Проект «Хроно». Право выбора
- -
- 100%
- +
Но однажды, находясь в полубреду, она услышала, чей-то резкий, как вороний грай, картавый голос.
– Что тут пгоисходит?! Товагищи! Что же вы делаете! Да за такое я вас пгикажу самих к стенке поставить! Мы должны поддегживать геволюционную дисциплину! А вы тут устроили дикий развгат и непотгебство! – над ней стоял плотный человек в черной кожаной куртке, с большой кобурой на портупее, бледным лицом, пронзительными карими глазами на выкате, под козырьком такой же кожаной фуражки и с небольшой черной бородкой.
Пока какой-то мужик в исподнем, лихорадочно натягивал штаны трясущимися руками и что-то бормотал про «вражину» и «сучье семя», незнакомец подошел к ее распростертому телу и присмотрелся.
– Она же совсем гебенок! – он присел рядом на корточках и впервые за несколько дней ставших вечностью, Катя почувствовала не запах пота, псины и перегар, а забытый уже запах дорогого одеколона. Человек в кожанке взял ее за подбородок, покрутил голову из стороны в сторону внимательно рассматривая Катино лицо.
– Она поедет со мной! Товагищ Максимов, – он поднялся, и чуть повернул голову обращаясь к кому-то сзади, – отведите девочку в машину. А этого мерзавца…, он кивнул на трясущегося насильника, – гасстгелять!
В тот момент, измученной девушке было все равно, кто, куда, с кем, но только трясясь по питерским улицам на заднем кожаном сидении «Форда», она начала надеяться, что кошмар остался позади. Наивная! Автомобиль резко затормозил у красивого особняка, незнакомец в кожаной куртке за руку вытащил Катю из автомашины и махнул водителю. Автомобиль, загремел по брусчатке, удаляясь.
Катю, в сторону дверей, подталкивал в спину этот комиссар. То, что комиссар, она поняла давно, кто еще ходил в те времена в коже, когда-то так одевались шоферы и авиаторы, но теперь, всякий нормальный человек, завидев кожанку, шарахался в испуге и бежал сломя ног. Дверь парадного открыл старый швейцар, конечно не в ливрее, а в поношенном пальто с отодранным воротником, но в старых швейцарах было что-то такое, что ошибиться было невозможно. Старик, подобострастно кланяясь, смотрел на нового хозяина дома с откровенным страхом, а на нее, как-то странно, с жалостью что ли. То, что вошли с главного входа, тоже удивило. Давно уже в Питере нормальные люди пользовались входом через людскую или как его еще называли «черный ход». Меньше внимания старались привлекать. Но новым «господам», эти страхи, похоже были чужды.
– Соломея! Соломея! Посмотри, кого я пгивез! – крикнул незнакомец в кожанке, как только за ними захлопнулась дверь, а старик-швейцар стремительно и беззвучно куда-то упорхнул.
Со второго этажа, послышались шаги, по лестнице, к ним неторопливо спускалась ослепительной красоты, высокая молодая еврейка, в шелковом, красном, китайском, халате расшитом драконами халате, с распущенными ниже плеч черными волнистыми волосами. У Кати при виде халата, заныло сердце, точно такой, но зеленый, так любила мама. Красавица, грациозно качая бедрами, молча обошла девушку, оглядывая ее со всех сторон, потом неожиданно схватила ее за плечи сильными и цепкими пальцами и рванула на себя. Голова Кати запрокинулась, глаза еврейки впились ей в лицо, будто стараясь сжечь, а губы сложились в хищную, сладострастную улыбку блеснув ослепительно белыми зубами.
– Благодарю тебя Мэир, это именно то, что надо! – она повернулась к мужчине и Катя увидела, что от резких движений шелковый пояс халата развязался и он распахнулся. Под халатом другой одежды не было, мелькнула грудь с темными маленькими сосками и кругами вокруг них, упругий живот с полоской темных волос внизу. Ничуть не смущаясь своей открывшейся наготы, красавица обняла мужчину в кожанке и страстно впилась ему в губы поцелуем.
