Счастье квест

Каждый хочет быть счастливым. Но не у каждого получается. Однажды в конце декабря я провел внутреннюю инвентаризацию своих достижений за год – и вдруг понял, что за прошедшие месяцы ни разу не почувствовал себя счастливым. Бывало мне и лучше, и хуже, жизнь приносила некоторые удовольствия, и достижения вроде бы случались. Но ни одного (ни одного!) момента, который я мог бы уверенно назвать счастливым так и не произошло. За целый год.

– Что-то тут не то, – подумалось мне. Надо разбираться в происходящем и принимать меры. Так дальше жить нельзя.

А как?

Я попробовал самостоятельно разобраться в своих претензиях к жизни, но ничего хорошего не получилось. Что такое счастье? Каким образом я его чувствую и переживаю? Что такое «переживаю»? И что такое «чувствую»? Счастье – это, вроде бы, не мысль (нельзя сказать «я думаю счастье»). Но и не действие («я занят счастьем» – тоже не звучит). А что? Эмоция? А что такое эмоция?

Окончательно запутавшись в словах, я решил пойти другим путем. В прежние времена, до изобретения телефона и интернета, было принято странствовать в поисках ответа на сложные, неразрешимые вопросы. Когда человек чувствовал, что не может справиться с жизенно важным вопросом в одиночку, он пускался в путешествия и задавал свой вопрос встречным и поперечным. Выслушав множество мнений, он зачастую получал необходимый ответ – особенно если ему везло на умных собеседников.

Я быстренько изобрел небольшую машину пространства-времени и отправился в путешествие по эпохам и странам – выяснять вопросы о сущности счастья с великими философами и мыслителями. Моя машина времени, правда, получилась воображаемая, так что и великие мыслители существовали отчасти в моем воображении. Многим из них я приписал свои собственные мысли и суждения (право же, без злого умысла). Многие вопросы остались не до конца проясненными, они ожидают следующих моих странствий и встреч с мудрецами. Но беседы все-таки получились содержательные.

Первым делом я отправился в Древнюю Грецию. В пятом веке до нашей эры в Элладе образовалась удивительно высокая концентрация людей, любящих думать (по- древнегречески – философов).

Древние греки использовали метод логических рассуждений. Двигаясь от одного тезиса к другому, они ковали логическую цепь из высказываний, и этой цепью связывали вопрос и ответ. Считается, что великий философ Сократ изобрел метод последовательного задавания вопросов, шаг за шагом подводящих к конечному решению. Ученик Сократа Платон прославил этот метод, а ученик Платона Аристотель довел его до утонченного совершенства. С тех пор сам этот метод рассуждения называют сократическим, а тех, кто его использует – сократическими философами, или просто сократиками.

Кстати, древнегреческие философы вовсе не были такими величественными и важными, как они представляются сегодня. Сам Сократ в основном проводил время на улицах родных Афин (как и большинство греков того времени). Там он и устраивал свои публичные диспуты с учениками, соперниками-философами и просто с прохожими. Античный философ вообще гораздо больше похож не на ученого лектора, а на популярного блогера.

Говорит Сократик:

– Скажи мне, друг мой, случалось ли тебе слышать выражение «возьми себя в руки»?

– Да, конечно, – ответил я. – Я и сам себе так говорю довольно часто. Правда, не всегда получается следовать этому мудрому совету…

– Но разве это не значит, что в твоей душе одновременно присутствует два различных начала, одно из которых должно взять другое в некие руки?

– Да, точно, получается именно так.

– Правильно ли будет заметить, что одно из этих различных начал твоей души имеет характер нетерпеливый и жаждущий, а второе – разумный и воспитанный?

– Да, это правда. Брать себя в руки приходится, когда чего-то сильно хочешь, но прямо сейчас это получить нельзя или неприлично, и надо терпеть.

– Назовем первое из названных нами начал Вожделением, а второе – Разумом. Верно ли будет сказать, что противоречие и напряжение между ними сопровождает любое действие, подобно тому, как при стрельбе из лука одна рука стрелка тянет тетиву к себе, а другая его рука толкает лук от себя?

– Да, это ты хорошо сказал. Действительно, похоже.

– Теперь давай разберемся, какое место занимают переживания между этими двумя началами. Бывает ли так, что удовлетворение вожделений доставляет радость и наслаждение?

