- -
- 100%
- +
В пулемете кончились патроны. Григорий откинул его в сторону, взял немецкий автомат и начал стрелять из него. В темноте трудно было разобрать, кто из немцев еще жив, а кто мертв. Фашисты сами использовали убитые тела сослуживцев и стреляли из-за них. Гриша не прекращая вел огонь из первого, а затем и из второго немецкого, взятого у мотоциклистов автомата. Но его автоматные очереди стали слабыми и уже не могли задавить огнем, как пулеметные. Немцы почувствовали это и стали приближаться к нему. Около десяти человек одновременно открыли огонь в одно место – небольшой бугорок под деревом. Гриша прижался к мокрой земле. Вытер снегом лицо и попытался выглянуть, но пули свистели над ним сплошной стеной. Бугорок чужой земли прятал его от смерти. Он, продолжая жаться к земле, поднял над бугорком автомат и стал не глядя стрелять из него. Ответные очереди немцев приближались с каждым новым выстрелом, и Григорий уже отчетливо слышал, как клацают затворы их автоматов. Он, не думая о минах в роще, стал отползать назад. Бросил трофейные автоматы и, сжимая свой ППШа, на четвереньках побежал к ближайшему толстому дереву. Скатился в углубление, несколько раз глубоко вздохнул и, выставив в сторону автомат, стреляя, побежал в поле.
Даже в темноте Гриша видел, как подпрыгивает впереди земля. Он не думал о минах, о смерти, он не чувствовал страха. Не слышал свиста пуль. Немцы встали на дороге в полный рост и, смеясь, стали обстреливать убегающего солдата. Григорий спотыкнулся и метра два проехал юзом по грязи. Он откатился в сторону, перезарядил за секунды автомат, достав из-за пазухи приготовленный заранее барабан, и увидев стоящих в полный рост немцев, стал стрелять по ним. Он увидел, как четверых фрицев, словно в тире, резко сбили с ног пули, и отбросили их тела в кусты, остальные упали на дорогу и начали прицельно стрелять в ничем не прикрытого солдата.
– Все больше не побегу! Погибну, значит, так было надо! Ребята ушли, а это главное! – задыхаясь от напряжения, подумал Григорий. Он прицелился и вновь стал отстреливаться по вспышкам от автоматов. Неожиданно одна из выпущенных им пуль случайно зацепила мину в роще. Раздался мощный взрыв, осколки разлетелись по дороге, поднимая фонтаны снега. Григорий закрыл глаза и на мгновение замер. Он перестал стрелять, понял, что немцы тоже прекратили вести по нему огонь. Гриша поднял голову и увидел воронку от взрыва, а со стороны немецкого рубежа в это время выехал грузовик с подкреплением. Забыв обо всем, Григорий вскочил и быстро побежал по полю, посмотрев вправо на землю, он увидел помеченные мины. Сделал прыжок в сторону и помчался по проложенной троне к окопам батальона. Солдат почувствовал, как его тело стало легким и Грише показалось, что он летит над этим минным полем. Где-то сзади у рощи раздались несколько очередей, но Григорий уже был не виден немцам. Они еще пару раз выстрелили в темноту, оставили у мотоцикла новую засаду, а остальные, сели в грузовик и уехали к рубежу.
Григорий бежал, не чувствуя усталости.
– Неужели я смог? – спрашивал он себя. – Неужели все живы?
Увидев огонь крайнего костра, Григорий остановился и только теперь почувствовал, что не может дышать. Он присел, оперся на колено и, делая глубокие вдохи, постарался прийти в себя.
Солдаты батальона встретили его у окопов. Отвели в штаб и заставили выпить спирту.
Воувка радостный обнял его и что-то непонятное, по-видимому, по-белорусски прошептал в ухо. Единственным кто стоял мрачным был комбат.
– Хороший ты поступок совершил, но придется о нем забыть. Пока Николая не отвели в госпиталь, расскажи всем, что нужно говорить, приказал он командиру разведгруппы.
