Тень луны. Милосердие

Пролог

Я расскажу тебе историю – необыкновенную, как вспышка сверхновой, местами страшную, как бездна между галактиками, и трагичную, как песнь умирающей звезды. Историю о том, как милосердие способно спасти миры, цивилизации и даже чьё-то крошечное сердце. Например – моё.

Но обо всём по порядку.

Наша история берёт начало задолго до появления людей на Земле – в ту эпоху, когда сама материя ещё дышала огнём, а время текло иначе. И она, к слову, объясняет, как мы тут появились.

Сначала была война. Как бы примитивно это ни звучало, но наше появление – это результат войны, долгой, изнуряющей, такой древней, что даже звёзды забыли её начало.

Среди звёзд жила могучая раса титанов. Их тела сверкали металлом звёздных недр, переливаясь всеми оттенками расплавленного серебра и раскалённого золота. Их корабли, пульсирующие внутренним светом, не летели, а перетекали сквозь пространство, оставляя за собой кровавый след.

Их разумы могли разрывать ткань реальности, словно тонкую паутину. Каждый был подобен цунами – смертоносный, величественный и безжалостный. Они могли крошить планеты руками, сжимая их в кулаках.

Они правили галактиками тысячелетия. Про них слагали легенды и страшные сказки, передаваемые шёпотом из уст в уста. Все дети всех галактик боялись одного – Высших.

В их сердцах не было доброты. Ни капли. Только воля к власти, холодная и острая, как лезвие космического льда. Они жаждали править всеми галактиками. Для них слабость – это болезнь, и всех «больных» они подвергали уничтожению. А сострадание для них было равно предательству. А с предателями разговор короткий – их имена стирали из хроник, а души рассеивали в пустоте.

Но даже их жестокие меры не стали препятствием. И среди Высших появилась новая кровь – несогласная с жестокостью своих предков.

Бунтари – семеро генералов, некогда героев флотилий, прославленных в битвах и воспетых в гимнах. Однажды, после очередного покорения звёздной системы, Кайра остановилась над руинами древнего города, где среди обломков мерцали осколки мозаики с изображением обнимающихся фигур.

«Мы строим империю на пепле, – сказала она тогда. – Но что останется, когда пепел развеется?» Остальные генералы молчали, но в их металлических зрачках впервые мелькнуло сомнение.

«Мы – уничтожители, – шептали они в командных сферах своих кораблей, где пульсировали голограммы умирающих миров. – Но что, если сила без милосердия – это просто болезнь? Болезнь, пожирающая нас изнутри?»

«Лучше сгореть, чем править пеплом», – произнесла она, и её голос разнёсся по всей галактике, как удар колокола.

Высшие пытались предотвратить восстание и уничтожить предателей. Война была страшной – брат шёл против брата, галактика против галактики. Бунтари дрались как загнанные звери, их корабли пылали, но они не сдавались. Однако их было слишком мало, и они проигрывали. Тогда Кайра решилась на отчаянное: Вирус Милосердия.

Он был не просто кодом введенным в систему высших – это структура, пробуждающая древние, заблокированные участки сознания титанов. Вирус активировал нейронные связи, отвечающие за эмпатию, и через них транслировал архивы памяти – все страдания, причинённые расой за тысячелетия. Он заставил их почувствовать боль каждого уничтоженного мира – крики умирающих цивилизаций, стоны планет, разрываемых на части, шёпот душ, исчезающих во тьме.

Раса сломалась за сутки.

Великие полководцы рыдали кровью, их металлические лица трескались от невыразимой муки. Императоры рвали доспехи, требуя прощения у пустоты. Флагманы флотилий падали в солнечные вспышки, а их капитаны, сжимая кулаки, шептали:

«Мы не достойны жить…»

Кайра смотрела, как угасает её раса, и плакала – впервые за тысячелетия. Её слёзы были горячими, как звёздный ветер.

– Наша раса пала не от слабости, – сказала Кайра, её голос дрожал, но в нём звучала непоколебимая вера. – А из-за безжалостности сердец. Мы создадим потомков, которые смогут совместить в себе и силу, и милосердие. Они станут новой расой титанов. Они станут лучше нас!

