ТОТ, КТО НЕ СТАЛ МЕЧОМ

Глава 3. «Рёв и тишина»

Арен вышел из пещеры, и холодный ветер ударил ему в лицо. Ночь была тёмной — не той, где можно различить очертания, а той, где всё сливается в одну серую массу. Луна пряталась за облаками, и только редкие звёзды пробивались сквозь пелену, давая ровно столько света, чтобы видеть собственные руки. Он стоял на краю поляны, вглядываясь в темноту, и чувствовал, как ветер рвёт его плащ, как он проникает под ткань, оставляя на коже холодные дорожки.

Рёв стих, но тишина, которая наступила после него, была хуже любого звука. Она была плотной, как вода, и давила на уши, заставляя слышать биение собственного сердца. Арен стоял и слушал эту тишину, и она казалась ему живой — она дышала, она ждала, она смотрела на него из темноты.

— Ты не должен был идти, — сказал за его спиной голос отца. Хриплый, усталый, но твёрже, чем раньше. Арен не обернулся. Он смотрел вперёд, туда, где, по словам беженцев, ждали пауки.

— Я должен, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, будто он говорил не вслух, а про себя. — Если мы останемся здесь до утра, они оплетут все выходы. Мы не сможем уйти.

— Я знаю, — ответил Бьорн. Арен услышал, как он сделал шаг вперёд — хромой, но твёрдый. Он повернулся к отцу, и в темноте увидел его лицо — бледное, напряжённое, с глазами, в которых мелькнул страх. Не перед пауками. Перед тем, что он может не справиться. Что он снова подведёт.

— Ты не должен идти, — сказал Арен, и в голосе его прозвучала просьба, которую он не хотел показывать. — Ты нужен им там.

— Я нужен тебе здесь, — сказал Бьорн, и это было сказано так просто, что Арен не нашёл, что ответить. Он смотрел на отца — на его дрожащую руку, на его глаза, в которых мелькнул страх, смешанный с чем-то ещё. С решимостью. Или с отчаянием. Он не мог разобрать.

— Тогда стой за мной, — сказал он, чувствуя, как голос становится твёрже, чем он чувствовал. — И не отступай.

Бьорн кивнул. Он поднял меч, и его рука перестала дрожать. На мгновение Арену показалось, что он видит того отца, каким он был раньше — сильным, уверенным, готовым защитить. Но это длилось только мгновение. Потом Бьорн опустил глаза, и тень снова легла на его лицо.

Арен отвернулся и шагнул вперёд.

Он пересёк поляну, чувствуя, как пепел скрипит под ногами, как холодный ветер касается лица. Он нёс факел, который взял у входа в пещеру, и свет его вырывал из темноты камни, сухую траву, обгоревшие стволы. Всё было мёртвым. Всё было пустым. И только тишина вокруг становилась всё плотнее.

Он вышел к ручью и остановился.

В свете факела он разглядел их. Три тени. Они не шевелились, но их лапы, сплетённые из человеческих костей, блестели, как старая кость. Они ждали. Пауки не нападали — они просто стояли, и ветер не шевелил их, будто они были частью земли. Их глаза — мутные, белые, без зрачков — смотрели в сторону пещеры, не мигая.

Арен почувствовал, как холод пробежал по спине. Сердце забилось чаще, и он услышал его в ушах — глухой, тяжёлый стук, который заглушал все другие звуки. Он стоял, глядя на них, и внутри него поднималось что-то, чего он не мог контролировать. Страх. Настоящий, животный страх, который сковывал ноги и не давал дышать.

«Я могу развернуться, — подумал он. — Я могу сказать, что их слишком много. Что я не справлюсь. Что я просто мальчишка, который не должен был идти».

Он сжал рукоять меча. Пальцы побелели. Он думал о тех, кто остался в пещере — о старухе, которая держала на руках чужого ребёнка, о кузнецах без рук, о раненом воине, который не мог бежать, о людях, которые смотрели на него и ждали, что он что-то сделает. Он думал об отце, который стоял за его спиной и который не мог больше бежать.

«Если я отступлю, они умрут».

Он не позволил себе думать дальше. Он шагнул вперёд.