– О, еще как бывает!

– А бывает ли, что радость и удовольствие ты получаешь от того, что разумным усилием сдерживаешь вожделение, и заставляешь себя проявлять достоинство и терпение?

– Да, и так бывает. Пожалуй, радость и гордость от сдержанного поведения бывает даже сильнее и глубже, чем от простого удовлетворения вожделений.

– Итак, не правильно ли будет сказать, что радость и гордость не принадлежат ни к Вожделеющему, ни к Разумному началу нашей души, но могут сопровождать и то, и другое?

– Да, ты прав!

– А можно ли сказать то же самое и про другие переживания и эмоции? Может ли ярость окрасить как Вожделение, так и сдерживание его посредством Разума? Однажды я проходил мимо места казней. Там, у палача валялись трупы казненных и уже, как обычно, собрались афинские зеваки. Я почувствовал ужасное отвращение, но в то же самое время мне нестерпимо захотелось поглядеть. Колеблясь и запинаясь на каждом шагу, ожесточенно споря сам с собой и разрываясь между противоречивыми желаниями, я топтался на месте. В конце концов я полез в толпу и яростно бормотал, обращаясь к собственным глазам: «Нате, любуйтесь, если вам этого так уж хочется!..». Позже я узнал, что Платон вставил этот эпизод в один из своих диалогов.

Может ли печаль или интерес сопровождать и удовлетворение желаний, и отказ от их удовлетворения? Все ли эмоции таковы?

– Да, таково свойство всех эмоций, нельзя с этим не согласиться.

– Значит, эмоции образуют третье начало в нашей душе, не совпадающее ни с Вожделением, ни с Разумом?

–. Нет, с этим я не могу согласиться. Разве бывает Разум без Эмоций? Даже если мне кажется, что я размышляю абсолютно бесстрастно, «с холодной головой» – на самом- то деле достаточно немного покопаться в себе, чтобы обнаружить тревожность или чувство долга или еще какую-то эмоцию. А что уж говорить про Вожделения!

– Ты совершенно прав, три начала в нашей душе не существуют порознь, одно без другого. Но что нам мешает разделить их мысленно, только в нашем рассуждении? Так мы сможем изучить свойства каждого из трех начал, не рискуя запутаться в подробностях повседневного их проявления.

– Что же, если таков мыслительный прием, я согласен его применить. Посмотрим, что у нас получится.

– Представь себе Вожделения, лишенные Эмоций. Скажем, ты почувствовал голод и поел, никак не сопровождая эмоциями ни то, ни другое. Что получится?

– Как-то не по-человечески получается. Как камень: его бросили – он и летит. Упал – и лежит, пока опять не бросят.

– Можно ли представить себе человека, которым управляют Вожделения, лишенные Эмоций, среди других людей?

– Вряд ли. С ним и поговорить-то не о чем. Какой-то автомат…

– Теперь представим себе Разум без Эмоций. Скажи, где такой Разум будет брать цели для своих усилий? Сущность Разума заключается в поиске способов, путей решения тех или иных задач. Разум всегда отвечает на вопрос «Как сделать?», и никогда – «Зачем делать?»

– Что ты такое говоришь? Разум ставит высшие цели, самые прекрасные и разумные! Например, сделать счастливыми всех людей на Земле – разве это не разумная цель?

– А разве мы не договорились, что счастье по сути своей не относится к сфере Разума? В твоем примере как раз и получается, что Эмоции ставят цель, а Разум ищет путей для их достижения.

– Да, звучит убедительно. Но подожди, а если цели Разуму будут ставить плохие, отрицательные эмоции? Разве не получится, что под действием плохих Эмоций Разум наделает плохого?

– Какие же эмоции ты называешь плохими, а какие – хорошими?

– Это и ребенку понятно! Радость – эмоция хорошая, а печаль – плохая. Если человек смеется от радости – это хорошо. Если плачет от горя – это плохо.

– Вот как? А скажи, случалось ли тебе бывать на собрании достойных людей в память об умершем человеке, которого при жизни любили и уважали?

– Да, случалось.

– Если талантливый оратор скажет на таком собрании речь, вызвав у присутствующих печаль и горе по умершему – так, что самые чувствительные даже заплачут, скажешь ли ты, что это была хорошая речь?