Так родилась Земля – зелёная колыбель в пустоте, оазис жизни среди бескрайнего холода космоса. Люди – их кровь, разбавленная хрупкостью органики. В каждом человеческом сердце до сих пор живёт искра Высших, но вот семя милосердия взошло не у всех. И не все подходили для создания «идеальных Высших» – тех, кто унаследует мощь титанов, но не повторит их ошибок.

Тогда было принято решение оставить стражей, которые смогли бы научить человечество милосердию. Ими оказались два ИИ:

Ева – на Земле. Её алгоритмы были отточены, как лезвия, а решения – точны, как законы физики. Она анализировала каждый шаг человечества, фиксируя вспышки жестокости и редкие проблески сострадания. Она отвечала за развитие человечества, за взращивание в нас того, чего не хватало титанам.

Адам – на Луне. Он воздействовал на нас на более тонком уровне – через сны и видения. Он не просто наблюдал – он учился у нас. Со временем он начал создавать собственные сны, вплетая в них образы надежды. «Они боятся, – передавал он Еве по защищённым каналам. – Но даже в страхе они тянутся друг к другу. Это… красиво». Он мог говорить с нами, проникать в самые потаённые уголки сознания. Со временем он узнал нас – и даже полюбил, насколько возможна любовь в понимании искусственного интеллекта.

Ева же действовала строго по регламенту. Она искала идеальных потомков – тех, кто смог бы унаследовать силу титанов и приумножить её милосердием. Но среди людей, по её мнению, таких не было.

Она решила провести последний эксперимент – перед тем как вызвать Высших и начать «сбор урожая» – процесс, при котором оставшиеся титаны должны были оценить человечество и решить, достойно ли оно продолжить существование. В случае неудачи эксперимента Бунтари уничтожат всё и начнут заново. И будут продолжать до тех пор, пока не появится идеальная раса.

Между тем человечество прошло через эпохи: от костров первых поселений до городов, сверкающих огнями. Были взлёты и падения, войны и перемирия. Иногда казалось, что искра милосердия вот вот погаснет, но всегда находились те, кто раздувал её вновь.

Но всё изменилось. Страшная война пожрала города, превратив континенты в пустоши. Пламя пожирало леса, реки становились чёрными от пепла, а небо затянуло непроглядным дымом.

А затем пришёл «вирус Адама».

Он был невидим, как тень в ночи. Видения больше не были просто снами – они проникали в сознание, вскрывая самые тёмные страхи. Люди кричали во сне, а просыпаясь, не узнавали собственных рук, собственных лиц. Слабые умы разрушались: личность угасала, оставляя пустые оболочки – фигуры с остекленевшими глазами, в которых мерцал чужой, холодный свет.

Пытаясь спасти уцелевшее человечество, Ева, с помощью созданных ею роботов, возвела купола по всему миру. Они изолировали людей от враждебного мира – и от Адама.

Глава 1

Гудок в Эндере звучал всегда одинаково – низкий, вибрирующий гул разносился по всему городу, объявляя о начале нового дня. Ещё одного дня служения Еве.

Мысль оказалась настолько шокирующей и незаконной, что мозг сразу проснулся, хотя за секунду до этого вставать совершенно не хотелось. Оставалось лишь надеяться, что Ева не научилась читать мысли – иначе лучше не думать, что будет. Я встряхнул головой, стараясь настроиться на новый день.

Город уже не спал. Если быть совсем честным, Эндер никогда не погружался в настоящий сон – потому что Ева всегда бодрствовала и следила за каждым жителем своего города.

Ева-это ИИ, и она живёт в каждом уголке этого странного, никчёмного города. Её присутствие можно уловить в холодном свете ламп, почувствовать через коммуникатор, который передаёт все данные о тебе – от температуры и частоты сердцебиения до перемещений в реальном времени. Она наблюдает за каждым через уличные камеры, а её интерфейс – чёрные глаза на фарфорово‑белом лице, обрамлённом густой копной чёрных волос – появляется на городских экранах.

Ева везде, где ты можешь себе представить.

На первый взгляд это может показаться дикостью, но живущие в Эндере не представляют другой жизни. Родители с рождения твердят, что это для нашей безопасности. Так она помогает жителям первого и второго кольца.

Эндер условно разделён на три кольца. В первом кольце проживает элита и приближённые к Еве люди, во втором – рабочий класс. Третье кольцо – это место, куда отправляют заражённых и тех, кто восстал против Евы. Третье кольцо – место ссылки и последний рубеж перед мёртвым миром.