Первый паук дёрнулся, когда свет факела коснулся его паутины — серой, почти незаметной в темноте, натянутой между камнями. Паутина вспыхнула с шипением, издавая запах горелых сухожилий, и паук, сидевший на ней, зашипел и бросился на Арена. Арен едва успел отшатнуться. Клинок вошёл в тело паука, но тот был лёгким, костлявым, и меч скользнул по его лапе, не причинив вреда. Паук прыгнул снова, и Арен почувствовал, как его когти впиваются в плечо — туда, где была свежая рана от меча древнего воина.

Боль пронзила его, горячая и острая, и он выронил факел. Он вскрикнул, но не отступил — он ударил мечом наотмашь, и лезвие рассекло голову паука. Тот дёрнулся и упал, оставив на плече Арена глубокую царапину. Кровь потекла по руке, смешиваясь с пеплом и грязью, и Арен почувствовал её вкус на губах — солёный, горький.

Он поднял факел и сжёг вторую сеть. Пауки зашипели, их лапы заскрежетали по камням, и они бросились на него — двое, одновременно. Он отбивался, но их было слишком много. Один из них занёс лапу над его головой, и в этот момент за его спиной мелькнула тень — отец.

Бьорн шагнул вперёд, и его меч описал дугу, рассёк ближайшего паука. Движение было точным, сильным, быстрым — не таким, как у человека, который едва стоит на ногах. Арен не верил своим глазам. Отец двигался так, будто на мгновение голос Хагена отпустил его. Будто он снова стал тем воином, которого Арен помнил с детства.

— Отец! — крикнул Арен, когда паук занёс лапу над головой Бьорна. — Смотри на меня!

Бьорн вздрогнул, его глаза на миг прояснились, и он откатился в сторону. Он нанёс ответный удар — клинок вошёл в брюхо паука, и тот зашипел, дёрнулся и затих. Арен добил второго. Он стоял, тяжело дыша, и чувствовал, как кровь стекает по его руке, смешиваясь с потом и пеплом. Три паука лежали у его ног. Третий — тот, что был дальше всех, — скрылся в темноте, оставив только тлеющие обрывки паутины. Он просто исчез, будто его никогда и не было.

Арен опустил меч и прижал руку к раненому плечу. Боль пульсировала в такт сердцу, и он чувствовал, как кровь сочится сквозь пальцы. Он стоял, глядя в темноту, и ждал, что пауки вернутся. Но они не возвращались.

— Они ушли, — сказал он, не уверенный, говорит ли он правду.

— Они отступили, — сказал Бьорн, и голос его дрожал, но он стоял прямо, опираясь на меч. — Это не одно и то же. Они ушли, чтобы вернуться.

Арен повернулся к отцу. Тот стоял, тяжело дыша, и его лицо было бледным в свете факела. Но в его глазах мелькнул свет — тот, которого Арен не видел много месяцев. Он не сказал ничего. Он просто стоял и смотрел на сына, и в его взгляде было что-то, чего Арен не мог назвать. Гордость. Или надежда.

— Ты сделал это сам, — сказал Арен, чувствуя, как голос его дрожит. — Я видел. Ты ударил без колебаний.

Бьорн посмотрел на свой меч, потом на сына. Его пальцы всё ещё дрожали, но рукоять он держал крепко.

— На мгновение, — сказал он. — На мгновение я не слышал его. Я был... собой. Только собой.

— Значит, ты ещё можешь бороться, — сказал Арен. — Голос не убил тебя. Он ослабил, но не убил.

Бьорн не ответил. Он просто стоял, глядя в темноту, и его рука сжимала меч так, будто он боялся, что тот исчезнет. Но в его глазах была надежда — слабая, почти неразличимая, но она была. Арен смотрел на отца и чувствовал, как внутри него разливается что-то тёплое — не уверенность, а что-то более хрупкое. Возможность.

Они вернулись в пещеру. У входа их ждала Сигга. Она посмотрела на Арена, на его рану, и покачала головой.

— Ты опять поранился, — сказала она, но в голосе её не было упрёка — только усталость и забота. Она взяла его за руку и повела к костру. Арен чувствовал, как её пальцы касаются его запястья — сухие, тёплые, уверенные.

Она промыла рану водой из фляги, перевязала чистой тряпкой, и Арен чувствовал, как её руки двигаются медленно и привычно, будто она делала это тысячи раз. Он смотрел на неё, на её сосредоточенное лицо, и чувствовал, как внутри него утихает боль.

— Ты хорошо дрался, — сказал Эрн, когда Арен сел у костра. Голос его был спокойным, но в нём слышалось уважение. — Молодец.

— Я едва не погиб, — сказал Арен, глядя на свои руки. — Я пропустил удар. Я чуть не умер.

