Царская чаша. Книга 2

– И кому мы тебя такою страхолюдиной покажем? – с лёгкой насмешкой повторяла княжна Марья, усаживаясь рядом с ней и промокая кружевным платком её слезинки, которые быстро сохли в дружеском тепле. – Поглядят сваты на тебя да и убегут. А не убегут, так жениха напугают, докладывая, какая у него невеста краса писанная. Вот уж тогда ему впору рыдать будет! – она засмеялась своей же выдумке, и следом заулыбалась невольно княжна Варвара, и, не сдержавшись, наконец, тоже прыснула.

– Ну вот, другое дело! – принимая деловитый вид, княжна Марья поднялась, оправляя широкий подол богатого сарафана, и повлекла за руку подругу. Пора было примерять наряды, выбранные матушкой для завтрашних смотрин и прилежно разложенные и развешенные девушками в их рукодельной большой горнице, на самом лучшем свету. – Эй! – крикнула им княжна Марья. – Подайте отвар ячменный48, живо! Да васильковой воды, и надошнику! Будем, Варенька, красоту наводить.

К ним уже поднимались матушка с Анной Даниловной…

Сваты прибыли к назначенному часу. Снизу слышались громкие голоса дружных чинных взаимных приветствий, шаги по сеням в гридницу, и там уже – выделяющийся особо мерной звучностью голос свахи, рекущей присказками, как велит обычай. Наверное, говорила она что-то для всех смешное, потому что, под общий мужской смех, послышался шутливый перекрывающий всё ответ ей князя Василия: «На свашенькиных речах хоть садись да катайся!»

Едва дорогие гости пересекли порог, тут же наверху у княжны была отворена настежь дверь, и ключница, опытная в таких делах, на цыпочках ступая по лестнице, чутко слушала, что делается внизу, чтобы вовремя вывести невесту. Когда гости расселись и испили мёду, и отведали пирожка сладкого в степенном молчании, девушки княжны завели неспешную песню, в которой иносказаниями говорилось о красоте и уме невесты. Заслышав это, сваты должны были начать речь о ней.

Как полагалось от веку, они подозрительно переспрашивали, так ли хороша невеста, как поётся. На что, опять же обычаем, отгонять всякий сглаз, порчу и недобрые иные чары призванным, родители скромно промолчали, а сватья, посажённая мать, принялась стати её принижать, как бы заранее упреждая сватов об её недостатках, и винясь за то перед ними.

«Всем невеста наша хороша: ходит скорёхонько, только косолапит, да припадает на ногу; смотрит мило, да глазок один на кузню, а другой – на овин; без работы не сидит, да рука тяжеловата – что ни тронет, всё развалится. Что же скажете, сватушки?».

Наверху разнаряженная ключница заглянула, раскрасневшаяся и вне себя от волнения, в светлицу с громким шёпотом, чтоб готовились, вот-вот невесту потребуют. Княжна Варвара, сидевшая, застыв недвижимо, всё это время в первом уборе, вздрогнула, ахнула и умоляюще вскинула взор на неё, потом – на старательно завершающих песню девушек, и, наконец, на верную подругу свою. Княжна Марья приложила ладошку к сердцу, и сама едва не дрожала. Но долг подругу подбадривать помог ей перебороть оторопь свою. Выдохнув, она осенилась знамением, с воодушевлением помогая той подняться, и, с помощью девушек, поправляя на ней наряд и всё богатое убранство…

«Ну что ж, коли так! Много выбирать – женатым не бывать! – отчётливо и громко отвечал воевода Басманов. – Вы видели сокола, покажите ж нам сизую голубку!».

Поднявшись и обведя взором весь стол, княгиня встретилась глазами с Ариной Ивановной, легко кивнувшей ей с улыбкой, и обернувшись к сидевшей с краю нянюшке, велела ей пойти за Варей и привести к ним сюда. Сама отошла к поставцу, где готов был уже серебряный поднос с чашею, и стояли несколько чаш других, полных кувшинов и братина.

