мысль на горизонте видимого мира». «Наш очерк антиэмпирической тенденции либмановского взгляда на природу останется неполным, если мы не рассмотрим вкратце два его вспомогательных понятия: понятия силы и цели. Обе эти концепции Либманн ставит на службу своему последовательному стремлению к более упрощенному варианту мировой проблемы. Динамический взгляд, который видит в силах природы движители и основные агенты всех материальных событий и их чувственно ощутимых изменений, – одно из тех понятий, которые он подчеркивает с особой решительностью.

Для него сила – это неизбежное базовое и ограничивающее понятие, с которым оперируют все объяснения природы, к которому должна сводиться вся механика в своей области опыта. Силы – это постоянные причины, без действия которых все случайные причины были бы бессильны произвести изменения; это реальные принципы событий, точно определяемые в зависимости от их интенсивности, поэтому сила и закон – необходимые взаимодополняющие понятия. Законы – это выражение сил, которые всегда и везде имеют одно и то же действие: «Сила – это объективная реальная причина, лежащая в ее естественной природе, для того чтобы закон был действительным. Силы – это причинные призраки, но реальные, а не воображаемые. «Они – тайна природы, но они есть, они действуют – как и многие другие вещи в мире, которые невидимы и тем не менее существуют в действительности». Если мы вспомним, например, о понятиях упругости и тиковой энергии, то перед нами – в полном соответствии со старой аристотелевской идеей динамики – реальная тенденция к действию, присущая самим вещам, которая преобразуется в действие при возникновении внешних условий. Если захотеть, чтобы эта реальная тенденция была субъективной идеей, поскольку она не является воспринимаемым фактом, а лишь интерпретационной гипотезой, то можно забыть, что она является таковой не иначе, чем другие фундаментальные предикаты пространственно-реального, такие как инерция, масса, плотность и т. д. Значение понятия силы для механики атомов заключается еще и в том, что она не может быть осуществлена без этого «необходимого инвентаря научного понятийного аппарата». По определению Либмана, тела – это «наполненные силами пространства, заполненные силами, заполняющими пространство».