— Ты выжил, — сказал Эрн. — Это главное. В бою важно не то, как ты начинаешь, а то, как ты заканчиваешь.

Арен поднял глаза и посмотрел на отца. Бьорн сидел у стены, глядя на огонь, и его лицо было спокойным. Но Арен видел, как его рука, сжимающая меч, всё ещё дрожит. Он хотел сказать ему что-то, но не знал, что. Он просто сидел, чувствуя, как тишина смыкается вокруг них. Но в этой тишине было что-то новое — не пустота, а обещание. Бьорн ударил. Он сам. Значит, он ещё может бороться.

Арен закрыл глаза. Завтра они уйдут. Завтра они пойдут дальше.

Глава 4. «Утро перед дорогой»

Арен проснулся первым.

В пещере было тихо — тихо так, что слышно было, как дышат спящие люди. Костерок почти догорел, и лишь красные угли ещё дышали теплом, оставляя на стенах танцующие тени. Арен лежал на плаще, но не чувствовал отдыха — тело болело, рука пульсировала там, где древний воин пропорол доспех, а плечо горело после когтей паука. Боль стала привычной. Он почти не замечал её, пока не пытался пошевелиться.

Он приподнялся, сел, провёл ладонью по лицу, стирая пепел, который, казалось, въелся в кожу навсегда. Он уже не помнил, каково это — просыпаться без пепла на губах. Казалось, что он родился с этим вкусом.

Вокруг — в темноте — лежали люди. Сигга, прижимавшая к себе спящего Эйнара; Эрн, который даже во сне держал руку на рукояти меча; Торкель и Эрик с обожжёнными руками; женщины и старик, которых он ещё не запомнил по именам. Они выглядели беззащитными. Хрупкими. Арен смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается тяжесть.

«Это теперь я их защищаю», — подумал он.

И ему стало не по себе. Он не знал, как. Он просто брал и делал, что мог, но чувствовал, что этого мало. Он вспомнил, как отец говорил ему: «Защищать — это не значит быть сильнее всех. Это значит быть готовым упасть, но не отступить». Арен сжал кулаки. Ему хотелось верить, что он готов. Но плечо ныло, и он не был уверен.

Он встал, стараясь не шуметь, и подошёл к выходу из пещеры.

Снаружи было серо — ещё не рассвело, но ночь уже отступала, уступая место утру, которое не обещало ничего хорошего. Слабый ветер нёс запах пепла и сырой земли, тот самый запах, который стал ему родным. Арен стоял у входа, вглядываясь в горизонт, и пытался представить, что ждёт их впереди. Он не знал. Но он знал, что должен идти.

— Не спишь?

Голос был тихим. Арен обернулся — в проходе стояла Сигга, кутаясь в свою тёмную шаль. Камень на её шее — закрытая ладонь, символ Тишины — поблёскивал в сумерках, отражая слабый свет. Она выглядела старше, чем обычно, и её глаза были уставшими, но в них была та же твёрдость, что и всегда. Та же, что была у неё, когда она говорила о своём сыне, о камнях, о памяти.

— Не могу, — признался Арен. — Слишком много мыслей.

— Это нормально, — сказала Сигга, подходя ближе и останавливаясь рядом с ним. Она смотрела туда же, куда и он — в серую пустоту. — Когда я была молодой, я тоже не спала перед дорогой. Но ты, — она повернулась к нему и посмотрела в глаза, — ты слишком молод, чтобы не спать из-за мыслей. Иди, отдохни. Я постою.

Арен хотел возразить, но Сигга покачала головой.

— Я прожила долгую жизнь. Я знаю, когда кто-то должен постоять за других. Сегодня это буду я. Иди.

Она не ждала ответа. Просто стояла, глядя в темноту, и Арен чувствовал, что спорить бесполезно. Он кивнул, повернулся и шагнул обратно в пещеру.

Он лёг на свой плащ, закрыл глаза, но сон не приходил. Он слышал, как тихо дышат люди, как потрескивают угли костра, как где-то вдалеке шумит ветер. И вдруг он осознал: он не знает, куда они идут. Он знает только, что они должны идти.

Мысль о том, что он ведёт этих людей, не зная дороги, лежала на нём тяжёлым грузом. Он пытался вспомнить карту, которую видел однажды в деревне, но в памяти всплывали только обрывки — горы, река, мост. Ничего, что могло бы помочь. Он чувствовал себя слепым, который вёл других сквозь туман.