Сверху раздалась новая песня, все молча смотрели в проём двери. Песня медленно приближалась, спускаясь по ступеням вослед ведомой под руки невесте. Став на пороге, она осталась одна – провожатые отступили. Она стояла, с перекинутой на грудь косой, перевитой лентами, смиренно сложив белые руки с вышитым золотыми шелками платочком и опустив в пол глаза, занавешенная невесомым белым паволоком, сквозь который виделась она точно фарфоровая, не живая. Сердце билось у ней в самом горле, ещё миг, и она вздохнуть не сможет, ноги подкосятся, и она упадёт без памяти и сил… А они всё смотрели и смотрели на неё, и минута эта помнилась ей вечною пыткой отчаянной робостью перед ними всеми.

– Варенька, подойди, пройди к нам! – ласково поманив её рукой, позвала княгиня.

Помня наставления Анны Даниловны, она медленно судорожно перевела дыхание и шагнула, потом ещё, и, с немыслимым облегчением поняв, что не падает, медленно и плавно дошла до середины гридницы. Поклонилась всему столу поясным поклоном, коснувшись краем платочка в руке дубового пола, и также медленно и плавно распрямилась, по-прежнему не поднимая начернённых бархатных ресниц.

– Повернись, душенька, покажись, какова ты красавица! – попросила сваха. Княжна так же медленно и плавно, точно в танце, поднимая руки в пышных длинных рукавах, дважды поворотилась вкруг себя, вскружив трёхаршинный подол, и снова замерла перед ними. Она радовалась тому, что ей полагалось держать голову чуть склонённой, потому что кокошник с очельем и подвесками казался тяжёлым невыносимо… Как и бусы в несколько рядов, и атласный сарафан-однорядка, с его широкими, расшитыми сплошь самоцветами, жемчугом и битью каймами и жёсткими парчовыми вошвами49. Но груз этого всего одеяния до полу был и кстати также – ей было так легче устоять ровно на высоких каблуках башмачков черевчатых, узорно теснённых…

– Подойди сюда, доченька. Поднеси гостям дорогим доброго вина.

Повинуясь, она пошла на голос матери, и там, возле поставца, упоминая, как накануне вместе с нею и нянюшкой выучивалась сему искусству, сто по сто чаш наполнивши и сто поклонов с подносом отбивши, заложила платочек за вышитый наруч пышной сорочки, и подняла указанный кувшин. Мать кивала ей, подбадривая взволнованной улыбкой, и скоро руки её перестали дрожать, и полностью погрузившись в свои старания, она даже несколько успокоилась.

– Рука дороже подноса50! – негромко одобрительно пророкотал воевода Басманов, рассматривая её вблизи, тоже улыбаясь в густую волнистую полуседую бороду. Ему первому поднесла она с глубоким долгим поклоном полную чашу. Приняв чашу, он отпил, а княжна, снова поклонившись, направляемая свахой, отошла за другою чашей, для будущей свекрови. Арина Ивановна поблагодарила её приветливо, и ей понравился этот на удивление мягкий певучий голос, и очень захотелось посмотреть на неё, но этого пока что было нельзя сделать… Обнеся таким образом установленной очерёдностью отца, боярыню-сватью, двоих молодых сватов, княжна обратилась к матери с полупоклоном: – Матушка, присядь за стол, позволь тебе послужить…

Потом княжна опять воротилась на середину палаты, уловляя довольный шелест голосов. Княгиня сказала ей идти покуда к себе, но прийти снова через малое время. А пока что позвать прислугу – пусть несут кушания.

За порогом её сразу подхватили под руки, всячески уверяя, что ладно прошло дело, и помогая подниматься по ступеням, поддерживая длинный подол. А княжне думалось, не выдержать ей переодевания и нового испытания скорого… «Марьюшка! Дай водицы студёной быстрее…» – только и промолвила она, повалившись мягко на постель свою. Но её подняли, уговаривая крепиться и поторапливаться.

