Проект «ХРОНО». За гранью реальности

Глава 11. Отец

Спать легли действительно засветло. Лопатин на своей постели в зале, а Кудашев, спросив разрешения, – в комнате дочери. Оба в первый раз за три дня нормально поевшие, да и выпившие, уснули быстро. Проспали эту ночь более-менее спокойно.

Василий встал рано, не завтракал, только хлебнул воды и прихватил краюху хлеба. Высоко в синем небе слабый ветерок гнал редкие белые облачка. Погода стояла солнечная и теплая, хотя приятное тепло грозилось обернуться после полудня обычной уже жарой. Но не оставляла надежда, что наконец, после грозы и ливня, напитавшего землю, погода войдет в обычное русло. За эти дни на пасеке, да и по хозяйству дел скопилось много. Пчелы вовсю роились, начался медосбор, зацвел в округе и на опушке леса кипрей и иван-чай. Который раз корил себя Лопатин за распиздяйство и потраченное в пустую, по пьянке, время.

Кудашев встал немногим позднее, здоровье шло на поправку. Боль в груди осталась, но по-прежнему пряталась в глубине. Временами вовсе не давала о себе знать, а временами – вырывалась стоном через стиснутые зубы. Слабость еще осталась, но Кудашев с ней боролся. Полчаса медитации, потом легкая разминка во дворе. Вчера еще заприметил Юрий во дворе у овина турник, видимо, еще Лопатиным младшим в молодые годы сделанный. Подошел, подтянулся пару раз. В глазах потемнело и скрутило все естество болью. Понял, еще рано. Прошел к пасеке, посмотрел, как Лопатин, снимает с дерева на опушке леса длинным шестом с закрепленной рамкой и темной сушью привитый рой. Видно было, что в деле этом Андреич мастак, а смотреть, как работает профессионал, всегда приятно. Осторожно перенеся шест с роем к улью, Василий, медленно опустил рамку внутрь. Обернулся, увидел стоящего у плетня обершарфюрера. Медленно подошел, разглядев на боку и груди огромный синяк, покачал головой и хмуро поздоровался.

– Здорово у вас, Василий Андреевич получается. Помощь не нужна случаем? – спросил Кудашев.

– А чем ты мне поможешь-то, мил человек, тут привычка и сноровка нужна. К тому же сейчас, пока рои из ульев выходят, пчелам рядом чужой человек не нужен. Они хоть и не должны сейчас жалить, с медом летают, но смотри.

– Оно так, конечно, ваша правда.

– Шел бы ты, князь, чайку скипятил, я через пол часика приду, позавтракаем.

Кудашев вернулся в дом, налил воды в большой чайник и поставил на примус. Сходил в комнату и вновь взял «Хождение по мукам», уселся было у раскрытого окна – читать. Но не удалось. Опять повеяло холодом, заклубился туманом и появился Лопатин младший. Заметный перепад температуры, как знал Юрий, следствие взаимодействия двух видов материи. То было самым явным признаком нахождения рядом неупокоенного.

– Я смотрю, понравилась тебе книга эта, – просто и буднично сказал призрак, – я признаться, так и не осилил ее в свое время, это Маша у нас читатель-то главный. Любила тоже ее, а я все больше с техникой возился.

– Да, знаешь, понравилась, этот первый том, о той России, которую я не застал, но которую так любит мой отец, он много рассказывал мне. Хотя он сам, только в детстве все это видел. Потом война. Мировая, Гражданская, эмиграция. Автор не известный у нас, но пишет толково.

– Да, об отце, – встрепенулся Николай, – ну что, сможешь?

Еще вчера, дух младшего Лопатина, попросил показать его отцу, полагая, что раз может его видеть Кудашев, сможет, с его помощью и Лопатин старший.

Но Юрий, опасался, что для разменявшего шестой десяток мужчины, который и так за последние пару дней узнал столько, что некоторым маститым профессорам и за всю жизнь не узнать, это может быть слишком сильным ударом.

– Теоретически, Коля, зная теорию и практику медиумов, это возможно, но ты представляешь, каким это будет ударом для отца, – Кудашев отложил на стол книгу и потер задумчиво лоб. – А если сердце у него прихватит? Три года прошло с твоей гибели, человек в душе уже отчасти смирился с потерей, и вдруг он узнает, что ты все это время находился рядом.