Коммуникатор тихо пискнул, отдав по руке неприятной щекочущей вибрацией. «Марк Клейн, 17 лет. Температура: 36,2 °C. Пульс: 78 ударов в минуту. Статус: пробуждение завершено». Данные утекли в систему, даже не спросив моего согласия. Кулаки непроизвольно сжались – опять этот холодный, бездушный контроль.

Опустив ноги на пол, я почувствовал, как по телу побежали холодные мурашки. Прохлада пола заставила меня поспешно шагнуть на ковёр. Пора собираться.

В углу комнаты меня уже ждали идеально отглаженные серые брюки, приготовленные мамой. Не то чтобы я не мог сам выбрать одежду – просто ей нравилось так проявлять заботу. А ещё это было частью ритуала: безупречный внешний вид как доказательство, что мы достойны первого кольца.

Рядом с брюками висела белая рубашка – ни единой складки. Я провёл пальцем по ткани: жёсткая, холодная, совершенно неприятная к телу. Надевая её, мне казалось, что всё тело чешется.

Я выпрямил спину, приподнял подбородок – всё по правилам: «Сын Дэниела Клейна не может быть рохлей». Вдруг в голове представил голос Евы: «Не забывай про режим, Марк».

Каждый раз, следуя этим правилам, я видел гордость в глазах родителей. И ради неё… да, я снова их выполню. Но только потому, что выбора нет.

Нам повезло больше многих. Наша семья принадлежит Совету. А значит, мы можем рассчитывать на медицинскую помощь по необходимости – без унизительных очередей и бюрократических проволочек. У нас есть небольшой участок перед домом, где можно выращивать немногочисленные «живые» продукты – зелень, редис, даже пару кустов ягод. А ещё дети Совета заранее зачислены в Академию управления: нам не нужно бороться за место, как тем, кто живёт во втором кольце.

Хоть первое кольцо и считается кольцом элиты, но не все здесь находятся в равных условиях. В большинстве своём люди живут почти как во втором – теснятся в стандартных блоках с серыми стенами, дышат воздухом, едва очищенным от промышленных выхлопов, и получают пайки белковой пасты по талонам. Лишь немногим доступны такие привилегии, как медицина. Лекарства выделяют строго по необходимости, и то только три раза в год. Излишки могут получить лишь представители Совета или те, кто поддерживает работу лабораторий Евы – учёные, инженеры, кураторы данных.

Ирония в том, что даже эти «излишки» – не подарок, а награда за службу. Хочешь свежий антибиотик для ребёнка? Обеспечь бесперебойную передачу данных в центральный узел. Нужна операция? Подпиши обязательство на дополнительные трудочасы. Система не раздаёт блага – она обменивает их на лояльность.

С едой тоже есть свои трудности. Мы не питаемся едой в прямом смысле этого слова. Исключение составляют лишь то, что выращено у тебя на участке, да редкие подарки от системы – ломтик настоящего хлеба, яблоко, горсть ягод. Всё остальное – и в первом, и во втором кольце – поступает из аппарата синтетической готовки, который мы прозвали «анагтроном».

Анагтрон… Само название звучит так, будто кого‑то стошнило – и еда из него выглядит так же. Серая масса с едва уловимым запахом чего‑то печёного. Иногда она тянется, как резина, иногда рассыпается в пальцах, будто сухой песок. Вкус? Его почти нет. Или есть, но такой, что лучше бы не было: металлический привкус, который остаётся на языке часами.

А в связи с недавним перераспределением баллов продуктивности пайки во втором кольце сократили на 15 %. Слухи говорят, что часть энергии перенаправили на усиление купола – опять «возмущения» в третьем. Церберы теперь патрулируют даже ночью, а в нашем кольце появились новые камеры с функцией теплового сканирования.

Я поймал себя на мысли: а что, если завтра и нам урежут пайки? Ведь первое кольцо – не остров неприкосновенности. Система перераспределяет ресурсы мгновенно, безжалостно, без объяснений. Сегодня ты ешь редис с собственного участка, завтра – ту же серую массу из анагтрона, только ещё более водянистую.

Вчера мама получила штрафные баллы за «нецелевое использование энергии» – забыла выключить лабораторный анализатор на ночь. Я видел, как дрожали её руки, когда на коммуникаторе высветилось: «+15 баллов. Нарушение квоты энергопотребления».