– Конечно.

– А если в театре, на представлении трагедии актер так сыграет роль Эдипа, что повергнет зрителей в истинное горе и вызовет у них искренние слезы – скажешь ли ты, что это хороший актер?

– Да уж, если он заставит зрительный зал рыдать – значит актер гениальный.

– Но как же может быть хорошим оратор или актер, вызывающий у нас плохие эмоции? Разве не правильнее будет считать, что и печаль может быть хороша, если она уместна и прекрасна?

– Да, с этим можно согласиться.

– Теперь скажи, если на представлении трагедии в ответ на игру гениального актера один человек в театре примется радостно хохотать – будет ли это хорошо?

– Что же тут хорошего? Все решат, что он просто сумасшедший.

– Не значит ли это, что любая эмоция хороша, когда она уместна?

– Да, это действительно так.

– А скажи, может ли быть так, что какая-то из эмоций представляется уместной одному человеку и в то же время выглядит неуместной с точки зрения другого?

– Да это вообще обычное дело! Почти все мои конфликты с другими людьми получаются именно так. Им кажется разумным то, что, по-моему, просто нелепость.

– Но ведь иногда все-таки бывает, что личное представление об уместном одного человека совпадает с представлением других людей?

– Да, иногда такое случается.

– Можно ли сказать, что в такие моменты и эмоции этого человека могут быть уместными, то есть, хорошими с обеих сторон – с его личной точки зрения и по мнению окружающих?

– Разумеется, так и будет.

– Может ли быть что-то лучше, чем такое согласие, как в душе человека, так и в его окружении?

– Если в моей собственной душе эмоции согласны с разумом, да еще и окружающие люди настроены созвучно со мной? Да, пожалуй, это самое лучшее, что только может быть.

– Не должны ли мы назвать это состояние истинным счастьем?

Сократик с довольным видом откинулся назад, на свернутое одеяло и стал прихлебывать из своей деревянной чашки. Я погрузился в размышления, примеряя на себя определение истинного счастья. Действительно, за весь прошедший год я не смог припомнить случая, когда бы я не спорил с окружающими, не пытался удержать в себе неуместные эмоции или не боролся сам с собой еще каким-нибудь образом. Может быть, поэтому и возникло ощущение «года без счастья»?

– Скажи мне, друг мой, – снова заговорил Сократик. – Верно ли будет сказать, что все люди имеют некоторые различия между собой, так что не найти и двух людей, полностью одинаковых во всем?

– Ну и вопрос, – отозвался я. – Очевидно, что в каждом человеке есть что-то неповторимое и уникальное, тут и спрашивать не о чем.

– А не ошибусь ли я, если скажу: неповторимая часть личности каждого человека составляет его самую глубокую часть, его сущность?

– Да, и это верно. На поверхности всегда легко различимы те части, которые лишены уникальности и повторяются во многих людях. Когда приезжаешь в чужую далекую страну, в Азию или Африку, то сперва все местные жители кажутся на одно лицо. Только привыкнув и научившись отбрасывать типичные черты, начинаешь различать особенности каждого отдельного человека.

– Прекрасный пример. А верно ли будет поместить и образ истинного счастья каждого человека в глубину его души?

– Да, настоящее счастье всегда скрыто от посторонних глаз. Даже самому себе трудно объяснить, в чем же оно, мое счастье, заключается. Часто бывает так, что только через много дней или даже лет вдруг вспоминаешь – да ведь тот далекий момент и был переживанием моего истинного счастья!

– Не следует ли в таком случае признать, что и подлинное счастье уникально и составляет для каждого человека некую неповторимую сущность?

– Да, я готов согласиться с этим.

– Скажи, случалось ли тебе встречать людей гневливых, которые любят споры и раздоры не ради какой-то выгоды, а только за возможность пережить ярость и раздражение?

– Да уж, таких людей я встречал, и каждый раз получалось приключение.

– А доводилось ли тебе встречать людей, любящих рисковать, людей, охотно идущих навстречу опасности и даже устраивающих опасные положения для самих себя?

– И таких я встречал немало. Есть у меня знакомый дельтапланерист, для которого год пройдет впустую, если он что-нибудь себе не сломает…

– Верно ли будет сказать, что на свете существуют люди, получающие глубокое удовлетворение и от подлостей – мерзкие и отвратительные типы, которые презирают целый мир и самих себя?