– Я батю знаю, – не унимался неупокоенный, – выдюжит, ему наоборот легче будет, да и мне тоже, к тому же насчет тебя с ним потолкую.

– Ну я думаю, не сдаст он меня в НКВД, хотя… – все еще сомневался Юрий.

– Да нет уже у нас давно никакого НКВД, они теперь называется – Комитет Государственной Безопасности, сокращенно КГБ. – пояснил Николай.

– Да хрен редьки не слаще, – сказал Кудашев невесело. Он отлично понимал, что ему, застрявшему тут без документов, денег и вообще каких-либо дальнейших перспектив и планов, с советскими спецслужбами знакомиться было незачем. А как раз местному жителю, не сдавшему чужака кому следует, этот поступок мог сильно, если не смертельно осложнить жизнь.

– Возможно, ты, Николай, прав. Но я сразу предупредить должен, я теоретически представляю, как все должно быть. Но в реальности такими делами никогда не занимался. Свои способности новые, я толком не знаю еще, но – готов попробовать. Отец с минуты на минуту вернуться должен. Позавтракаем и попробую.

Поздний завтрак, во время которого доели вчерашние вареные яйца и картошку, прошел в тягостной атмосфере. Кудашев не знал, как подойти к тому, о чем просил Николай, а Лопатин не знал, как быть дальше со всем происшедшим. Но все разрешилось на удивление просто.

– Ты вчера про сына моего говорил, – не поднимая глаз, смотря себе в тарелку начал Андреич, – отколь ты знаешь все это? Я тебе не мог рассказать, а откуда тебе было узнать, ума не приложу.

Ну по крайней мере я не «немец» и не «фашист», уже хорошо, подумалось Юрию, и он как в омут с головой, выдал:

– От него самого и узнал! – и не отрываясь, пристально посмотрел в глаза хозяину дома.

Лопатин поднял голову, глаза его стал заволакивать гнев:

– Ты над чем шутить вздумал? Над бедой моей и горем? Да кто ты такой, мать твою.

– Погоди, Василий Андреевич, выслушай меня. – перебил его Кудашев. И было что-то такое в голосе его, что Василий сразу вспомнил деда Архипа с его «случиться должно, что-то страшное, великое и очень серьезное». И, глянув в глаза сидящего перед ним парня, увидел в них что-то, от чего присмирел и замолчал.

– Каждому, кто рожден, на роду написано умереть, – продолжил медленно, мучительно подбирая слова обершарфюрер, – умирали и уходили в иной мир наши предки, умрем мы с тобой, и потомки тоже рано или поздно умрут. Но смерть, Василий Андреевич, это еще не конец. Далеко не конец. Жизнь у всех разная, и воздаяние за эту жизнь тоже разное.

Юрий потер ладонью лоб, собираясь с мыслями, он и не предполагал, что объяснить кратко суть мироздания, будет так сложно.

– А ведь и смерть бывает разная. И жалкий раб умирает, и герой тоже умирает. Вся суть в том, как они умирают. Мы арии, да. Да, не удивляйся, мы русские и немцы имеем одни корни. В своей вере, той, исконной, еще до иудейского Христа, чтили геройскую смерть. Если воин умирал в доблестном бою, не выпуская оружия из рук, и если валькирии признавали его достойным, то он становился Эйнхерием, и пройдя через Биврест – радужный мост, под которым несет воды бурный поток Тунд, вступал в Вальхаллу. Это небесный чертог в Асгарде для павших в бою, рай для доблестных воинов. Бог Один всегда сам встречал героев, будучи одетым в золотой шлем и вооруженным магическим копьем, всегда попадавшим в цель. У нас, руссов, место это называлось Ирий. Путь в него ведет через реку Смородину по Калинову мосту, пройти по которому помогает мужественным и честным людям, друг – черная собака.

Ошарашенный словами своего странного гостя, Василий сидел остолбенело, выпучив глаза и приоткрыв рот. В голове все перемешалось. Вальхалла, Ирий, эйнхерии, Смородина, Биврест, собака.

– Что за хуйню ты несешь… – шептал он сдавленно.