Потом Соломея, все так же с развевающимися полами халата увела свою новую игрушку в ванную. Где все тот же старик, что открывал им двери, стараясь не смотреть на новую хозяйку, налил горячую ванну, несказанную роскошь для Петербурга, где иные этой зимой замерзали насмерть. Он же унес Катино грязное белье, последнюю ниточку к старой жизни, к прежней Катеньке Берг, и она его уже никогда не видела. То, что началось дальше, было для девушки из старого дворянского рода, воспитанной на романах Вальтера Скотта и Виктора Гюго, настоящим адом. Если пьяная солдатня и матросня надругались над ее девичьим телом, то эта пара сделала много худшее, она насиловала душу девушки. Супружеская пара Розенфельдов, несомненно, знала толк в разврате и самых гнусных извращениях. Комиссар Меир Розенфельд, профессиональный революционер, до революции носивший подпольную кличку «товарищ Неистовый», неожиданно сменивший имя на Максима Абрамовича Рязанова, не особо донимал Катю. Его страстью, как она вскоре узнала, были молоденькие мальчики. И преимущественно из хороших, старых дворянских семей, непременно светловолосые и голубоглазые. Не старше пятнадцати лет. Свое положение в новой власти он использовал вовсю и удержу не знал. Он отличался неистовой похотью и жестокостью. Особо нравилось ему душить ребенка при соитии, не отводя своих карих, навыкате глаз от лица страдальца. К женщинам он был равнодушен, но любил смотреть, как забавляется его жена со своей живой игрушкой, теребя при этом вялый член.
Соломея Розенфельд стала для Кати настоящим кошмаром. Не было такой мерзости, которую она не заставляла бы делать девушку. Полностью подавив в ней силу воли и желание сопротивляться, сделала своей вещью, игрушкой в их грязных постельных играх. Оба Розенфельдов плотно сидели на кокаине, которого вдруг оказалось очень, невероятно много в Петербурге, а потом и в Москве, куда перебрались они в 1918 году. У всего имеется свой предел. Через полгода Катя Берг, первый раз повесилась. Умереть ей не дали. Из петли ее вытащил сам хозяин. Хозяйка наказала ее. Она слишком ценила свою игрушку чтобы «портить ей шкурку».
– За тебя, сучка, будут умирать и страдать другие, – сказала она.
«Товарищ Неистовый» привел мальчика лет семи и на глазах Кати, долго насиловал его, а потом Соломея отрубила большим кухонным тесаком ему все пальцы на левой руке. Медленно, один за другим. Больше этого ребенка она не видела, но его крик мучал ее в самых страшных кошмарах долгие годы. Когда она вешалась второй раз, супруги долго о чем-то шептались. Меир – Максим Абрамович, подошел к ней, голой, забившейся в угол и скулящей от ужаса и сказал:
– Ты готова! Прежняя Катерина Берг умерла сегодня. Более тебя никто не тронет и пальцем. Ты красива и молода. Но это красота ядовитой змеи. Ты будешь ядовитым жалом революции. Одевайся. Ты едешь со мной.
Так Екатерина Германовна Берг стала сотрудницей ВЧК с оперативным псевдонимом Кобра. Меир Розенфельд стал для нее не просто начальником и командиром, он стал непререкаемым авторитетом, богом, которого она боялась до ужаса. Она по-прежнему время от времени разделяла с ними их порочную страсть, но со временем, у супругов произошел разлад. Розенфельд-Рязанов весь ушел в работу, ради которой даже поборол свою кокаиновую зависимость, а Соломея, наоборот, скатывалась в пучину наркомании все глубже. Сопровождалось это нарастающей звериной жестокостью до такой степени, что муж был вынужден упрятать ее в закрытую психиатрическую лечебницу, более половины пациентов которой составили такие же «сгоревшие на работе» революционеры. В 1920 году, сердце Соломеи Розенфельд, которой было всего 30 лет, не выдержало и она умерла от инфаркта. Товарищ Кобра не преминула присутствовать при ее последних минутах, молча, не скрывая удовлетворения наблюдая за агонией своей госпожи.