– А что говорить? Рацию оставили, а в поле попали под обстрел. Англичанин погиб и все. О всех сомнениях, рассказах о том, как он путал дороги и сдавался, нужно забыть, – предложил Санек.
– Хорошо, согласился комбат. – Если будут душу вытаскивать, помните об этом и говорите одно и тоже. Малейшее расхождение и все, замордуют до смерти.
– Главное успеть предупредить Яшку, когда он вернется, – произнес раненый Колек, но Воувка всех успокоил:
– За Яшку я как раз спокоен. Он ничего не скажет, сам какую-нибудь историю придумает не хуже. Он знает, что рассказывать о разведке правду иногда опасно.
К штабу приехала машина с врачом. К этому времени рука Николая висела как плеть. Он пытался ее привязать, но, видимо, сильная боль мешала. Его сразу увезли в госпиталь, а остальные, выпив спирта, согрелись и поели. Старшина с солдатами принесли им котелки с кашей и целую канистру спирта. Савчук подумал, что, возможно, у кого-то отморожены ноги и руки. Разведчики пришли скрюченные, больные и, конечно, уставшие. Старшина хотел растереть им отмороженные места, но увидел, что после выпитой дозы все согрелись и отошли от холода.
Через час разведчики ушли в свой дом. Перед этим Григорий доложил в штаб о возвращении группы и выполнении задания.
Комбат вместе с комдивом «обмывал» его генеральские погоны. Он хоть и выпивал с остальными, но все время думал, что могло задержать ребят. Узнав, что разведчики вернулись, он сразу покинул штаб и приехал в батальон. Шофер комдива, довез его и сразу вернулся.
Увидев спящего на диване Григория, он не стал его будить и отправился в дом к разведчикам. Все уже легли спать, но Воувка встал, вышел из дома и в двух словах объяснил комбату ситуацию. Пообещал утром все рассказать подробно. Главное – что задание выполнено – Киселев услышал. Воувка уже расслабился и выпитый спирт сильно ударил по его уставшему и замерзшему телу. Он не стал вдаваться в подробности, но предупредил, что Яшка еще не дошел. Попросил комбата, чтобы тот, рассказал отставшему разведчику о выполнении задания.
– Он, молодец, остался нас прикрыть. Мы нарвались на машину с фрицами, вот он и задержался. Немцы обстреляли группу, англичанин погиб. Яшка их задержал, дал возможность нам уйти, – произнес Воувка и сразу ушел в дом.
Комбат понял: что-то здесь не то. Он не стал допытываться, решил отложить это дело до утра. Сам дошел к радисткам и попросил их связаться со штабом дивизии. Доложил о выполнении задания и возвращении группы. Дежурный офицер все записал и пообещал, как только комдив проснется, отдать ему это донесение.
Утром принесли Яшку. Все радостные встречали его и смеялись. Разведчики, узнав о возвращении товарища, прибежали в штаб. Всех удивило – Яшка был пьян. Он что-то невменяемо лепетал и никто не мог разобрать о чем он говорит. Его уложили спать в доме разведчиков, а остальные, стали готовиться к Новом году.
Радист Михайлов, узнав, где готовится праздник, сразу отправился туда.
Для встречи Нового года оборудовали большой сарай. Три дня до этого из него выносили сено и доски, подметали пол и лишь после этого поставили ёлку.
С ёлкой случилась отдельная история. Старшина присмотрел красивую голубую ёлочку у одного из немецких домов. Тридцатого числа, за день до праздника, он взял топорик и спокойно пошел рубить ее. Три старых немки встали стеной: они готовы были погибнуть за эту зеленую красавицу, а старшина разозлился и назло, хотел срубить именно ее. Компромисс нашли только к вечеру. Два бойца, крымчане, предложили пересадить ее на время праздника в бочку. Немки согласились и уже тридцать первого солдаты принесли в большой сарай ёлку, пересаженную в бочку. А когда пришел Григорий, все спорили, как наряжать зеленую красавицу.