Явление физического расширения и заполнения пространства, которое корпускулярная теория принимает как необъяснимый факт, динамизм признает результатом действия сил, без которых не может обойтись даже корпускулярный теоретик – в виде абстрагирующих и отталкивающих сил. Таким образом, динамизм не только спускается глубже в объяснении, чем атомизм, но и объясняет больше из меньшего числа принципов. В своей мастерской критике атомизма, развивающей гипотетический, противоречивый и нередко авантюрный характер различных атомных теорий, Либман излагает два ряда мыслей, которые должны были бы коренным образом перестроить исключительно механическую концепцию атома. Во-первых, если бы атом вообще имел какой-либо объем и форму, то его мыслимость была бы невозможна из-за относительности наших представлений о размерах, которые должны идти в бесконечной перспективе ко все более мелким компонентам; единственным выходом остается полный отход от концепции пространственной протяженности и принятие атомов как продолжения свободных центров масс и сил: Но это уже будет не материя вообще, а лишь то, что при взаимодействии с себе подобными порождает феномен материальности вовне. Тогда, если атомы станут яркими массовыми точками, возникновение духовных существ останется необъяснимым; если же преодолеть эту трудность, приписав психические свойства самим атомам, то «человек вступает на трансцендентальный путь мысли, ведущий за пределы теоретических представлений господствующей сегодня физики и химии». Либманн подчеркивает, что тем самым он фиксирует именно вечные, метафизические границы атомистики. Либманн не оставляет без внимания и возражения против реальности космического тотального наблюдателя, действующего на расстоянии, – правда, лишь для того, чтобы доказать, что предлагаемая замена его контактным эффектом не выполняет своей цели. Ведь если не подвергать сомнению опыт, то ощутимое невидимое притяжение к центру Земли гораздо больше говорит в пользу действия на расстоянии, чем в пользу контактного механизма. Но контактный эффект не только не более обыденный, но и не более осязаемый. Она основана на самообмане, если полагать, что с ее помощью можно спасти предполагаемую аксиому о том, что тело не может действовать там, где его нет. Часто показывалось, что это убеждение основано на смешении математического и физического контакта; даже кутактический эффект в действительности был бы равен actio in distans, происходящему на минимальном расстоянии: «Между физическим движением и простым фонологическим движением всегда остается та разница, что первое действует, а второе – нет. «Более того, даже при самой последовательной реализации фикции контакта всегда остаются некоторые интенсивные черты: как дистантное действие должно предполагать инерцию и ускоряющую силу, так и coutaktwirkuug имеет в качестве предпосылок непроницаемость и инерцию. Таким образом, в последней инстанции оба факта одинаково необъяснимы, оба в равной степени являются выражением одной и той же загадочной тенденции движения – гравитации. Если же захотеть гипостазировать абстрактный закон движения, как это пытались сделать в этой связи, то это вступает в гораздо более резкое противоречие со здравым смыслом, чем предположение о дальнодействии, и в еще большей степени навлекает на себя упреки в этом. Результаты своих размышлений Либман изложил в поэтической форме в своих «Странствиях по свету». В конце последних наблюдений написаны такие стихи: «Что связывает пыль с вещами? Раздави жемчуг, и получишь песок, Но из песка не сделаешь жемчуга. Пылевое облако природы? Песчаный вихрь? Дымка? Бесформенный туман? Нет, кого-то не хватает: созидающего творчества. «С последним оборотом фразы он переходит к теме, к которой относится с особой любовью: к реальности цели, энтелехии – цитирую здесь же слова из его поэзии: «Что раскрывается из почек, зародышей, что формирует себя, стремится к целям из семян, богатых будущим, что творит по плану». «Путем исчерпывающего расчленения сложного феномена органической целенаправленности он устанавливает ряд функций, не имеющих аналогов в неорганике. Существенное сохранение формы при изменении вещества, целеустремленное развитие зародыша в предопределенный тип, апопластическое производство органов собственной движущей силой, общая способность к воспроизведению рода, взаимное отношение всех частей друг к другу как целей и средств, расчет структуры и функций на самосохранение жизни – все эти моменты в легкой форме поочередно обсуждаются, а затем отмечается невозможность выведения столь небывалых особенностей из простого метаболизма. Вместо этого, задолго до того, как та же тенденция вновь проявилась в современной биологии, на ее место с критической осторожностью ставится жизненная сила, объявленная мертвой. У Либмана все веские доводы против жизненной силы выстроены в сомкнутую фалангу; затем, однако, он поворачивает ход событий и, показав в чрезвычайно тонкой и остроумной форме возможность противодействия мышлению, требует внимания и к остальному, что выходит за рамки физики и химии. С механистической стороны, для неудобного нечто, не желающего подчиняться теории, наготове такие термины, как «органический образовательный драйв» или «органические образовательные законы»; в переводе на греческий это называется – энтелехия. Либманн добавляет: «Если слово имеет неприятный запах для некоторых носов, – что серьезные люди будут спорить о словах? «Он не хочет возрождать ошибки старого витализма, который хотел объяснить весь механизм жизни предположением об особой силе и тем самым пренебрегал неорганическим природным процессом; но слово «жизненная сила» сохраняет свой хороший смысл, если не понимать под ним и понятие, и концептуальный пробел, а именно тот загадочный плюс, который в органической природе добавляется к механизму и химизму и превращает бесформенную совокупность в осмысленную форму. Концептуальный пробел, однако, не-знание, – вновь уточняет Либманн, – «это отнюдь не ничто, а скорее X».