– Понимаю, что для тебя, человека, выросшего в Совдепии, да и вообще в ХХ веке, это звучит, как сказка или бред. Но вера предков справедлива, и у нас руссов, и у немцев она по сути одинакова. Этот мост у германцев – радуга, у славян – Млечный путь на ночном небе, даже у ариев в Иране есть такой мост, он зовется Чинват… Кудашев, поднялся из-за стола, оперся на столешницу и навис над Лопатиным.

– Твой сын, Николай, умер смертью героя. Он, не задумываясь, пожертвовал молодой жизнью своей ради товарищей. Умереть с оружием в руках, выражение образное, он же как раз умер с оружием в руках и достоин стать эйнхерием. Юрий пододвинул стул и сел рядом с Василием, накрыв его лежащую на столе руку своей ладонью.

– Но так получилось, что путь по Калинову мосту в Ирий – Вальхаллу, ему закрыт. Ты можешь не понять, да и скорее всего не понимаешь, но сила ритуалов огромна. Если бы его похоронили по христианскому обряду, не видать ему Ирия, но он вознесся в пламени как истинный воин-арий. Но что-то пошло не так. И ни одна из двенадцати валькирий не смогла его забрать. Он остался между мирами. Не принадлежа уже этому миру, герой, которому не место в Нави или владении Хель, но и Воротами мертвых – Вальгринд пойти не могущий. Он сейчас здесь, рядом с нами.

Ошалевший Лопатин молчал. Человек он был мирской и прагматичный до мозга костей. В советском детстве, военном отрочестве и послевоенной юности далекий и от христианства и тем более от всякой эзотерики, он просто не мог вместить в свой разум все услышанное. За последние дни устоявшееся мировоззрение его дало трещину, но верить в параллельные миры было много проще чем в Асгард с Ирием.

«А князек-то фашистский, вижу, не только грудью приложился при аварии, а и голову ушиб», – пришла ему наиболее правдоподобная мысль. И хотя вслух он ничего не сказал. Однако с лица его Кудашев все прочитал, как с листа бумаги.

Он грустно улыбнулся:

– Не веришь. Я и не ждал от тебя другого. Но сейчас я попробую тебе показать то, что обычно человек видеть не может. Попробую, потому что никогда раньше этого не делал, только слышал от людей.

Василий опасливо покосился на пилота, отодвигаясь на стуле подальше.

– Я не могу тебя, Василий Андреевич, принудить к этому. Что бы я дальше не сказал, будет бесполезно, ты не поверишь мне, пока своими глазами не увидишь. И то, глазам тоже не все верят. Пойми, это не только моя просьба, но и его.

Кудашев старался, чтобы его голос звучал как можно более убедительно.

От слова «его» Лопатина вдруг прошиб холодный пот, странный в это теплое летнее утро.

– Я сейчас возьму твои ладони в свои и буду держать их, а ты постарайся освободить голову от всех мыслей, а особенно от страха. – с этими словами Юрий придвинулся к Андреичу и протянул к нему руки с раскрытыми ладонями. Несколько секунд тот недоумевающе переводил взгляд с лица Кудашева на его руки, а потом медленно и нерешительно, как будто против воли, протянул свои заскорузлые крестьянские руки к его ладоням.

Прикосновение обожгло Василия, но тут же почувствовал, что руки его гостя, наоборот, холодны как лед. Легко сказать: освободи голову от мыслей. Некоторое время ничего не происходило, только холодная эта хватка становилась все сильнее. Глаза Кудашева вдруг стали закатываться и зрачки почти скрылись, а тикающие на стене старые ходики, мерно отбивавшие свой обычный такт, неожиданно остановились. Тишина стала пронзительно звенящей. На Лопатина пахнуло стылым холодом, будто спустился он во дворе в ледник. За спиной «фашиста» стал сгущаться туман. Он, уплотняясь, все явственнее принимал образ человеческой фигуры.