Березкина пыталась наложить на ёлку ваты:
– Посмотрите, как она на снег похожа, – доказывала девушка, но старшина возражал:
– От твоей ваты впечатление, как будто ее ранили! Ты еще гирлянды из бинтов сделай.
– А что и сделаю! Разукрашу их, будут разноцветные ленточки, – отвечала медсестра. Она хотела показать, как оно будет выглядеть но, испачкав бинт красками, найденными у немцев, согласилась с Савчуком. Все бинты даже голубые смотрелись страшно – особенно розовые. Юлька хотела, чтобы был красный цвет – символ знамени. Она сделала его и когда показала, сама поняла, что для праздника это не годится. Розовый бинт напоминал о войне: казалось, что его сняли с раненного, который долго лежал в мокром снегу. Девушка сложила свои бинты и вату в сумку и немного обидевшись, села в стороне на лавку.
– Иди, будешь звездочки вырезать, – в знак примирения предложил старшина. Юлька с радостью вернулась к ёлке и продолжила это удовольствие.
В сарай пришел ротный Ваня и принес пулеметные ленты.
– Еще один, – отозвался о нем старшина.
– А что, мы как-то раз лентами ёлку украшали, а потом из этих патронов по врагу стреляли, – оправдываясь ответил Ваня.
– Ага, сейчас ленту крест-накрест перекинем, к нижним веткам гранаты привяжем, и получится у нас боевой матрос – Елкин, – серьезным тоном произнес Савчук. – Нет, товарищ старший лейтенант, становитесь рядом с Березкиной и помогайте ей звездочки вырезать.
Ваня вздохнул, бросил ленты от пулемета на лавку и, встав рядом с Юлькой, стал рассматривать разноцветную бумагу, вырванную из немецких журналов.
К шести вечера ёлка красовалась в центре сарая. Все разбежались готовиться. Григорий тоже вернулся в штаб. Комбат и Воувка сидели за столом и о чем-то серьезно говорили.
– Ну, как все нормально? – поинтересовался Григорий.
– О чем ты? – переспросил белорус.
– Ну… – он не успел ответить, его перебил комбат.
– Нормально, но ты обо всем забудь. Будут спрашивать отвечай: бежал, стрелял. Рацию оставил, где надо, в указанном месте, вторую осколки побили, бросил. Англичанина немцы на поле достали очередью и все. Понял?
– Так точно.
– А, Яшка сволочь, нажрался, – произнес Воувка. – Хорошо хоть дошел. Записку с позывными и частотой успел забрать из оставленной рации, обошел всех немцев и там же, где и мы залег, а фашисты пить шнапс начали, видать с собой привезли, праздник отмечали. У них двадцать пятого Рождество – вот они и отметили его. Один из них, – как Яшка рассказал, – со злости бросил в рощу почти целую бутылку. Он естественно дополз за ней, а дальше уснул в ста метрах от наших позиций. Шел-шел и лег поспать – гад! Хорошо ребята заметили, а то бы было ему – «по первое число». Главное, как дошел не помнит. Перестрелки не было, мы бы услышали, как через немцев проскочил, непонятно?
– Пьяному море по колено. Прирожденный разведчик, вот и дошел. Так, забыли, разобрались, его обо всем предупредили. Можем праздновать спокойно. Ты, Гриш, к празднику-то готов? – поинтересовался комбат
– Пришел собираться. Сейчас все почищу, приведу в порядок и пойду в клуб.
– Какой клуб? – удивился комбат.
– Да там, сарай большой. Ребята свои печки поставили, все убрали. Решили танцы устроить. К нам тут один танкист-гармонист обещался прийти. У него здорово получается. И поет и играет хорошо. Еще патефон трофейный приготовили.
– А пластинки где взяли?