Когда он снова открыл глаза, в пещере уже начали просыпаться. Первым зашевелился Торкель. Он сидел у стены, перематывая свои руки свежими тряпками. Его движения были медленными, осторожными, будто каждое прикосновение причиняло боль. Рядом с ним, на корточках, сидел Эрик — он смотрел на свои обожжённые ладони и молчал. Тишина между ними была плотнее, чем между другими людьми.

— Эрик, — тихо сказал Торкель. — Попробуй сжать кулак. Хотя бы раз.

Эрик попытался. Пальцы дрогнули и сжались, но не до конца — два пальца остались кривыми, они не слушались. Он смотрел на них с такой ненавистью, будто они предали его. Он скривился и покачал головой.

— Я не смогу ковать, — сказал он хрипло. — Но я смогу нести. Если вещи будут лёгкими.

— Мы сделаем их лёгкими, — ответил Торкель. — Мы всё сделаем.

Он посмотрел на свои руки, и в его взгляде мелькнула та же горечь. Но он не опустил головы. Он просто сжал губы и начал затягивать повязку.

Эрн, опираясь на копьё, встал и подошёл к костру, разворошил угли. Он посмотрел на Арена и сказал:

— Мы выходим сегодня. Если мы проведём здесь ещё один день, нас найдут.

— А если мы выйдем, нас найдут тем более, — возразил Торкель, не поднимая головы. — Снаружи нет стен.

— Снаружи есть Мост Костей, — ответил Эрн. — Если мы дойдём до него — сможем держать оборону.

Арен слушал их, но его взгляд искал отца.

Бьорн сидел у дальней стены, прислонившись спиной к камню. Его глаза были открыты, но смотрели в никуда — туда, где не было ни камней, ни людей, только пустота, которую носил в себе каждый, кто слышал эхо. Арен подошёл к нему, сел рядом.

— Отец, — сказал он тихо. — Ты слышишь меня?

Бьорн медленно повернул голову. Его взгляд на миг прояснился, и Арен увидел, как он пытается сосредоточиться, как он борется с тем, что внутри него.

— Да, — сказал он. — Я слышу тебя.

— Ты слышишь ещё что-то? — спросил Арен, боясь ответа.

Бьорн помолчал. Его губы шевельнулись, но он не сказал ни слова. Потом он закрыл глаза и выдохнул — долго, тяжело, как человек, который несёт груз, который не может сбросить.

— Он говорит мне, что я не должен был брать тебя с собой, — сказал Бьорн, не открывая глаз. — Что я должен был оставить тебя в деревне. Что я — слабый отец.

Арен сжал кулаки. Медная цепочка нагрелась от пальцев.

— Ты не слабый, — сказал он, чувствуя, как голос становится твёрже, чем он чувствовал. — Ты сильный. Ты просто устал.

— Устал, — повторил Бьорн. — Да. Устал.

Он открыл глаза и посмотрел на сына. В его взгляде было что-то, чего Арен не видел раньше — не надежда, не страх, а что-то среднее. Смирение? Принятие? Арен не знал, как назвать это, но он почувствовал, как внутри него что-то дрогнуло.

— Я устал, Арен, — сказал Бьорн. — Я устал бороться. Устал слышать его. Устал просыпаться и думать, что я не проснулся.

Он замолчал, и в его глазах блеснули слёзы — впервые за всё время, что Арен помнил.

— Прости меня, — сказал Бьорн. — Я должен был быть сильным. Я должен был защитить тебя. Я должен был…

Он не закончил. Он просто закрыл глаза и откинул голову к стене.

Арен сидел рядом, глядя на отца, и чувствовал, как внутри него разрастается что-то новое — не страх, не боль, а что-то похожее на решимость. Он знал, что не может позволить себе сомневаться. Если он начнёт сомневаться, они все погибнут.

— Я найду способ, — сказал он, не отводя глаз. — Я найду способ освободить тебя.

Бьорн не ответил. Он просто сидел, закрыв глаза, и его дыхание было ровным.

Через час пещера была готова к выходу. Люди поднялись, проверили оружие, собрали вещи. Сигга взяла Эйнара за руку, и тот безропотно пошёл за ней. Он не смотрел по сторонам, не задавал вопросов — он просто шёл, держась за её руку, как за единственную нить, связывающую его с миром.