Отросшие сверх меры, сильно поседевшие волосы Василия зашевелились на голове от ужаса, и он дернулся, пытаясь вырвать руки, но Кудашев держал крепко. Во рту пересохло, а сердце, то готово было остановиться, то стучало как ненормальное. Туманная фигура приблизилась, и он увидел, это – мужчина, а через мгновение будто навели резкость в бинокле. Перед ним стоял его погибший три года назад сын Коля в синей морской форме, из-под которой выглядывала тельняшка. Лицо было бледным, строгим, а глаза… глаза были глазами столетнего старца. Была в них строгая мудрость, усталость и невыразимая глубина.

– Здравствуй, отец! – сказал сын, и голос этот, почти забытый уже, вдруг разорвался в голове Лопатина бомбой, губы задрожали, и из глаз хлынули слезы. Он понял, что видит призрака. Опять попытался вырвать свои ладони, но вновь без всякого успеха.

– Я так давно хотел с тобой поговорить, папа! Очень было тяжело видеть вас всех и не иметь возможности дать о себе знать. Прости меня, папа. За все прости! Я знаю, что вы пережили. Что мать так и не смогла перенести моей смерти. Но так было нужно, отец, и, если бы можно вернуть все вспять, поверь, я поступил бы так же. – голос сына как будто шел изнутри его, Василия, головы, и одновременно окружал со всех сторон. Весь мир вокруг просто перестал существовать. Лопатин не знал: день сейчас или ночь, какое время года и где он находится. Все остановилось, он будто выпал из своей реальности и оказался в месте, где нет ничего, ни времени, ни места. Возможно, прошли часы, а, может, мгновения, но роли это уже не играло. Только он и его сын в новой ипостаси.

– С-с-сынок… – шептал Андреич, и по щекам текли слезы – как же ты так.

– Что теперь говорить, бать, что случилось, того не изменить, не сделай я того, что сделал, погибли бы все, и я тоже, а так… Ребята целы остались, не плачь, ты уже отплакал свое, – призрак переместился ближе к отцу.

– Понимаю, как вам тяжело было, когда мама заболела и умирала, я рядом был, а сделать ничего не мог. Только, когда она уже на пороге была, увиделись мы с ней, держал за руку до последнего вздоха, и проводил потом.

Лопатин, не особо поняв, как это «на пороге», вдруг очень отчетливо вспомнил, как Вера страшно мучилась умирая, а он сидел рядом полный ненависти к себе за то, что не может не то, чтобы помочь, но даже ослабить малую толику ее мук, взяв их себе. И как потом, ее лицо, уже принявшее восковую бледность близкой смерти, вдруг разгладилось, а искусанных губ коснулась улыбка. И она, шепча: «Коленька…», протянула руку куда-то в угол, и, положив руку на одеяло, словно держа кого-то, отошла, шепча не слышное ему, но тихо, без стонов, улыбаясь…

– Понимаю, у тебя сейчас весь привычный мир рухнул, ты узнал то, о чем и помыслить не мог. Отец, уж поверь, это только малая часть того, что есть на самом деле, – звучало в голове Василия, а он не мог выговорить ничего только всхлипывал.

– Так вот вышло, что остался я промеж миров, и ничего поделать не могу. Может, ты, зная, что я рядом, умеришь в себе эту боль, а то до добра она тебя не доведет. Да ты и сам понимаешь, что, то, как ты живешь, не дело это… Ты бы послушал, что тебе дед Архип говорил… про Наташу.

– А ты откуда, – лишь и смог выдавить изумленный Лопатин.

Неупокоенный улыбнулся той простой и доброй улыбкой, которая сразу так понравилась Кудашеву.

– Знаю, папа, я теперь много и могу, – и тут же его губы скривила жесткая складка, – но, наверное, еще больше, чего уже не могу.

– Сейчас не о мне речь, папа. А вот об этом вот парне, который тебе почти на голову свалился. Ты уж мне поверь, он теперь в твоей жизни много значить будет. Если бы я был жив, то счел за счастье назвать его другом. Он особенный, таких людей в мире единицы остались. Вырождается человечество. Мне иной раз страшно, хоть я уже над всем этим вознесся, над страхом, болью, над страданиями. Не за себя страшно, за вас, оставшихся, за всех.

Лопатин младший кивнул в сторону Кудашева, который бледный сжимал руками ладони Василия и явно ничего не видел, и не слышал из происходящего, находясь в трансе.