В этот раз было на ней поверх ферязи аксамитовой богато расшитое бобровое ожерелье-оплечье, на ногах – сапожки бархатные, а на голове – вышитая, бархатная тоже шапочка, бобром отороченная, а косу обвивала нить жемчуга. Паволок был тоньше первого, и, ниспадая сзади из-под пушистого околыша почти донизу, спереди прикрывал лицо её как бы незримо почти. Как не была княжна окована смущением и трепетом, а восхищение их не приметить не могла, и это, конечно, её вдохновило.

На сей раз к ней приближалась сама сваха, с намерением, взявши под руку, пройтись вкруг горницы и побеседовать кратко. И, хотя Анна Даниловна растолковала, про что вопросы могут быть и как отвечать следует, княжна всё равно очень испугалась…

Остальные все кушали и на них поглядывали. А княжна обмирала не так что понять и невпопад ответить, или промедлить слишком, или, наоборот, выпалить через чур спешно… Или, над словами раздумывая, задеть каблуком подол и споткнуться… Вот уж позорище будет!

Но милосердная сваха водила её неторопливо и спрашивала о всём самом простом: каковые кушанья умеет стряпать, какие узоры более прочих вышивать ей нравится, какую пору в году любит среди других и за что, как о подругах своих мыслит, а как – о молодых людях знакомых. Все ловушки подобных разговоров княжне были ведомы стараниями Анны Даниловны, и она отвечала степенно, скромно и разумно, выказывая сведущность и в домовом хозяйстве, и к художествам рукоделия понимание, и к чудной красе мира, Богом сотворённого, неравнодушие, и к приятельницам суждения только похвальные и снисходительные, а к молодцам – неведение, ведь добродетельной девице не пристало водиться ни с кем из них, кроме братьев родных, так и суждений об них быть у неё не может, а к родительскому мнению прислушивается. Ну, и по писаниям древним немного прошлись, и тут княжна обмерла не раз снова, едва не перепутавши всем известных мужей великих, отшельников и подвижников. В висках заколотилось и зашумело, она похолодела вся, а только что было удушливо-жарко. Но то ли она всё же не ошиблась ни разу, то ли сваха пожалеть её имела все намерения, но по прошествии некоторого времени та вернулась за стол, кивнув удовлетворённо княгине и князю. Её же снова отправили переодеваться, на сей раз – в последний.

– Ой, не могу, путается всё… Не чаю пережить день этот, Маша! – причитала несчастная княжна, покорно предоставляя себя ловким хлопотам девушек и подруги, украшающих и обряжающих её. – Нешто матушка то же терпела?

– Дай-ка личико обмахнём да подбелим ещё, и губы заново… набалсамим51! Всё порядком будет, не усомнись. Сама подумай, всё уж сговорено, так что это испытание твоё только из обычаев наших производится, не из прямой тебя проверки же! Даже ежели чего ты и не совсем ладно сможешь – не страшно это, они приехали с добрыми намерениями, взять тебя в семью хотят непременно (так и нянюшка сказывает, и Федосья Петровна!) и не станут тебя судить строго!

– Ой, Маша, когда б так и было!.. И всё одно, опозориться боязно, – и княжна молилась опять Заступнице. – Я-то сама ничегошеньки и не замечаю, и не вижу… Никого не разглядеть мне там… Боярыня Басманова не злою кажется, да только всё едино страшно мне! Отец у них суров дюже, сказывают…

– Уймись, Варя, свет мой, немножко нам потерпеть осталось, а ты у нас – умница, как есть! Ну, ступай, с Богом! – и княжна Марья накинула ей на плечи соболью шубу, сверху шелковую, персидского дивного узора «огурцами», сопровождая до рук няньки и ключницы. Прежний паволок заменили на плат узорный, поверх коего венец тонкий обручем одели, и с него уж на лицо опустилась нежная коротенькая занавесь…

В этот раз девушки завели песнь о том, какая невеста послушная дочь, и родителям – радость и утешение.