– У девчонок-радисток. У них откуда-то пластинок много. Я ж сам удивился?
– Ну, хорошо, собирайся. И ты тоже иди, готовься, – предложил Воувке комбат. – А как только Яшка проспится, ты с ним еще разок поговори, чтоб не забыл.
– Понял, – ответил Воувка и, подмигнув Григорию, ушел из штаба.
Вечером все собрались в сарае, оборудованном под клуб. Из патефона доносились скрипящие звуки. Какой-то мужик затягивал «Дубинушку», как узнал позже Григорий, это был Шаляпин. Слушая эту музыку, все ходили серьезные, а как только зазвучали «Амурские волны» повеселели. Затем танкист-гармонист сел на стул и взяв инструмент, заиграл «Крутится, вертится шар голубой». Улыбки появились на лицах бойцов. Радость праздника появилась у всех, и бойцы стали топтаться у лавок, усаживаться, а некоторые выскакивали в соседний дом, где каждый приготовил что-то свое. Из этих запасов получился один заваленный едой стол, а весь спирт слили в одну канистру, и каждый прибегающий наливал и выпивал с друзьями уже не фронтовые, а как выразился старшина, Новогодние сто грамм.
Спирт и водку в батальон привозили регулярно. В остальных частях его выдавали только во время боевых действий. Считалось, если «боевые» выдают, значит завтра в наступление. Этот батальон стоял в первом эшелоне, и постоянно находился в зоне боевых действий. Это действительно было так. Ведь впереди частей Красной армии не было, только немцы. Враг – готовый в любой момент сделать вылазку и напасть. Даже штрафбат и тот находился на левом фланге гораздо глубже в тылу, чем батальон Киселева. Многие высшие командиры до сих пор относились к нему, как к штрафнику и это сказывалось на всем: первыми в атаку, в разведку. Этим батальоном затыкали слабые места и ставили на пути главного удара. После присвоения Киселеву майорского звания, нелюбовь закончилась. Комдиву Палычу даже по-дружески приходилось уберегать Киселева. Тот всегда рвался вперед, чтобы именно он был на острие атаки. Это состояние – постоянной войны – не покидало комбата ни на секунду, а случившееся затишье раздражало.
Киселев пришел в клуб поздравлять личный состав и увидел, что вокруг ёлки стоят одни мужики.
– А где же женщины? – спросил он. – Что, отказались с вами праздновать?
– Нет, – улыбаясь, ответил Савчук. – Они вон в том закутке – готовятся. Ща нас удивлять будут.
– Ну ладно, подождем.
Комбат сел на лавочку рядом с Григорием и спросил:
– Все эти дни Титова с ума сходила. Раз сто прибегала. Может у тебя с ней чего случилось?
– Не. Это ж я встречу проморгал, в разведку ушел. А Татьяна меня там наверно ждала. Небось, подумала, что Титова чего-нибудь напутала, вот та и бегала, выясняла, что со мной. Почему не пришел.
– А-а. А я думал, ты с ней так это – втихомолочку?
– Товарищ майор, ну сколько можно?
– Да, любит она тебя как-то странно. Я же всех ее мужиков знал. Она знаешь как нос задирала? Ты что, цаца, не подкатишь. А сейчас страдает. Даже мне ее жалко стало.
– Я знаю. Она мне призналась. Но я не могу так – с двумя.
– А чо тебе с двумя? Если твоя не придет, ты Лену не гони. Скоро война кончится, а в мирной жизни все не так. Там нет смерти: живи себе спокойно – работай и люби. Может все измениться. Она девка-то хорошая, но меченная. Так, не приближай, чтобы твоя не заревновала, но и не гони. Хрен с ней, побалуйся.
– Товарищ майор, прошу, не надо. Найдет она себе. Ща винца немецкого жахнет и найдет. А где она? Я ее тоже спросить хотел?
– Да нет. Что-то в этой девке изменилось. Я то вижу. Она сейчас умереть боится, не то что раньше, на пули лезла. Ты не гони ее, хорошо?