– Он сейчас самый одинокий человек на планете. Потому что ему тут все чужое. Не то что родных и близких нет, он вообще – чужой чужак. Ему еще предстоит узнать, что тут и как. А без твоей помощи ему не выжить.

– А и кто его звал сюда? – встрепенулся Лопатин, – что ему у себя не сиделось, он же фашистам служит, немцам, эсэсовец он… А если за ним сюда еще прилетят, война опять, да?

– Эх батя, батя, ошибаешься ты, я даже не могу тебе описать, как ошибаешься. Слов таких нет, надо знать, и знание это, не книжное. Прошу мне поверить… Смерть всех уравнивает и немцев, и русских, и иных. Если жил с честью, и умер с честью, всех она мирит и всех в чертог Вышний примут. Вот ты помнишь, как партизанил, ты мне многого не рассказал при жизни, да я уже после узнал все… И кто по-твоему герои, те ублюдки которые в Чернево раненых немцев убили? Или староста Прокопыч, который с крестом и молитвой пытался их остановить? И так во всем… а помнишь, как немецкая девушка с белокурыми волосами ниже плеч, тебя по голове гладила, потому что ты на ее брата очень похож? Она заслужила то, что с ней сделали? А война… она война всегда была, и будет всегда. Организовывают войны не те, кто потом стрелу или пулю в горло ловит, не те, которых мечами рубят или кто в танках горит.

Василий молчал смущенный таким напором, да и, признаться, спорить не решался. Особо поразило его, что сын откуда-то узнал про то, что случилось с партизанами в декабре сорок третьего года. Именно правду, а не официальную выхолощенную версию. И особенно то, что кроме него, Василия, никто знать не мог.

Николай, горько усмехнулся и кивнул головой:

– Да, отец, теперь мне ведомо многое, да и есть от кого узнать то, что ты не знаешь. Рядом с сыном закружилось вихрем еще одно туманное облачко, которое мгновение спустя превратилось в человеческую фигуру, но уже в женскую. А еще мгновение, и узнал Василий, ту белокурую девушку – ангела с ямочками на щеках, в двубортной шинели. Девушка доверчиво прижалась к сыну, обхватила его левую руку, голову положила ему на плечо. А ведь все годы, прошедшие с войны, снилась она ему. И вот – стоит рядом и смотрит в глаза с немым укором.

Из глаз Лопатина старшего опять хлынули слезы, он тихо заскулил.

Глава 12. Между небом и землей

Никогда еще Юрий Кудашев не чувствовал такой усталости и опустошенности, как в тот момент, когда его руки, сжимавшие ладони Лопатина, разжались. Он плохо помнил, что происходило, когда через него, сила потустороннего мира стала взаимодействовать с миром живых. Глаза застилала багровая пелена, он чувствовал, как из носа течет что-то теплое. Поднес и дотронулся рукой, взглянул, ладонь была в крови. Обершарфюрер встал, опершись руками в стол. Как разрывы бомб на скобленые доски упали три крупные капли крови и разбились в багровые пятна. Даже не глянув на Лопатина, Кудашев пошатываясь побрел к двери из дома. На крыльце он чуть не упал, судорожно ухватившись за перила. Жаркое послеобеденное солнце слепило глаза до боли, хотелось упасть где-то в тени и уснуть. Страшная слабость. С трудом, опираясь о стену конюшни, вяло перебирая руками и еле переставляя ноги, Юрий дошел до навеса, под которым стояла телега. На плотно утрамбованном земляном полу было рассыпано сено. Медленно он сполз по стене и ничком упал на душистое, не высохшее еще в полной мере сено, перевернулся на спину, запрокинул голову и закрыл глаза.

Кто бы мог подумать, что это будет так тяжело. Кудашев вспомнил леденящий холод и дрожь, не зря боги разделили миры, ой не зря, подумал он. Но получилось! У него получилось, и теперь Юрий знал, что дальше, в следующий раз, будет уже легче. Остро чувствовалась нехватка знаний. Он попытался расслабиться, восстановить дыхание, постарался сконцентрироваться на ощущениях, внутренних образах и эмоциях. В орденском замке учили восстанавливаться с помощью медитации, и он вполне освоил эти практики, но сил на привычную для медитации позу не было. Едва дыхание стало ровным, Кудашев отключился в забытье.