Меир, ставший в ВЧК, а потом и в ОГПУ большим начальником, научил бывшую Катеньку Берг, многому. Душевную пустоту, выжегшую прежнюю личность, постепенно заполнил революционный фанатизм и идеи мировой революции. Красивая и смертоносная, как настоящая ядовитая змея, товарищ Кобра не боялась смерти, но та словно бежала от нее. Используя свой природный аристократизм и внешность, она легко входила в доверие к «контре», и как только очередной «бывший» раскрывал перед ней душу, для него это становилось смертным приговором. К началу тридцатых, за сотрудницей НКВД Берг числилось несколько выявленных крупных контрреволюционных организаций, именно настоящих, а не выдуманных оперативными работниками. А потом, двадцати восьми летнюю красавицу перевели на агентурную работу за границу. Активность советской разведки в предвоенном мире в тридцатых годах, увеличилась многократно, одной из разведчиц, стала товарищ Кобра. Ее хозяин в 1934 году занимал руководящую должность в иностранно отделе НКВД, ставшим пятый отдел ГУГБ НКВД СССР. Успехи у Екатерины Берг были блестящи, чему помогала внешность и отличное знание иностранных языков, одного только она не делала. Постельная разведка никогда не была ее профилем, с некоторых пор, она испытывала нестерпимую ненависть ко всему, связанному с сексом.
В июле 1936 года фашисты подняли мятеж в Испании, а 14 октября первый пароход из СССР с военной помощью прибыл в эту страну. Но уже с мая того года группа сотрудников иностранного отдела советской разведки получила в Испании пополнение. Среди противников левого республиканского правительства Мануэля Асаньи, из числа аристократии и военных замечена была ослепительно красивая и холодная как лед, Росита Карреро, родом из Парагвая, приехавшая в Испанию, на родину предков после смерти дальнего родственника, оставившего ей наследство в Севилье. До самого конца войны, в тылу, самым неожиданным образом умирали церковники, военные, предприниматели из числа сторонников диктатора Франко. Ходили слухи о неуловимом республиканском агенте-мстителе El cobra, за любую информацию о котором франкисты обещали большие деньги в золоте.
В СССР тем временем события шли своим, кровавым, чередом. Оказался предателем и врагом народа генеральный комиссар государственной безопасности Генрих Ягода. А потом в апреле тридцать девятого и сменивший его на посту Николай Ежов, бывший любовником Хозяина Катеньки Берг. Утащил за собой нарком Ежов и Розенфельда- Рязанова, покаявшись в их «контрреволюционной гомосексуальной связи». Ежова расстреляли в 1940 году, а Меира Розенфельда, который кроме педерастии, успел покаяться в работе на полдюжины разведок, осенью 1939. Агента Кобру после победы Франко, через Португалию и Францию вывезли в СССР, где арестовали за контрреволюционную деятельность, чуть ли, не ставя ей в вину гибель испанской республики. От верной пули спасла Екатерину Берг, по старой памяти, Александра Михайловка Коллонтай, подруга и такая же любительница сексуального садизма, как и покойная Соломея Розенфельд. Но то уже иная история.
Сегодня Екатерина Германовна Берг, в которой никому и в голову не пришло бы узнать некогда знаменитую Кобру, многие годы спустя услышала фашистский гимн в центре России. Невероятно!
Но… Бывших чекистов не бывает, не правда ли?