– Хорошо. Один танец потанцую.
– Ну во, а то чо-то сердце мне подсказывает, тянет, что зря я на нее так. Гринь! Ё – гранату в жопу фрицу! Ты поглянь, чо твориться! Смори, все в ступоре! Ни хрена себе!
Все эти возмущенные слова Григорий не слышал. Он, как и весь батальон сидел на лавочке, открыв рот. Девушки-радистки, медсестры из госпиталя и даже пожилые женщины врачи, вышли из своего закутка. Они надели трофейные платья, туфельки, сделали прически и подкрасили губы. Минута молчания затянулась. Бойцы не могли налюбоваться этой красотой, неожиданно, как ракета, вспыхнувшей в убогом сарае. Сидящие на лавках стали вставать и поправлять ремни и гимнастерки, но никто из них не решался подойти.
Единственный, кто крутил головой – комбат. Увидев потерянное состояние батальона, он крикнул:
– Эй, гармонист! Вальс!
Танкист-гармонист схватив баян, щедро разлил по сараю плавную музыку. Ободранный, обитый досками сарай расцвел. Даже ёлочка изменилась: закружилась под новогодний вальс. Ее так красиво нарядили, нарезали из разноцветной бумаги игрушек, а макушку украсили, свернутой тонким кульком, красной бумагой. Нашли настоящие ленточки и банты и накрутили их, вокруг ветвей. Ничего военного на ёлочке не было, она получилась какой-то детской, для самых маленьких девочек и мальчиков, и этим видом ёлочка радовала каждого, кто на нее смотрел. Возможно, она была смешной, но и это было хорошо. А для чего еще нужна ёлка? Чтобы на лицах людей появились улыбки, а в душах радость.
Киселев решился первым. Он подошел к женщине – капитану медицинской службы и, щелкнув каблуками, резко кивнул головой и пригласил ее на танец. Они словно воздушные полетели вокруг ёлки. Солдаты ретировались в стороны, а они парили над дощатым полом, совсем забыв, что вокруг – война.
На кудрявой женщине-капитане-враче было легкое платье с веселенькими цветами, и она казалась воздушной. Комбат не портил этой картины. Он наоборот уносил ее вдаль и кружил вокруг растерявшихся солдат.
Григорий стоял и, вздыхая, смотрел, как Киселев ведет ее. Он и сам умел танцевать вальс, но подойти и пригласить кого-то не мог. Неожиданно его схватила за руку красивая незнакомка. Обратилась по имени и потащила за собой. Остановившись у праздничной ёлки, они поймали такт, и полетели вслед за комбатом. Уже две пары кружились, а гармонист так душевно с проигрышем выводил мелодию, что все не могли наслушаться вальсом и налюбоваться парами.
«Интересно, что это за девушка, такая стройная, в красивом платье с большими горохами?» – думал Григорий о партнерше. Он пытался рассмотреть ее и никак не мог понять, откуда она его знает. А девушка лишь молча улыбалась на его растерянный вид. Она продолжала лететь с ним качаясь, словно на волнах-облаках. Вальс закончился, весь батальон захлопал в ладоши, солдаты закричал «Ура!» Григорий остановился и только теперь заметил, с кем он танцевал.
– Юлька, это ты? – на весь сарай спросил радист. Все буквально взорвались от смеха.
– А ты думал кто? – улыбнувшись, переспросила девушка, раскинув на плечи светлые, шелковые волосы.
– Ну, ты, это…
– Ха-ха-ха, – снова засмеялись солдаты.
– Что, не узнал? Еще один вальс? – спросила медсестра.
– Ага. Давай, – уже с улыбкой ответил Гриша.
Солдаты попросили гармониста повторить мелодию, он немного выпил и, прожевывая закуску, надел баян и снова заиграл. Солдаты словно проснулись, отошли от шока и стали приглашать девушек. Через минуту весь зал кружился. Пары порхали, Стараясь не зацепить друг друга, а остальные стояли и наслаждались этим зрелищем.