Арен обвёл взглядом всех, кто стоял у выхода — Эрн, Торкель, Эрик, женщины, старик. Сигга с ребёнком, Бьорн, который стоял чуть поодаль, держа меч у пояса. Все они смотрели на него. Все они ждали.

— Мы выходим, — сказал Арен. — Я пойду первым. Эрн покажет дорогу. Мы будем двигаться без остановок.

Сигга кашлянула. Арен посмотрел на неё.

— Без остановок? — переспросила она.

— Да, — сказал Арен, стараясь звучать увереннее, чем чувствовал. — Нам нужно как можно быстрее дойти до Моста Костей.

Сигга посмотрела на Эйнара, потом на Арена. Она ничего не сказала, но её взгляд говорил сам за себя. Арен замер. Он не подумал об этом. Он думал о врагах, о времени, о том, что за ними гонятся. Но он забыл о ребёнке.

— Ты права, — сказал он тихо, чувствуя, как внутри разрастается неловкость. — Я… я не подумал.

Сигга кивнула. Она не упрекнула его — она просто сказала:

— Мы будем идти быстрым шагом, но с привалами. Так мы удержим темп и сбережём силы.

Арен посмотрел на неё с благодарностью. Она не дала ему упасть в собственных глазах. Она просто поправила его, и это было важнее любых слов.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда… тогда так и сделаем.

Он вышел из пещеры первым.

Утро встретило его холодным ветром и серым небом, в котором не было ни облачка — только дым, стелющийся по земле, как призрак того, что когда-то было. Арен сделал шаг, остановился и оглянулся.

Пещера, которая была их убежищем, теперь казалась маленькой, тёмной дырой в скале — ещё одной среди тысяч таких же, которые он видел на своём пути. Из неё выходили люди — один за другим. Эрн, Сигга с Эйнаром, Торкель, Эрик, остальные. Бьорн вышел последним. Он остановился у входа, посмотрел на уходящий отряд, и Арен заметил, как его губы шевельнулись — он снова говорил с кем-то невидимым.

— Не оглядывайся, — сказал Эрик, проходя мимо Арена. — Мы не вернёмся сюда.

Арен посмотрел на него. Эрик не улыбнулся, не усмехнулся — просто сказал это и пошёл дальше, сжимая в обожжённых руках котомку с припасами. Его слова прозвучали как приговор, но в них не было злобы — только усталость и принятие.

Арен задержался на мгновение, вдохнул воздух пещеры — влажный, каменный, пахнущий дымом и сыростью. Потом повернулся и пошёл за остальными.

Они шли по серой земле, под серым небом, и впереди был Мост Костей. А позади — пещера, в которой они оставляли свой страх.

Глава 5. «Пепельный волк»

Они шли уже несколько часов. Земля под ногами была всё той же — серой, сухой, покрытой трещинами, как старая кожа. Пепел оседал на одежде, смешивался с потом, и когда Арен дышал ртом, он чувствовал, как он скрипит на зубах. Солнце висело низко, бледное, сквозь дымку, и не грело — только освещало пустоту вокруг, делая её ещё более безжизненной.

Отряд растянулся в цепочку. Впереди шёл Эрн, опираясь на копьё, но держась бодро, несмотря на хромоту. За ним — Сигга с Эйнаром, который молча переставлял ноги и ни разу не пожаловался. Торкель и Эрик несли котомки, стараясь не отставать. Женщины и старик замыкали шествие. Бьорн шёл чуть позади всех, и Арен то и дело оглядывался, проверяя, там ли он.

Отец был там. Но его глаза смотрели в никуда, а пальцы на рукояти меча то сжимались, то разжимались — будто он считал что-то про себя, или боролся с кем-то невидимым внутри себя.

Арен хотел подойти к нему, сказать что-то ободряющее, но слова застревали в горле. Что он мог сказать? Что всё будет хорошо? Они оба знали, что это неправда. Он просто шёл дальше, стараясь держать меч наготове.

Где-то после полудня он заметил, что за ними кто-то следит.

— Эрн, — тихо сказал он, догоняя раненого капитана. — Сзади, слева. Что-то движется.

Эрн остановился, прищурился, всмотрелся в горизонт. Поля были пусты — только серая гладь до самых скал. Но Арен знал, что он не ошибся. Он видел, как тень скользнула между камнями, как метнулась и замерла.

— Может, ветер, — сказал Эрн, но в голосе его не было уверенности.

— Это не ветер, — сказал Арен.