Глава 12. То, что и должно было случиться
По полутемным пустым коридорам общежития Кудашев с Машей быстро дошли до комнаты, в которой начиналось их застолье. Даже если бы и не знали дороги, смех, шум, громкие молодые голоса указывали верное направление. Когда студенты увидели на пороге Юрия с подругой, крики и радостные восклицания только усилились. Откуда-то по рукам в их сторону пошла гитара, при виде которой обершарфюрер почувствовал головокружение. Решительно продолжать гулянку, да еще и играть, сил не оставалось. Напряжение всех последних дней, бессонные ночи, вымотали его невероятно и сейчас больше всего на свете он хотел спать.
– Нет, нет, нет, ребята! – Кудашев крепко сжал плечо девушки, прося поддержки, – Мы с Машей с раннего утра на ногах, уж извините, на сегодня концерт окончен!
– Всем пока! Вам точно покоя нет, дождетесь, придет сейчас – жандарм вас по койкам разгонять! Все! До завтра! – девушка, которой сегодняшний день тоже дался нелегко, была полностью с ним согласна.
Закрыв дверь комнаты с шумной компанией, они рука об руку пошли на второй этаж.
– Маш, а про какого ты им жандарма говорила? – заинтересовался Юрий.
Подруга негромко засмеялась:
– Да это мы так Екатерину Германовну за глаза зовем. Вот точно, если минут через десять ребята не разойдутся, она к ним заявится и разгонит. Бабка – кремень! Вот кого нужно было комендантом тут назначать и вахтером сажать, а не этого старого алкоголика, Никитича!
Дальше шли молча, шум поздних студенческих посиделок оставался все дальше. Они повернули по коридору, и у первой же двери Маша остановилась. Она достала из кармана платья ключ и при тусклом освещении коридора несколько раз промахнулась мимо замочной скважины. Кудашев почувствовал, что ее рука с ключом дрожит. Он прикрыл на мгновение глаза и отпустил чувства, его мгновенно захлестнули ее чувства и эмоции, яркая смесь страстного желания, страха и смущения. Она ждет, что я сейчас уложу ее в постель! Проклятье! Я и сам этого хочу! Но… тысяча, но…
Наконец дверной замок, с которым она так долго копалась, провернулся, и дверь распахнулась в темноту. Щелкнул выключатель, и неяркий свет залил комнату.
Обстановка была явно получше, чем в студенческих комнатах, и вполне могла соответствовать дешевенькому отелю в какой-то дыре, в Румынии или Чехии.
– Это комната аспирантов, нам ключ оставляют, когда разъезжаются… – сказала Маша, видя, как ее спутник крутит головой, осматриваясь. Кудашев про себя усмехнулся, представив для чего скорее всего используют эту уединенную комнату в дальнем конце коридора, студенты-старшекурсники. Что-то в его лице выдало мысли, и девушка, не сводившая с него глаз, смутилась. Угадал!
Комната по советским меркам была роскошной. Светлой, с двумя большими окнами. Стены оклеены свежими салатовыми обоями. Три кровати стояли через тумбочки в ряд. В отличии от студенческих комнат, кровати были не металлические, с сеткой, а деревянными, аккуратно застеленными, с ровно стоящими подушками. Еще двустворчатый шкаф с зеркалом во всю дверь, письменный стол со стулом в углу, комод.
– Ну вот… располагайся, – Маша, замялась, теряясь в мыслях, и стараясь не смотреть на Юрия, – на любую кровать ложись, устал ведь… Завтра утром вставать рано.
Кудашев просто рухнул с поворотом, на ближайшую кровать, так, что пружины в матрасе жалобно заскрипели и потянулся, не спуская глаз с девушки. Она облизнула губы, судорожно поправила волосы и воротник платья.
Он знал, что если он только моргнет или изменит интонацию голоса, она уже не уйдет, оказавшись радом с ним, сжимая в горячих объятиях. И это все намного, намного усложнит.
– Спасибо, Машенька! Я так устал, просто ноги не держат и глаза закрываются! – Юрий постарался, чтобы голос его звучал, как можно более нейтрально.