Очевидно, что Либманну пришлось примириться с дарвинизмом уже более века назад. Он присоединяется к тем критикам теории происхождения, которые, признавая большие достоинства и относительную правоту ее историко-механического подхода, тем не менее приходят к выводу, что она оставляет необъясненной проблему целенаправленного развития. «Даже если, – резюмирует он, – отдать абсолютную власть борьбе за существование и позволить ей безжалостно уничтожать все непригодное, то и при таком, возможно, самом тщательном изгибе остаются в качестве исходных факторов способность к размножению, наследственность, способность к развитию, без которых не может существовать ни один организм, не может происходить борьба за существование». Но эти факторы являются исключительно и только телеологическими, механически необъяснимыми фактами живой природы, непонятными для физики и химии; весь дарвинизм покоится на телеологических размышлениях. Или, как с эпиграмматической остротой выражает эту мысль Либманн в другом месте: «Дарвинизм – это телеология, умеренная борьбой за существование». «Таким образом, непреодолимые пределы каузальной процедуры естественного исследования делают необходимым принципиальное дополнение и продолжение. Вопрос о том, существуют ли особые целевые причины, помимо сил природы, может быть предметом схоластического спора; вопрос о том, что в природе существует целеустремленность, не зависящая от человека и бесконечно превосходящая его искусство, – нет. Законы, регулирующие ход природы, и действующие вещества, которые в ней взаимодействуют, имеют такой характер, что восхитительная целесообразность нормальных природных продуктов должна вытекать из них. Механический идеал объяснения и сегодня, как когда-то в античности, сосуществует с учением о субстанциональности формы. Чем точнее вникаешь в механизм природы, тем точнее осознаешь его целесообразность. Даже с точки зрения механической причинности сохраняется разница между большей и меньшей сложностью природных явлений, они образуют «хорошо выстроенную иерархию», лестницу, поднимающуюся от несовершенного и низменного к совершенному и высшему. Результаты современного естествознания вполне укладываются в концептуальную схему метафизики Аристотеля, за исключением того, что в ней добавляется механизм высшего развития, который у Аристотеля еще отсутствовал: Аристотель рассматривает план мира с телеологической точки зрения, естествознание признает средства для реализации плана мира из механизма сил. Слепой механизм этих активных сил находится на службе естественной логики; в глазах рациональной телеологии обе системы – система необходимых средств и целей и система причин и следствий – совпадают, «как речь, прочитанная вперед, и речь, написанная задом наперед».

Эта технология вместе с обслуживающим ее механизмом проникает в идеальные ценностные суждения человеческого духа. Обыденное представление о природе, конечно же, «коренным образом переворачивается». Возникает мысль, что в основе механизма природы должно лежать нечто исключительно логичное: «Если разум – продукт природы, то природа должна обладать разумом», а значит, в своей основе она должна быть чем-то аналогичным человеческому логосу. В этой мысли телеология Либмана достигает своего окончательного завершения. Но в набросанной нами документальной картине появится крен, если, оглядываясь с этой набранной высоты, мы не сделаем оговорку. При всем своем энергичном логическом проникновении в область сверхэмпирического Либман прекрасно осознает свою трансцендентальную исходную точку и поэтому всегда помнит, что наши мысли об основании мира, при полном совпадении их следствий с реально данным миром явленности, в лучшем случае могут содержать не что иное, как необходимый способ, которым абсолютно реальное представляет себя интеллекту специфически человеческой ментальной конструкции. Отсюда вытекает характерный постулат Либмана о «критической метафизике», которая хочет быть не аподиктической наукой, а гипотетическим обсуждением человеческих представлений о природе, причине и связи вещей; ее понятия, соответственно, не онтологические догмы, а выражение логически непротиворечивых интерпретаций опыта. Не всякая метафизическая гипотеза логически совместима с эмпирическими фактами; найти игру необходимых гипотез – задача тщательного критического исследования. В этом смысле метафизика как теория предпосылок эмпирически данного остается обязанностью понимания и в то же время, как негласно задействованный авторитет над фундаментальными противоречиями специальных исследований, претендует на звание фундаментальной науки. – Насколько каждый читатель, особенно кантиански настроенный, хочет следовать мыслям Отто Либмана как в целом, так и в деталях, он может ответить сам. И каждый теперь может по-своему разобраться, какие компоненты философии Либмана за десятилетия стали общеизвестными, какие до сих пор вызывают споры, и, наконец, с какими он остался относительно один. Несмотря на все изменения и исправления, которым подвергались в последующее время формулировки и трактовки проблем, нельзя справедливо сомневаться в том, что его работа не только в одном отношении была новаторской, но и оставила глубокий след; к каждому из направлений мысли Либмана читатель, вытесненный философскими дискуссиями сегодняшнего дня, сможет добавить множество пояснительных или критических глосс, которые будут свидетельствовать об этом. Тот, кто, оценивая подобное достижение, ориентируется не на степень согласия с собственными взглядами, а на проявленную в нем энергию философской мысли, с радостью отдаст семидесятилетнему юбиляру тот дюйм почтения, который полагается столь проникновенному и всеобъемлющему произведению ума. И это признание будет тем более искренним, что среди заслуг Либмана не всегда выделялась смелость мужественных убеждений, с которой он боролся за близкие сердцу истины, часто вопреки сложившемуся мнению. Поэтому пожизненная борьба Либмана с эмпиризмом особенно четко определила цель его начинаний, о чем мы скажем в заключение его же словами: «Освобождение от чистой фактичности – не единственный источник всякой религии и искусства, всякой философии и теории, но главный.»

Гуго Фалькенхайм

1910.