Позволив остальным полюбоваться невестой положенное время, воевода Басманов, пересевший от стола в отдельно стоящее кресло, поманил её рукою и просьбой подойти е нему. Княжна подошла, поклонилась, придержав длинные полы шубы пальцами в тонких блестящих кольцах, и ожидала его слов с низведённым взором.

– Порадовала ты нас, дочка, видом своим цветущим, нарядным, глазу приятным и душе, походкою лебяжьей да подношениями величавыми и обращением достойным. И свашеньке угодила ты, как видно, беседою. Я ж долго не удержу тебя, а испросить хочу вот чего. Как по-твоему, что главное в жене для мужа? Что прежде оценит он – красу, и младость здоровую, иль добронравие, и домовитость жены, что всякому видны и в дому её, и на миру? – воевода смотрел пристально, от пронзающего пристального взора его хотелось спрятаться, от рокочущего требовательного голоса пробирала дрожь, даже когда он, как сейчас, сдерживал его мягкостью и вниманием. Княжна смутилась было очень, ощутивши себя уже виноватой как бы, слабой, совсем глупой и ни в чём не разумеющей, и земля поплыла тихонько под нею…

– Дочка, не страшись, – видя и понимая переживание её, воевода улыбнулся глазами, чуть подавшись вперёд и заглядывая в её опущенное в смятении и растерянности лицо, мановением руки приглашая её говорить, – а поведай, в чём видишь ты главный долг жены перед мужем?

– Господин Алексей Данилович, я… – пролепетала она, стискивая в руках платок, и кашлянула невольно, и тут обругала себя за то, что, оробев перед будущим свёкром, самое простое из всего забыть умудрилась! От радости она не сдержалась и вскинула на него глаза, всего на мгновение, и затем молвила отчётливо: – Краса, и младость, и добронравие, и домовитость жены, что видны всякому – любому мужу должно быть приятным. Но превыше всего то, чего есть в ней внутри – верное сердце. Верность и благочестие – вот главное для мужа в его жене… Не спроста же говорится: «Не тот счастлив, у кого лари добра, а тот, у кого жена верна». О такой жене славная молва, и через то – мужу такой жены честь, и добро, и счастье между всеми сотоварищами и людским миром.

– Ай, славно! Славно как, верное слово! Выпьем же по чаше! За здравие хозяев дорогих, за здравие княжны Варвары Васильевны! За здравие дорогих сватов! – загомонил весь стол, и, обойдя его, княгиня, гордая дочерью, подошла и, взяв её ласково за плечи, с благословением отпустила.

Смотрины завершились поклоном княжны собранию и выходом её из горницы.

«А иному будь жена хоть коза, лишь бы золоты рога!» – веселила всех захмелевшая сваха, и дружный смех отвечал ей.

Внизу пировали до вечера, а уже завтра, не отлагая дела, решили собраться на сговор.

Княжна и сама была собою довольна, но в непомерной усталости от перенесённого первым делом расплакалась, повиснув на шее подруги, и размазавши по щекам все румяна и белила.

На другой день собрались у Сицких все давешние, да ещё брат старший Юрий приехал с женою. Её отправил сразу наверх, к княжне, а сам знакомился с Басмановыми и сватами-Плещеевыми. Ему надлежало быть нынче за свидетеля от семейства, как дойдёт до скрепления рядной росписи52.

Покуда заседали порядком, покуда решали, когда быть венчанию, кому какой чин свадебный определить, кого позвать и чего сколько для пира свадебного припасать, пробежало полдня. Мороки было много, особо с тем, когда венчаться. До Рождественского поста всего-навсего месяц оставался, как-то сомнительно было успеть управиться, да и некоторые из почётных гостей, коих не пригласить было невозможно, находились по назначениям служебным, и, дабы отпущенными быть в Москву на свадебную неделю, должны были упредить в том государя очень загодя, чтоб на время их отсутствия, с дорогою в оба конца считая, была им назначена на местах замена… Взвешивали и так, и этак, и всё же решили не поспешать с таким важным делом. Сошлись на зимнем мясоеде53, да чтоб не в самую февральскую стужу пришлось, учредили пока что обождать неделю после Крещения, и в первую же субботу – честным пирком да за свадебку. Передохнув и освежась мёдом с закусками, подступили к приданому и кладке.