Девушка, чуть помедлила, продолжая теребить воротник и побагровев лицом, резко повернулась и выскользнула за дверь, громко ею хлопнув.
Дурак! Ой, дурак! Обершарфюрер закрыл лицо руками! Зачем было обнадеживать ее, целовать, шепча какую-то ласковую чушь! Чтобы в такой момент отшить? Ты же сам ее хочешь! Нужно устраивать жизнь тут! Неужели ты, наивный, надеешься вернуться домой? Туда, куда нет дорог!
Кудашев сел на кровати, ссутулившись, облокотившись на колени локтями, положил подбородок, на сжатые кулаки. Допустим, он станет жить с ней, ведь просто сексом дело не ограничится, их непреодолимо влечет друг к другу. Рано или поздно, его, человека чужого всему миру, вычислят и возьмут. И дело не в том, как скоро это произойдет и то, что скорее всего живым он им не дастся. Что ее ждет? Что ждет всех его друзей тут? Юрий очень хорошо, по-своему миру, знал, что такое ОГПУ, даже если оно тут называется по-другому, знал, что такое ЧСИР – член семьи изменника Родины. И пусть эта страна совсем не его Родина, но близость с ним – каиново пятно для всех с кем он сейчас дружен. И для нее. Особенно для нее!
Все верно… но отчего же так паскудно и гадко на сердце!?
Маша шла по коридору. В голове было пусто и гулко как в большом пустом подвале. Вот так значит. Спасибо, значит… Просто спасибо… Гуляй, мол, утром увидимся! А ведь еще несколько часов назад он сжимал ее в объятиях и жарко шептал на ухо всякую белиберду, от которой подгибались ноги, бросало в жар, а внизу живота сладко щемило… Дура! Чертова дура! С него-то, с контуженного, что взять? А ты губищу раскатала до земли, мечта, всей твоей жизни. Раненый герой… Но все равно, несмотря на шквал злости и обиды, ее тянуло вернуться и бросится к Кудашеву на шею. Она не могла винить его, вся злость, переполнявшая девушку, была на саму себя. Не то сказала, не то сделала, не так посмотрела, что сама не поняла, но вот… идет к себе в комнату, а думы, мысли все с ним. Сама не заметила, как оказалась перед дверью их комнаты. Покрашенной белой краской с аккуратно выведенной красным цифрой пять. Чуть постояла у двери, затем резко толкнула ее и вошла в комнату.
В комнате общаги стояло четыре простенькие металлические кровати с сетками, но почти все студенты на лето разъехались на каникулы. Кроме Лопатиной там осталась только задорная хохлушка Оксанка. Она как раз в это время в ночнушке сидела на табурете. Делала важное дело: расчесывала длинные густые темные волосы. При этом смотрелась в стоявшее на столе большое зеркало, которое они с Машей купили вскладчину, предмет зависти жительниц других комнат. Что-то напевала. Она обернулась на звук открывшейся двери, перестала петь, уперлась недоумевающим взглядом в подругу.
– Ты что? Я тебя только к утру ждала? Думала, он уже твои ноги, себе на плечи закинул! – сама не зная, словами этими она окончательно добила Машу.
Та рухнула на свою кровать, с ревом уткнувшись в подушку.
– Тю… Ну и дурак! Ты ж дивчина, каких поискать, первая красавица у нас… Что случилось? А? Машка? – допытывалась подруга, присев рядом и теребя ее за плечо.
– Да ничего! – давясь рыданиями, всхлипывая и размазывая слезы приподняла голову она, – Спасибо мол, устал, мол… до завтра… ааааа… снова взвыла Лопатина, будто прорвав плотину чувств, которую пыталась сдержать, идя по коридору.
– Так это… что, получается у вас ничего не было, разбежались, стало быть? – осторожно поинтересовалась дрожащим голосом Оксана, закусив губу и поглядывая куда-то в окно.