Лопатин пережил не меньший, если не больший стресс. С той только разницей, что физически весь негатив впитал, видимо, его гость, а на его долю достались недюжинные психические переживания. Он чувствовал, как голова готова была взорваться от переполнявших хаотичных мыслей. Жил себе и жил. Да, дерьмово жил. Особенно последнее время, после того, как с сыном эта беда приключилась, да и болезнь Веры, и смерть. Но последние несколько дней, заставили взглянуть на прожитое с иной, ранее неведомой стороны. Василий чувствовал себя не пожилым уже, много чего повидавшим мужиком, а младенцем, только начавшим познавать мир. Делавшим первые шаги и учившимся произносить осмысленные звуки в мире, оказавшимся поистине огромным, столь отличным от того к которому он привык.

Что он видел и узнал за свои пятьдесят лет? Голодное детство, полная нужды юность. На службе в Карелии побывал, потом, уже после женитьбы, – разок в Москве. Бывал частенько в Смоленске, в райцентре, своем и соседних. Разок с женой был на Азовском море в Урзуфе. По сути и все. А мир-то вона какой… И не один он, оказывается. Миры! И другие есть, в котором, странные русские, немецкую форму носят и не стыдятся этого! А в его привычном мире призраки и боги, не просто христианский рай и ад, а все много чуднее. А оплаканный и сгинувший в безвестной северной могиле Коленька, он тут рядом, но уже и не человек, дух, призрак. Накатила на Андреича жуть страшная. Он застыл, сидя у стола, впал в ступор. Смотрел, как встает, шатаясь, этот странный молодой русский-немец и с залитым кровью лицом, роняя алые капли. Видел, как, опираясь о стены, идет к выходу. Несколько минут он сидел недвижно. Часы на стене снова пошли и отбивали привычный за многие годы ритм. Тик-так, тик-так, тик-так.

Решение пришло стремительно, было оно уже за годы привычным. Лопатин рывком вскочил, на подгибающихся ногах быстро прошел к буфету, достал початую бутыль самогоны, быстро налил в граненый стакан грамм сто пятьдесят и залпом выпил. Ни вкуса, ни крепости не почувствовал. Почти сразу принялся наливать еще. Но неожиданно открытая дверца шкафчика вдруг сама по себе с силой захлопнулась, зазвенели стекла. Василий от неожиданности расплескал самогон и, поставив трясущимися руками на стол стакан с бутылкой, стал пятился назад. Он шел, пока не уперся спиной в стену. На его глазах дверца серванта сверкнув стеклами опять сама собой медленно открылась во всю ширь и, чуть помедлив, резко захлопнулась с пронзительным стуком и звоном стекла.

Стремглав кинулся Андреич из дома во двор, не зная, куда бежит. Он себя пришел только на пасеке. Сел за стол под навесом, обхватил ладонями голову, упершись локтями в стол, застыл. И что дальше? Как жить с этим новым знанием в мире среди призраков, богов, валькирий и Ирия с Асгадром? С чужаком из другого мира, которого сам и притащил по дури домой? Как легко жилось в старом привычном мире с хоть серой и бестолковой беспросветной, но обыденной жизнью, с воспоминаниями о былой радости и счастье.

****

Сон-забытье продлился недолго. Минут через двадцать Кудашев уже пришел в себя, сел посреди разворошенного сена и обхватил руками колени. Голова еще кружилась, но гораздо меньше. Он снова почувствовал в глубине своего естества что-то новое и понял, что поднялся на еще одну ступень в духовном росте. Знания вливались в него мощной неудержимой волной, много большее, чем мог обершарфюрер предполагать и помыслить годы назад в орденском Прусском замке. Юрий поднялся, скривившись от боли в груди. Опираясь на стену, уже более твердой походкой дошел до колодца. Умылся из стоящего на скамейке рядом ведра, смывая с лица подсохшую, стянувшую кожу кровь. Не зная, как и почему, но был уверен, что Лопатина найдет на пасеке, и пошел туда.

Зашел под навес, придвинув колоду, сел за стол рядом с Василием и молча стал ждать. Пасечник так же молча подвинулся, через несколько долгих секунд нарушил молчание.