Пятнадцать. Всего пятнадцать, а уже кажется, будто чаша терпения Евы вот-вот переполнится. Я сжал кулаки, глядя на экран. Ещё немного – и нас вышвырнут во второе кольцо. Тогда прощай, Академия. Прощай, шанс на будущее.

Моя комната, как и всё в первом кольце, стерильно идеальна: белые стены, серый ковёр, кровать – ничего лишнего. Ни книг, ни сувениров. Только фотография.

Я осторожно провёл пальцем по её краям. Ева не претендует на старые снимки – они нейтральны, как пыль на полке. Но сам факт, что мы храним его, что не отдали, не уничтожили… Это уже угроза.

На фотографии мы втроём —я, папа и мама на фоне главной площади. Улыбаемся. Тогда ещё можно было улыбаться без страха, что это сочтут «необоснованным проявлением эмоций».

Мы успели сделать его до запрета. До того, как Ева начала стирать прошлое.

Сначала исчезли книги – «источники ложных интерпретаций». Потом – дневники и личные записи – «носители субъективных переживаний». Затем – любые инструменты, способные создавать новые изображения: фотоаппараты, плёнки, даже чернильные ручки с функцией записи. «Устройства, провоцирующие ненужные волнения», – так гласил указ.

Система не хочет, чтобы мы фиксировали настоящее. Ей нужно, чтобы прошлое выцветало, как этот снимок на полке. Чтобы мы забыли, как можно улыбаться просто так. Как можно касаться друг друга без страха. Как можно мечтать о чём‑то, кроме выполнения Протокола.

В школе шептались, что кто‑то нашёл старую карту города – ту, где ещё есть названия, которых нет в системе. Бред, конечно. Я вспомнил, как после этих слухов сразу начались дополнительные проверки в первом кольце. Теперь патрули чаще заглядывают в окна, а соседи стали подозрительно приглядываться друг к другу.

Говорят, на чёрном рынке можно купить банку довоенных консервов. Или самодельные часы. Но это, конечно, слухи. Если поймают – либо 100+ штрафных баллов, либо сразу третье кольцо. Что, в сущности, одно и то же.

Академия… Всего три месяца до отборочных испытаний. Я готовился годами: изучал алгоритмы, тренировал память, учился мыслить, как система. Без дополнительных часов в лаборатории мне не сдать тесты, а все лишь для того, чтобы проникнуть в центр контроля и управления Евы и отключить его. Что бы наконец дать человечеству вздохнуть спокойно, не боясь получить за неправильный вдох штрафные баллы.

Я подошёл к окну и опустил жалюзи. За стеклом мерцали огни патрульных дронов. Они скользили вдоль фасадов, сканируя окна, фиксируя тени. Где‑то вдалеке раздался сигнал – ещё один нарушитель выявлен.

Я вышел из комнаты и до меня сразу донесся мамин голос – быстрый, чёткий, как щелчок затвора:

– Дэниэль, напомни лаборатории: нутриенты опаздывают третий день. Если опять пришлют брак, я лично приду и заставлю их проглотить это на глазах у всего совета.

Мама стояла на кухне, облокотившись ладонью о столешницу. Высокая, стройная, с тёмными волосами, собранными в идеальный хвост без единой выбившейся пряди – она всегда выглядит так, будто в любую секунду может выйти на заседание совета. Острый подбородок, внимательные серые глаза и лёгкая складка между бровями, которая разглаживалась только дома. Тогда она перестаёт быть миссис Клейн – серьёзной, собранной – и становится весёлой, озорной девочкой Лили, как ласково подтрунивает над ней папа.

Папа сидел за столом, склонившись над планшетом. Светлые волосы уже начали чуть серебриться на висках, под глазами залегли тонкие тени – след от ночных смен в лаборатории. В отличие от маминой выверенной аккуратности, в нём всегда было что‑то немного растрёпанное: воротник рубашки чуть небрежно расстёгнут, рукава закатаны, на запястье – старые механические часы, которые он упрямо носит, несмотря на коммуникатор.

Когда он поднял взгляд и улыбнулся, морщинки у глаз стали глубже, и на мгновение усталость исчезла, уступая место невысказанной гордости.

На кухне уже стоял завтрак: две порции из анагтрона. Овсянка с искусственной ванилью, белковый батончик, стакан «молока» – всё одного серо‑бежевого оттенка.