Маша промычала из-под подушки что-то нечленораздельное, что можно было понять и как нет, и как да. Но ее подруге, судя по всему, очень хотелось понять это как – «да».
Оксана встрепенулась, на лице появилось хищное выражение, суетливо вскочив, она бросилась к шкафу. Продолжая скороговоркой комментировать взаимоотношения подруги с новым парнем:
– Хлопчик-то явно на голову слабый! Дурень дурнем, от такой дивчины отказаться, первейшим надо быть дурнем! Да… Стало быть вот оно как… Дурашка какой… Ну ты, Машаня, не горюй! Он тебе надо!? Скоро Максим твой вернется из своей Рязани…
Смена интонации, которая произошла в голосе подруги, а еще больше упоминание Максима Щеглова, которое Маше было, отчего-то страшно неприятно, заставило девушку поднять голову. Всхлипывая и шмыгая носом, она смотрела, как Оксана суетится перед шкафом.
Девушка ловко скинула через голову ночную рубашку, оставшись совсем нагишом. Сложена она была очень гармонично, среднего роста, но немного полновата, на взгляд Маши. Девушка действительна была в теле. Пышная грудь с задорно задранными вверх крупными сосками посреди больших темных кругов. Эх, не одного парня с курса сводила с ума эта грудь. Оксана как раз обхватила, груди обеими руками, сжала их, немного подняла и отпустила, отчего они закачались из стороны в сторону. Сама девушка еще и повернулась, немного не спуская со своего отражения в зеркале глаз и довольно улыбнулась. Упругий, не очень большой зад, небольшой хохолок четных волос внизу живота, четкая, высокая талия. Красотка, что и говорить, но иная, в отличии от Маши, своей южнославянской красотой. Разрумянившаяся, она схватила было колготки, но отбросила их в глубь шкафа и стала стягивать с плечиков халат.
– Ты чего это? – все еще всхлипывая, спросила Маша, чувствуя, как где-то в глубине рождается тревога и неприязнь к подруге.
– А чего? – задорно ответила Оксана, набросив на голое тело халат, – он, конечно, дурак, но не пропадать же добру! Раз у тебя с ним не срослось, я им займусь. У меня, честно тебе, Машка, скажу, при мысли о нем все зудит!
Она бесстыже расставила ноги и прижала ладошку к промежности накрыв лобок, покрытый черными волосами, привалилась к шкафу плечом и демонстративно закатила глаза.
Маше все это казалось каким-то сном, она села на кровать, скрипнув пружинами, и негромко сказала:
– Он же устал! Спать хочет!
Подруга посмотрела на нее с жалостью, как смотрят на глупых малых детей и душевнобольных:
– Ты серьезно? Да, Машка… Ничего! Сейчас устал, а через минуту встал! И звонко рассмеялась.
Мгновение Лопатина пыталась вникнуть в слова Оксаны, повторяя тихо ее фразу, а потом вдруг отчетливо представила, что именно имела она в виду, говоря «встал», и очень красочно промелькнуло перед глазами, как подруга добивается, чтобы он… встал! Что она делает с ее мужчиной!
Машу захлестнула вдруг дикая злость на весь мир и прежде всего на Оксанку. Она вскочила, глаза моментально высохли, подлетев к двери, она уперлась в нее спиной, развернувшись к соседке с перекошенным злобой и ревностью лицом.
– Ага! Щас! Хрена тебе лысого! – выкрикнула она, сжав кулаки.
Оксана оторопело застыла с приоткрытым ртом, испугано смотря на отличницу, комсорга курса Машку Лопатину, которая неожиданно превратилась в злобную фурию. Задыхаясь от гнева, Маша извернулась, распахнула дверь и вылетела в коридор. Быстро пошла, почти побежала в сторону комнаты аспирантов.