Девушек не хватало и некоторые солдаты, так это – аккуратно, ловили пару и с извинениями подхватывали девушку, даже не успевая сказать «Разрешите». Бывший кавалер, продолжая лететь, и не понимал, куда это упорхнула его принцесса.
Григорий танцевал с Юлей. Его улыбку видели все, но Юльку не отбивали.
– Ну, как я тебе?
– Да это не ты вовсе!
– Я, Гриша – Я! – с гордостью ответила девушка.
– Я даже растерялся. Не ожидал.
– Привык, что я в штанах ватных и с сумкой огромной ползаю в грязи. А тут вот золушка раз и в принцессу превратилась.
– Да, Юль, правда, в принцессу. И нос твой курносый, смотри, как симпатично смотрится.
Юлька засмеялась, продолжая кружиться в танце.
Кто-то осмелился и отодвинул в сторону самого комбата. Он остался без партнерши и когда опомнился, спросил:
– От молодежь, в бою бы так! А стол праздничный где?
– Да там, в доме, – ответил сержант Рябов.
– Сюда его тащите, вместе с закуской и остальным «Новогодним боезапасом».
Несколько свободных солдат раскрыли огромные двери сарая и притащили в «Клуб» стол с закусками и спиртом.
– Ну, вот другое дело, – обрадовался Киселев. Танец закончился, все захлопали, кавалеры поблагодарили партнерш и, увидев стол, подошли к нему.
В двери вломился старшина с целым мешком кружек и бутылкой шампанского. Комбат взял бутылку, посмотрел на нее и произнес:
– Эту откроем в двенадцать часов. А сейчас всем налить!
Солдаты загремели кружками, разливая из канистры спирт. Затем встали вокруг стола и, подняв свои «бокалы», стали выкрикивать тосты: «За Победу!» «За Сталина!» «За Родину!»
– Ну, ребятки, давай! Я свой тост скажу в двенадцать, – произнес комбат.
Григорий, как и все выпил. Он был счастлив и рад. Этот мальчишка совсем забыл, что прошлой ночью был на волоске от смерти. О том, что вокруг война, и он находится на передовой. О том, что он мокрый и замерзший лежал в грязи – забылось. Все плохое ушло, вокруг были счастливые лица солдат и красивые улыбки девушек.
Один взгляд показался особенным. Гриша напрягся, увидев девушку похожую на Титову.
– А это кто? – толкнув локтем, спросил Юльку.
– Ну ты слон, что толкаешься? – возмутилась Юля. И действительно Гриша почувствовал, что он поступил слишком грубо. Эта девушка была нежной и воздушной. Она совсем изменилась и не была похожа на мальчишку-сорванца, каким ее представлял до этого Гриша.
– Юль, извини, по привычке. Ты ж своя.
– Ладно, чего уж, – ответила девушка.
– Да кто это стоит? Точно не Титова?
– А я почем знаю? – ответила Юлька и отошла в сторону.
А девушка в розовом платье продолжала смотреть на Григория. Заиграл баян, и она прямым ходом направилась к нему.
– Ну, ты что? Стоишь как пришибленный. Это я. Понял?
– Ага, – ответил радист. А кто «Я» он так и не понял. Они закружились в танце и тут, кто-то остановил его плечом и Григорий остался один.
– Что, проморгал? – спросил его комбат. – Эти видал, какие? Надо, Гриш, поактивней. Понял?
– Так точно, – ответил радист и стал выискивать в кружащейся толпе ту, что только что танцевала с ним. Он понял: это Таня. Гриша хотел объяснить ей, почему он не пришел. Но девушка словно растворилась. Солдат даже вышел на улицу, обошел дома, но незнакомка Таня исчезла, словно в сказке. Он вернулся в клуб и, налив себе спирта, выпил со старшиной.