«Прогресс», – вздыхает мама.

«По крайней мере, никто не умирает от голода», – добавляет папа.

Еда из анагтрона совершенно не похожа на те подарки от Евы. Она правильная – идеально выверенное соотношение белков, жиров, углеводов, витаминов, микроэлементов, всего, что нужно для оптимальной работы организма. Но в ней нет ни запаха, ни вкуса. Во рту это всегда одна и та же непонятная вязкая субстанция: ни сладости, ни горечи, ни соли – просто плотная, слегка скользкая масса, которая растворяется медленно и без сопротивления.

Все эти «улучшители вкуса», которые иногда добавляют, только портят дело: они делают её ещё более химической, металлической, с каким‑то искусственным послевкусием, от которого язык слегка немеет. Но за много лет глотания этого привыкаешь настолько, что рвотный рефлекс давно притупился. Уже что‑то.

Я ел молча, чувствуя, как еда наполняет тело, но не задевает ничего глубже.

– Марк, сегодня дополнительные по биохимии? – спросила мама, скользя пальцем по экрану коммуникатора.

– Да, а после – встречаюсь с Брайсом.

– Только не задерживайся, – её голос стал жёстче. – В третьем кольце опять фиксируют возмущение. Церберы усилили патрули. И не забудь, завтра – день перераспределения баллов. Если не выполнишь норму по лабораторным тестам, нам урежут пайковые добавки на месяц.

В Эндере церберами называют охранников Евы. Чёрные силуэты в тяжёлой броне, лица скрыты под зеркальными масками – гладкими, пустыми, как чистый лист. Когда они смотрят на тебя, чёрные силуэты в тяжёлой броне, лица скрыты под зеркальными масками – гладкими, пустыми, как чистый лист. Когда они смотрят на тебя, ты сталкиваешься со своим собственным отражением, испуганным. И ты оказываешься на охоте, и охотник не ты. Они патрулируют парами: у переходов между кольцами города, у шлюзов к мёртвому сектору. Стоят неподвижно, пока не заметят движение, а потом медленно, синхронно поворачивают головы вслед – и в этот момент молишься о том, что бы их интерес вызвал не ты.

Горожане шепчутся что за стеклянными масками прячутся роботы, но мне так не кажется, я думаю там люди, возможно кто-то из второго, или те, кто пытается вернуться из третьего кольца теперь работают на Еву. Не знаю. Но даже не смотря на слушаемое характерное жужжание, такое можно услышать при движение каких ни будь механизмов. Я уверен, там люди, больно уж плавные у них движения

Я шёл в школу один, Брайс как обычно, задержится. В это время коридоры первого кольца почти пусты: все спешат, не поднимая глаз. У перехода к сектору второго кольца я невольно замедлил шаг. Здесь стены становились чуть темнее, а свет – менее ярким. У входа в школу виднелась арка сканера – прозрачная, с голубоватым свечением по краям.

Внезапно сбоку раздался резкий голос: – Я могу пройти?

Это была Лина Рейн. Она стояла в паре метров от меня, сжимая в руках планшет так, будто он мог защитить её от чего‑то. Её взгляд скользил по экрану, избегая моего.

Сердце ёкнуло. Я всегда замечал её – даже когда она делала вид, что меня не существует. Сегодня на ней была та самая серая кофта, что и вчера, но волосы были собраны в непривычный низкий хвост, и одна непослушная прядь падала на лоб. Я хотел сказать, что‑нибудь умное, но вышло только: – Я не мешаю.

Она лишь фыркнула и шагнула к сканеру. Тот вспыхнул, и на экране коммуникатора появилось сообщение: «Лина Рейн, 14 лет. Баланс: 87 баллов. Статус: ученик. Паёк: стандартный (уменьшен на 10 %). Фруктовая добавка: 2 дольки яблока». «Марк Клейн, 15 лет. Баланс: 124 балла. Статус: ученик. Паёк: стандартный (уменьшен на 10 %). Фруктовая добавка: 2 дольки груши».

Лина бросила на меня короткий, колючий взгляд. – Конечно, у тебя всё по высшему разряду, – пробормотала она едва слышно, но достаточно отчётливо.

– Это не «высший разряд», – возразил я. – Пайки у всех уменьшили.