После зачитывания долгого списка добра и рухляди54 была значительная приписка о даваемых за княжной Варварой сельце Богоявленском да трёх деревнях тамошних с Тогуновского краю Переславской губернии, в придачу с собою холопов дворовых троих и девок теремных рукодельных двух. То было щедро весьма, и Анна Романовна с Юрием было засомневались накануне, надо ли земли отдавать так много, когда у них сынов четверо ещё. Но князь Василий передал им в успокоение уговор свой с Басмановым, что семейство их ничего при том в доходах не потеряет – по последним сведениям, из казанской ссылки вернутся не все их ярославские соседи, и воеводе Басманову уже сейчас известно доподлинно, что останется по некоторым из князей уже к лету беззадщина55, и при умелом подходе можно будет распорядиться ею в свою пользу, с государева дозволения, разумеется. Кроме того, даёт Басманов за сыном кладкой свою Елизаровскую вотчину в полное того владение, как только семнадцать ему исполнится весною, и сулит помочь устроить сбыт лесных товаров, коими богаты переславские имения Сицких, через государев торговый путь. Княгиня Анна, почитающая более журавля в небе синицу в руках, только качала головой. Но князь Василий, вполне будущности доверяясь, снова брался урезонить и её, и прочих родичей примерами тех же Пронских, и Телятевских, и Трубецких, и даже Тёмкиных-Ростовских, что, под великим князем Владимиром числясь, государевой дружбою, как и службою, не пренебрегают, и, в земщине оставшись, различий меж собою и государевой опричниной тем не чинят. Посетовал только на переменчивость судьбы, глянув на образа и осеняясь знаменьем, и гадая про себя, которым из опальных соседей не повезёт больше прочих – Ушатовым, Засекиным, Троекуровым, Алёшкиным, Шаховским56 ли… Кто знает, каким мерилом государь теперь отмерит вину каждого, и которые разделят участь Хилковых и Шереметевых, покрошенных, считай, в корень, за былую супротивность, а больше – супротивникам главным царским потакание…

Наконец, и это было улажено. Настало время рукобития. Торжественно поднявшись напротив друг друга, оба отца предоставили жёнам обернуть каждому десницу загодя приготовленными вышитыми платками, и с размаху ударили по рукам. После с крепким рукопожатием и пожеланием от воеводы, чтоб «наш сын был между нами общим сыном и помощником, а дочь ваша была бы общей дочерью и нашей послушной слугою», договор свадебный скрепили. Отец Феофан, тут же присутствующий, всему делу был необходимым свидетелем и к росписи своей рукой приложился. И уж на закате сели пировать, позвав к столу невестку Катю и брата Васю, как уже большого. Младшие Сицкие бесновались, отбиваясь от няньки и силясь подглядеть всё снаружи в окна.

Княжне на этом застолье появляться не полагалось, чему она была рада несказанно, и откушала у себя в светлице. Прислуживала ей Татьяна. Уйдя с подносом, снести в кухню посуду да чаю с пряничками боярышне приготовить, она обещала выспросить там чего-нибудь о сговоре. Дворовые ведь завсегда многое слышат и видят про господ… Вернулась бегом, без чаю и жутко всполошенная. Вести, что вместе с княжною в дом Басмановых отдают кой-кого из дворовых, вмиг облетела всех. Гадали теперь, кого ж именно. Само собой, бессемейных, рассудили они, особливо это девок касалось, и одну уж точно назначили – её, Татьяну, поскольку сирота была с недавних пор, и в отчем дому её ничто не держало как бы. Приданного у ней нету особого, кроме того, что княгиня от щедроты душевной пожалует, да и за дочерью приглядеть будет всё ж кому на новом поселении. В товарки ей, и на том сходились все, будет Нюша, не иначе, ведь у батюшки её ещё девок по хозяйству четверо, да невесток две, и без сожаления особого по согласию общему старшую он отпустит от себя, глядишь, там, на селе, скорее и замужем окажется, чем в городском боярском тереме всеми днями сидючи за работой. Татьяну же волновало, правда ль то, точно ли ей с княжной ехать.