Оксана ошарашено привалилась к шкафу, открыв рот, не в силах вымолвить слово. Потом тряхнула головой и крикнула в открытую дверь:
– Это не он, Машка, ебанутый, это ты – припизднутая! Оба вы, блядь, ебанутые!
Чем дальше оказывалась их комната, и чем ближе аспирантская, тем более замедлялся Машин шаг. Лицо продолжало гореть, где-то у горла стоял по-прежнему ком, на смену неистовой решимости вновь пришла робость. Но стоило только представить, как сильные, руки Кудашева сжимают в объятиях подругу, его красивые, длинные пальцы ласкают Оксанкину грудь, так решимость вернулась. Она чуть замешкалась у двери, но потом толкнула створку и вошла. Толкнула не так резко, как дверь своей спальни, а потихоньку, желая только одного, чтобы не было в ночной тишине противного скрипа петель отворяемой двери. В комнате было темно. И только немного черноту летней ночи за окном разгоняли стоявшие через дорогу фонари. Не сводя глаз с одной из коек, в которой была видна лежащая фигура, девушка принялась расстегивать платье. Проклятые пальцы, чтоб их, никак не могли справиться с пуговицами, потом платье упало к ногам. И Маша, сама не понимая отчего, стала медленно складывать его, а потом повесила на спинку стула. Еще труднее оказалось справиться с застежками, импортного, польского бюстгальтера, но и он оказался на том же стуле, поверх платья. Чувствуя, что лицо пылает, девушка смущенно прикрыла руками грудь и опять в нерешительности замерла. Все что было до этого, с Максимом, казалось каким-то не серьезным и давно позабытым, сейчас, именно сейчас, это должно произойти по-настоящему.
Юрий не спал. Как только Маша вышла, он щелкнул выключателем, погасив свет, машинально с пустой головой скинул одежду и забрался в неудобную, чужую постель. Но в темноте все чувства обострились, закружила круговерть самых разных мыслей. Идущую по коридору девушку, почувствовал издали. Ее эмоции, откликнулись в голове, будто фейерверк, рассыпающийся искрами. Заколотило в груди сердце, скрутило, да так, что стало больно разбитому в аварии телу. Ну что же, чему быть, тому не миновать, их тянет друг к другу с первого дня как две половинки магнита. Беззвучно отворилась дверь, ладная фигурка скользнула в комнату и нерешительно замерла, повернув лицо к нему. После недолгой паузы, Маша принялась расстегивать платье непослушными руками, ее волнение передалось и ему. Платье с чуть слышным шорохом упало вниз, она подняла его и, сложив, повесила на стул. За ним последовал и бюстгальтер, качнулись в полутьме освободившиеся груди, которые девушка прикрыла рукой, белизной мелькнули стройные ноги. В груди Кудашев вспыхнул огненный шар, стремительно скатившийся вниз, в пах. Маша медленно подошла к его кровати, чуть нагнулась, не отпуская левой руки от груди и откинув немного одеяло скользнула к нему.
Как только она коснулась простыни, руки Юрия, которые она последнее время так часто хотела чувствовать на своих плечах и не только плечах, обняли ее. Казалось, что объятие это жжет ее невыносимым пламенем. Маша уткнулась лицом ему в грудь и протяжно всхлипнула.
– Прости меня, милая! Прости за все, любимая… – жарко шептал он. Лопатина совершенно не слушала слов. С равным успехом Кудашев мог читать ей сонет Шекспира или пересказывать закон всемирного тяготения, она поняла, что она любима и желанна. Девушка плакала навзрыд, но это были слезы счастья, которого до сего дня в ее молодой жизни еще не было. Юрий целовал ее мокрые щеки, потом они впились в губы друг друга и долго не могли насытиться их сладостью. Поцелуи его спустились к шее, потом к груди, а когда губы коснулись и сжали ее небольшой, но твердый сосок, а руки легли на грудь и живот, Маша, запрокинув голову вскрикнула, сжала в кулаках простыню и перестала воспринимать реальность.