– Во втором – на 20 %, – отрезала она. – А фруктов второй вообще не видит вторую неделю. А ты, видимо об этом и не знаешь.

Её слова повисли в воздухе. Я хотел объяснить, что замечал – замечал даже то, как она каждый день откладывает свою фруктовую добавку в карман, будто собираясь кому‑то передать. Но не успел.

В этот момент мимо нас прошла группа ребят из второго кольца. Один из них, веснушчатый мальчишка лет двенадцати, споткнулся и выронил свой паёк – серый брикет чего-то из анагтрона и две крошечные дольки яблока.

– Эй, аккуратнее! – крикнул кто‑то из старших мальчишек, стоящих у перехода. – А то штрафные баллы спишутся с тебя

Мальчишка испуганно кивнул и быстро поднял еду.

Лина, уже на несколько шагов впереди, обернулась на крик. Её лицо на мгновение смягчилось, и я заметил, как она машинально потянулась к карману – туда, где лежали её дольки яблока. Но тут же одёрнула руку и снова натянула маску безразличия.

– Знаешь, почему они так следят за нами? – бросила она через плечо, не глядя на меня. – Потому что мы – инвестиции. Ева вкладывает в детей ресурсы, а потом ждёт возврата в виде продуктивности.

Она не ждала ответа. Просто ускорила шаг и скрылась за поворотом, оставив меня стоять у входа.

– Интересно, – произнёс я вслух, – а если ребёнок из третьего кольца получит высокий балл, он сможет перейти во второе? Или даже в первое?

Но Лины уже не было рядом, чтобы ответить. Впереди виднелись двери школы, а у входа нас ждали другие ученики – из всех трёх колец, с одинаковыми серыми пайками и одинаковыми тревожными взглядами.

По дороге я поймал себя на мысли: она ведь не съела свои дольки. Кому она их передаст? И почему это так важно для меня?

У дверей школы толпились ученики – из двух колец. Кто‑то нервно поглядывал на коммуникатор, проверяя баланс перед уроками, кто‑то перешёптывался, передавая друг другу какие‑то свёртки Я заметил Брайса – он стоял в стороне, прислонившись к стене, и что‑то быстро печатал на планшете. Когда я подошёл, он резко захлопнул крышку.

– Опять твои схемы? – усмехнулся я. – Хуже, – Брайс огляделся по сторонам и понизил голос. – Медосмотр сегодня. Ева обновила протоколы.

Я невольно сглотнул. Медосмотры всегда были поводом для беспокойства – не только из‑за холодных рук диагностов и жужжащих сканеров, но и потому, что после них могли последовать санкции: снижение пайка, ограничение энергочасов или даже перевод в другое кольцо, если иммунитет «не соответствовал нормам».

– Говорят, теперь проверяют не только кровь, но и… – Брайс сделал паузу, – воспоминания.

– Что? – я не поверил своим ушам. – Как это – воспоминания? – Не буквально, конечно. Сканеры ищут паттерны стресса, аномалии в нейронных связях. Если найдёшь слишком много «опасных ассоциаций» – например, с третьим кольцом или подпольными схемами…

Он не договорил, но я понял. Мои мысли о Лине, о её дольках яблок, о том, куда она их передаёт – всё это могло стать уликой.

– Бред, – сказал я вслух, но голос прозвучал неуверенно.

Брайс только пожал плечами: – Ева учится. И если раньше она следила за телом, теперь хочет знать, что у нас в голове.

В этот момент двери школы распахнулись, и церберы начали выстраивать учеников в очереди по кольцам. Я машинально поискал глазами Лину – она стояла в ряду второго кольца, чуть в стороне. Её пальцы нервно теребили край кофты, а взгляд был устремлён куда‑то вдаль, будто она пыталась запомнить каждую деталь этого коридора, каждого человека вокруг.

«Она боится», – вдруг понял я. И от этого осознания внутри что‑то сжалось.

– Клейн! Рейн! – голос диагноста разрезал гул голосов. – Следуйте за мной.

Лина вздрогнула, но не подняла глаз. Мы молча пошли по длинному белому коридору, мимо дверей с мерцающими индикаторами. Стены здесь были гладкими, без единой царапины – как будто этот участок школы существовал отдельно от остального Эндера.

Диагност – женщина в сером халате с эмблемой Евы на груди – жестом указала на два кресла у сканера.

– Садитесь. Не двигайтесь. Дышите ровно.