И в этот момент они услышали низкое, протяжное рычание. Оно шло откуда-то снизу, из земли, из пепла. Оно было негромким, но оно проникало в грудь, заставляя сердце биться быстрее.

Арен выхватил меч. Все замерли.

Из серой пыли, как из воды, вынырнуло огромное тело. Пепельный волк. Он был выше Арена ростом, с длинной серой шерстью, свалявшейся в колтуны, с рёбрами, проступающими сквозь кожу, и с глазами — тускло-жёлтыми, горящими голодным огнём. Он смотрел не на Арена. Он смотрел на Эйнара.

Арен почувствовал, как кровь застыла в жилах. Волк смотрел на ребёнка — на того, кто не мог защитить себя. И в этом взгляде не было ничего, кроме голода.

«Я не успею», — мелькнуло в голове. «Он слишком быстрый. Я не смогу добежать».

Но он уже рванул с места, даже не успев додумать эту мысль.

— Назад! — крикнул он, бросаясь между волком и Эйнаром.

Волк прыгнул. Арен встретил его мечом, но удар был слишком сильным — он отлетел в сторону, больно ударившись о камень. Меч выпал из руки и покатился по пеплу. Волк зарычал и развернулся к ребёнку.

— Эйнар! — закричала Сигга, закрывая мальчика собой.

Арен вскочил, схватил меч, рванул вперёд. Он врезался в бок волка, как таран, и они оба покатились по пеплу. Арен чувствовал запах зверя — железо, грязь и что-то кислое, как старая кровь. Он ударил наотмашь, но клинок только скользнул по шкуре. Волк щёлкнул зубами рядом с его лицом, и Арен едва успел увернуться.

Боль в плече — там, где ещё не зажила рана от паука, — пронзила его, но он не обращал внимания. Он смотрел в жёлтые глаза зверя и видел в них голод, и холод, и что-то древнее, что не знало пощады.

Волк прижал его лапой к земле. Когти впились в доспех, и Арен услышал, как трещит кожа. Он не мог дышать. Он не мог двинуться.

— Арен! — крикнула Сигга. — Бей в шею!

Он вспомнил, как отец учил его на тренировках: «Волк — как человек. Только быстрее. У него нет брони — одна шкура. Бей в шею, под челюсть. Один удар — и он твой».

Арен собрал последние силы. Он дождался момента, когда волк снова бросился на него, и упал на спину. Волк навис над ним, открыв пасть, — и Арен всадил меч прямо в горло зверя.

По руке хлынула тёплая кровь. Волк захрипел, дёрнулся и затих.

Всё стихло.

Арен лежал на спине, тяжело дыша, и смотрел в серое небо. Волк лежал рядом, в луже чёрной крови, его жёлтые глаза уже ничего не видели. Рука горела, плечо пульсировало, но он не чувствовал боли — только пустоту, которая наступает после того, как страх отпускает.

Он слышал, как кто-то бежит к нему, как Сигга командует: «Отойдите, дайте воздух», как Торкель ругается сквозь зубы: «Вот это зверь...».

Через мгновение над ним появилось лицо Сигги.

— Дышишь? — спросила она.

— Дышу, — выдохнул Арен.

Она осмотрела его руку, промыла рану водой из фляги, перевязала чистой тряпкой. Её пальцы были сухими и тёплыми, и Арен чувствовал, как они двигаются уверенно, привычно.

Рядом стоял Эрн и смотрел на волка.

— Хороший удар, — сказал он. — Молодец.

Арен сел, опираясь на здоровую руку. Он посмотрел на волка — шкура серая, с серебряным отливом, которая теперь лежала неподвижно, как память о том, что только что произошло. Торкель уже подошёл к нему с ножом.

— Шкура пригодится, — сказал он, словно извиняясь. — Не пропадать же добру.

Арен кивнул. Ему было всё равно.

Он оглянулся, ища отца.

Бьорн стоял чуть поодаль, прислонившись к камню. Его меч был обнажён, но он не ударил. Он стоял и смотрел в пустоту, шевеля губами. Он говорил с кем-то невидимым.

Арен встал, подошёл к отцу. Бьорн вздрогнул, когда он коснулся его плеча, и повернулся. В его глазах мелькнул страх — не перед врагом, а перед тем, что он не смог помочь.

— Отец, — сказал Арен тихо. — Мы справились.

Бьорн медленно повернул голову. Его глаза были мутными, но он узнал сына.