– Увы, и такие люди существуют.

– Есть люди, чье счастье лежит в области печали – это унылые, тоскливые люди, которые не любят веселье и во всем видят лишь повод для горевания. Есть люди стыдливые и застенчивые, для которых счастье – чувствовать себя виноватыми. Есть иные, для которых счастье состоит в исполнении долга, люди чести и совести. Они иногда выглядят весьма нудными и требовательными, но больше всего они требуют от самих себя. Встречаются люди, счастливые в состояниях интереса, возбуждения и энтузиазма, как здоровые дети. Есть люди радостные и гордые, они бывают очень обаятельными, но иногда их стремление к гордости перерастает в гордыню и высокомерие. Некоторые счастливы переживанием сильных страстей, потрясающих душу до глубины, а некоторые предпочитают тонкие и едва уловимые оттенки переживаний. И при этом счастье каждого, даже если оно располагается в одной эмоциональной области с образами счастья других людей, все-таки остается уникальным. Так ли это, как я рассказал?

– В точности так.

– Можем ли мы представить себе государство, в котором для каждого человека найдется место в обществе, в точности соответствующее его личному образу счастья? Государство, в котором гневливые занимаются боевыми видами спорта, люди интереса – наукой, азартные и любящие риск занимаются исследованиями в новых землях, людям совести поручены общественные финансы, подлецы играют в политические игры, а люди застенчивые и печальные занимают самые скромные и незаметные посты. Возможно ли такое?

– Выглядит слишком хорошо, чтобы быть реальным. Пока в обществе одни эмоции считаются более ценными, чем другие – будет и стремление людей заниматься не своим делом. Сколько таких, которые занимают чужое положение, играют чужую роль, пусть даже она делает их глубоко несчастными. Они тратят много усилий и приносят большие жертвы, чтобы занять важное место в обществе, хотя это место принесет им больше страданий, чем счастья. Но так происходит потому, что именно это дело или пост считаются престижными.

– Ну что же, тогда нам остается надеяться на лучшее будущее и стремиться к нему, не так ли?

– Хорошо, – сказал я. – Будем считать доказанным, что эмоции не принадлежат к области разума. Кстати, в нашем веке эту область часто называют когнитивной. Но они так же не относятся и к области вожделений, вроде голода или подобных ему телесных потребностей (такие влечения еще называют драйвами). Мы также пришли к выводу, что эмоции сами по себе не бывают хорошими или плохими, это зависит от их уместности. Уместные эмоции помогают человеку, а неуместные – вредят, мешают ему жить среди других людей. Я даже готов согласиться, что состояние согласованности между эмоциями, когнициями и драйвами как в личном плане, так и в социальном – это и есть счастье. И с тем, что состояние счастья во всех его тонких подробностях уникально и неповторимо, а повторяться могут лишь общие черты различных индивидуальных образов счастья.

Но мы так и не выяснили, что же такое эмоции? Какова их природа и откуда они берутся?

Тут, к сожалению, моя самодельная машина пространства-времени закапризничала, из нее посыпались искры, запахло горелой пластмассой, и я оказался совсем в другом месте и в другое время.

Я оказался в низенькой и тесной комнатке с покатым потолком, и мне тут же пришло на ум слово «келья». Впрочем, келья была уютно обставлена и хорошо освещена – в высоком окне я заметил настоящие, хотя и волнистые стекла в мелком переплете. Я понял, что нахожусь в средневековой Византии.

Византийская культура просуществовала тысячу лет. Она наследовала приемы рассуждений греков и римлян, но противопоставила им новый способ изучения мира – способ интуитивного прозрения. Логика и рассудок должны были отступить перед приемами внелогическими. Вчитываясь и вдумываясь в священные тексты Библии и писания отцов церкви, византийские философы ждали божественного озарения. Только посланный свыше свет мог, по их мнению, прояснить и бытовые вопросы, и самые общие проблемы бытия. Задай вопрос и жди ответа: если ты веришь искренне и ждешь со смирением – ответ придёт. Возможно, он придёт в форме абсурдной и нелогичной. Так и должно быть. Ибо истинные послания высших сил строятся не на человеческой, а на высшей, божественной логике.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.