– Ну вот, опять она исчезла, – произнес вслух боец.
– Да ты не грусти, – ответил пьяный старшина. – Появиться. Небось, переодевается или это, как оно – пудриться.
– Да ну тебя, – сгоряча крикнул Гриша и махнул рукой. А в это время комбат поднял бутылку вверх и попросил всех налить в кружки. Он посмотрел на свои часы, хлопнув в потолок пробку шампанского, обрызгал всех и, довольный, заорал:
– Ура! С Новым годом!
– С Новым годом, – подхватили бойцы.
– Я, – начал он, – хочу сказать. Впереди Кенигсберг. Нам придется брать этот город. Весь фронт и несколько армий уже здесь, все может начаться завтра. И поэтому я никого замечать не стану. Пейте и гуляйте, но не деритесь. Свою злость приберегите для немцев. Он поднял свою кружку и посмотрел на бойцов. – А ты что там, как чужой? – обратился он к новому замполиту Суворову.
– Да я не пью, – ответил старший лейтенант.
– А я приказываю: «За Родину», «За Сталина» и за Новый год.
Замполит встал, старшина протянул ему кружку. Он не пожалел спирту и налил ему почти полную кружку.
– До дна, – сурово произнес комбат. – Завтра, может, в бой, а ты тут – пью не пью. Давай, по-нашему.
Замполиту ничего не оставалось, как выпить все, что ему налил старшина. После этого все снова стали танцевать. А ёлка, нарядная красавица, стояла и радовалась, что этот народ умеет так веселиться. Там, совсем близко их ждала война и смерть. Немцы готовые убить каждого, но все это было там, а здесь гулял праздник. Он был сильнее всех вместе взятых смертей, и он рождал в бойцах веру в то, что они смогут победить любого врага.
Гришу опять кто-то потянул за руку.
– Титова, ты? – увидев Лену, спросил он.
– Я. А ты Таню видел?
– Видел, только поговорить не успел.
– Вот и хорошо, а то за ней машину прислали.
– А, понятно.
– Что тебе понятно. Девчонка расплакалась, а ты?
– А что я?
– На вот, тебе записка.
Григорий развернул ее и прочитал: «Извини, что убежала. Буду в домике в четыре утра. Т». Гриша повеселел и, вспомнив просьбу комбата, пригласил Титову танцевать.
– А что ж ты не нарядилась?
– А я на рации. Ольга меня на час поменяла, но скоро я уйду.
– Понятно. Служба. Пойдем, выпьем?
– Я спирт не буду.
– А мы у Савчука вина попросим. Этот куркуль приготовил. Вон видишь, вещмешок ногой прикрывает.
– Да, я ж забыла. Ты разведчик, от тебя ничего не скроешь.
– Ну, тогда пошли.
– Товарищ старшина! Вы нас винцом не угостите?
– Ой, ты Гриша, да и товарищ лейтенант с тобой. Винца говоришь? Хорошо!
Старшина развязал вещмешок и под столом налил две кружки вина. Левую отдал Григорию, а правую Титовой. Они стукнулись кружками, поздравили друг друга с наступившим 45-м годом и выпили до дна.
– Есть! – выкрикнул Савчук.
– Что, «есть»? – спросил Гриша.
– Представляешь, у нее полкружки спирта было. Ха-ха-ха.
– Подумаешь, – спокойно ответила Лена. – Я и полную могу.
– А ну, смоги, – обрадовался старшина. Он поставил перед собой цель на Новый год напоить всех непьющих. Первым пострадал новый замполит. Но с ним постарался комбат. Замполит все же смог доказать, что он русский, а старшина еще и уговорил его добавить. Теперь Суворов мирно дремал на лавочке, изредка открывая один глаз. Увидев, как старается Савчук, Титова ответила:
– Нет, я сегодня не буду: девчонок отпустила, а сама дежурю. Пришла сюда на минутку.