– Танюшка… – выслушав новости, проговорила княжна, веля ей рядом присесть, – ты из дому не хочешь, что ли?

– Да что ты, голубушка, что ты, Варвара Васильевна! Напротив, боюсь, что напутали они там, и не обо мне речь, а мне бы с тобою хотелось…

Облегчённо всплеснув руками, княжна и сама возрадовалась, и обещала точнёхонько про то нынче же у княгини выспросить. Такое известие показалось ей самым пресветлым за последнее время, она даже разулыбалась, уже воображая, насколько с наперсницей такой жить в чужой семье легче и приятнее, конечно. Может, поэтому ей кое-как удалось заснуть к полуночи…

Так многое княжне под конец службы упомнилось, будто целую вторую жизнь она проживала после сватовства. А сегодня в купальне натирали её мягким овсяным тестом, замешанным на липовом цвету, мыли волосы хлебным мякишем, полоскали в семи водах, с приговорами, обливали настоем берёзовым, да мятным, да, напоследок, медово-ладанным. От сглазу в доме всём кропили пороги и личины оконные хвойным веником и крестили свечами, на Троицу из церкви взятыми. На ступенях же, и вкруг её горницы сыпали помалу маковыми зёрнами, чтоб и тут нечисть не смела сунуться.

– Не знаю! И так и так загляденье…

– Да нет же, ты лучше глянь! – в полном изнеможении княжна Варвара снова взяла с подноса серёжку-голубец с коралловыми камнями, в серебро оправленными, и приложила к ушку, а на другом висела, вздрагивая от сердцебиения, жемчужная двойчатка.

В двери заглянула княгиня, пригрозивши враз обрядить её по своему слову, а их всех выгнать вон, ежели этак будут мешкаться – батюшка Феофан тут уже, стол накрывают вовсю, Никита Романыч с Юрием поехали Анну Даниловну встречать, а у них невеста доселе в одной рубахе и не причёсана!!! И правда сказать, нескорое это было дело – длинные локоны Варвары Васильевны расчёсывать, да в сорок прядей пышну косу с жемчужными понизями вить.

В Кремле этот большой воскресный день проистекал в пышном праздничном торжестве многолюдного сборища, как всегда.

После собора, почти два часа проведя в беседах благочестивых с приглашёнными патриархами и почтенными святыми старцами, поздравивши их ещё раз и оставив располагаться на митрополичьем подворье, государь отправился к царице, где по случаю Рождества Богородицы собирала она званый обед, и было уже за столами множество боярынь, княгинь и их знатных родственниц. Были и оба царевича со своими свитами, и брат царицы с женою. Князь Сицкий тоже приглашён был, и как один из наставников царевича Ивана, и как отец, дочери которого сегодня предстояло обручение, и от царицы он должен был получить некий подарок к этому событию.

Царица Мария, оживлённая более обычного, хотя и не так, как на охоте, вид имела милостивый, много улыбалась и мужу, и гостям, и даже, как Федьке почудилось, ему. Ничего доброго от этой к себе перемены Федька, понятно, не ждал. Приписывал её настрой прибытию ко двору, вместе с гонцами от князя Темрюка Айдаровича, певцов и игрецов с отчизны царицы, принесших с привычными ей с детства звуками печальных протяжных песен и ярких горячих плясок будто бы сладкий привет.

И сегодня царица приглашала государя разделить с ней удовольствие досуга и, оставшись наедине, выслушать намеренно для него сочинённое и разученное лучшими музыкантами Кабарды сказание об святом князе Искандере Невском… С огромным любопытством государь соизволил согласиться. Тогда царица Мария, просияв подобно звёздной молнии в синих вечерних небесах, испросила дозволения самой взять в руки маленький апэ-пшынэ57и присоединиться к музыкантам, чтобы задавать им лад, и порадовать его своим искусством. С улыбкой государь одобрил и эту её просьбу. А пока захотел послушать, каковы её новые подручные мастера веселья. Царица громко хлопнула в ладоши, приказывая их позвать, а государь пожелал себе вина, и тем повелел всем присутствующим тоже веселиться и угощаться хмельным.

– О Воине-богатыре нам спойте! – взмахнув крылом рукава бордовой ферязи шелковой, серебром-гранатом дивно изукрашенной, велела царица голосом властным и звучным.

Песнь о Великом воине, некогда, в века незапамятные, сокрушавшем сонмы врагов и горы воздвигающем, оплакивающем гибель друзей, и свои сомнения в одиночестве, восхваляющем красу возлюбленной, и безудержно празднующем победы, предпочитающем всегда муки и смерть бесчестью и предательству своей правды, зазвучала на малознакомом языке предков горских князей. Но и без слов, кажется, была внятна всякой чуткой, бесстрашной, огненной душе, в коей в самом деле жив воин.

– А ведь не плоше будут наших скомарей, а, Федя? Есть в том игрании и пении и плясании, повествующих нам о потехе, о мирском, и о святом, о подвигах и славе, лекарство от кручины! – молвил Иоанн склонившемуся к нему с чашею Федьке, и накрыл своею ладонью белую руку сидевшей рядом царицы.

Федька прислуживал ему, всё подмечая. И этот государев восторг, всколыхнутые огненные вихри были видны ему тоже…

Все эти басмеи и свирели, балабаны, зурны, пшынэ-дыкуакуэ и шичепшины, харе и апэ-пшынэ, схожие видом с бубнами и рожками, барабанами и домрами, с гуслями и дудками, смыками и скрыпицами, и звуки издавали им подобные, а всё ж являли союзно с голосом певца картину отличную от той, что привычна была собранию. И от бесшабашного лихого скоморошьего пляса, и от хороводного беззаботного веселья, от неторопливого торжественного хора какого-нибудь шествия, и от плакальных нежных песен. Не было это и ненавистным всякой русской душе горланным хриплым воем и гнусавым крикливым треньканьем, порой сопровожадющими стойбища степняков… И струнный перелив начинался тонким ручьём, сплетаясь с вступающим издалека как бы дробным стуком копыт, вызывал затем и звон скрещенных сабель, и страстную мольбу небесам об удаче, и в полную силу виделся гром битвы, эхом вторили ему с невиданной быстротой вскрикивающие струны и протяжные возгласы им в строй… А барабаны и дудки в руках музыкантов, сурово сосредоточенных, как и певец, умолкающий время от времени, сливались уж в один непрерывный грохот… Неистовая и неудержимая сила этого наигрыша, этого вольного сильного напева пугала робеющих гостей чужестью и напором, мнившимся чуть не диавольским, и они сидели, замеревши, в послушном молчании. А государь, подавшись вперёд, свои зрелища в том наблюдал, трепеща ноздрями, горящим взором пронзая музыкантов и устремляясь в беспредельную даль, забывшись в сердечном остром веселье. Царица Мария, сжимая рукояти на поручнях кресла, казалось, удерживалась, чтоб не встать сейчас же и не ринуться перед ним в танец. Право сказать, положа руку на сердце, Федька и сам в смятении находился, до того несносно было стоять недвижно, никак не дозволяя себе выказать обуревающий телесный голод… Точно разгорячённый жеребец на жестокой привязи, стреноженный, он рычал внутренне, и грудь его размеренно тяжело вздымалась, а рука стискивала крыж отсутствующей сабли. И вот, достигнув всевозможного громкого слияния, выдержав самый протяжный напевный крик, и голос и игра оборвались. Тишь оглушающая повисла. Федьке показалось, что он слишком слышно дышит.