- -
- 100%
- +
Юля ловко, маленьким ножиком открыла тушенку, отломила хлеб и стала ужинать за обе щеки. Григорий смотрел на нее и улыбался. Оттого как вкусно кушала эта девушка, он сам достал из вещмешка тушенку с хлебом и присоединился к компании.
Прожевав, Юля пошутила:
– Ты много в рот не клади, а то, как докладывать будешь, если связь сработает.
– А я и не кладу много, – шепелявя, ответил Гриша.
– Ага, я вижу, как ты по чуть-чуть уже все банку слопал.
– Люблю я тушенку, могу хоть ящик съесть. – Ящик нельзя живот заболит. А я тоже ее люблю. Только здесь в первый раз попробовала.
– А ты сама откуда?
– Из Москвы.
– Что прямо из самой Москвы?
– Ага, из самой.
– А Красная площадь близко от тебя?
– Полчаса.
– Врешь!
– Конечно, вру. А ты поверил?
– Не, ну правда, откуда?
– Да из Москвы, откуда же еще.
Девушка закончила свой ужин, завернула и спрятала в сумку хлеб, взяла с собой пустые консервы и, уходя, улыбаясь, посмотрела на Григория и произнесла:
– Счастливо оставаться боец-радист.
– Еще встретимся? – спросил Гриша.
– Не дай Бог! А увидеться сможем, – серьезно ответила девушка, поправила шинель и, протиснувшись со своей полной бинтов огромной сумкой в узкий проход ДЗОТа, растворилась в серпантине окопов.
– Смешная. А я, дурак, даже не представился. Ну, ничего, еще увидимся. Раз она в нашем батальоне, значит, вместе повоюем.
Григорий вышел из ДЗОТа и посмотрел на небо. Начинало светать. Зарево и канонада стихли, и лишь где-то далеко что-то глухо ухало, никак не желая успокаиваться. К штабу подошел комбат.
– Ляг, поспи хоть пару часов. Скоро снимемся отсюда. Немец ушел дальше к укрепрайону. Там они сейчас окапываются, а мы их и оттуда вышибем, а через пятьдесят километров начнется оборонительная система города-крепости Кенигсберга. Три рубежа плюс сама крепость в городе. Говорят, неприступная. Вот там дела и начнутся, а пока ложись спи. Следующий день чапать будем, грязь толочь. До этого укрепрайона еще добраться надо. Фрицы-то все на машинах, а мы за ними пехом.
– Да, удирать на машине легче, а вот догонять пешком сложнее, – согласился Гриша.
Комдив и он рассмеялись. Киселев сел у телефона, а Григорий, сел на ящики, достал из кармана листок и карандаш и решил написать письмо.
– Домой? – спросил капитан.– Да.
– Напиши матери, что воевал хорошо – комбат отметил.
– Напишу, – качнув головой, ответил Гриша. Он достал свой ножик, подточил карандаш и начал писать письмо.
В двух предложения сообщил, куда и когда попал и задумался. Посмотрел на молчащий телефон, вспомнил бой и продолжил.
Он не стал рассказывать, что за люди оказались рядом и как погиб его первый боевой наставник. Гриша написал, что батальон нормальный и приняли его хорошо.
Спросил, как там они живут, но тут же вспомнил, что, конечно, голодают. Написал, что проявил себя в первом бою хорошо и закончил тем, что, как всегда, попросил передать привет всем близким людям: брату, друзьям и тем, кто его помнил. Спросил у комбата адрес и, указав его в письме, сообщил в какую воинскую часть писать ответ. Свернул листок треугольником, четко написал на нем домашний адрес и положил письмо в правый карман гимнастерки. Встал, поправил ящики. Лег на них, положил под голову вещмешок и, укрывшись шинелью, сразу уснул.
4. Дорога
Утром батальон построился у подножия высоты. Именно там, где еще вчера стояли немцы. Теперь их не было и отдельный штурмовой батальон готовился в дорогу, догонять тех, кто никак не хотел сдаваться. Казалось, что за четыре года войны фрицы заразились этой странной и необъяснимой русской чертой характера – несмотря ни на что стоять до последнего патрона.
Киселев рассказал бойцам о предстоящем переходе. Впереди стоял укрепрайон и первая линия обороны Кенигсберга. Она проходила далеко за чертой города – километрах в двадцати, но и перед ней еще в несколько километрах были нарыты окопы, построены ДЗОТы и доты, и находилось множество минных полей.
Старшина Савчук помог Григорию сложить в полуторку катушки и остальное имущество связиста и отправил машину на склад загружать своим батальонным скарбом. Они вышли на дорогу – навстречу новым боям и новой неизвестности.
Гриша шел, переминая своими аккуратными сапожками дорожную грязь. Сама дорога была сплошным месивом: по ней уже проехали САУ, танки и машины, да наверно прошла не одна тысяча ног. Липкая грязь огромными лаптями висела на каждой ноге. Идти было трудно, люди, не успев начать движение, уже устали.
Григорий смотрел на дорогу и думал:
– По всей земле, где прошла война такие дороги. Они словно раны этой земли – шрамы, разжеванные ногами солдат, превратившиеся в длинные извилистые болота. И как только по ним машины ездят? А солдатики, и так уставшие выталкивают их, чтобы они ехали вперед и везли боеприпасы, и тащили за собой пушки. Ведь там без всего этого нельзя. Что будет, если мы придем на передовую, а воевать нечем? Мы просто превратимся в беззащитные мишени. Такого допустить нельзя и вот приходится всем тащить и себя, и машины и все остальное, что нужно там – где нас ждет смерть. Ведь многие из тех, кто сейчас, так же как и я чапают в этой жиже – погибнут, и никто ничего изменить не сможет: ни сегодня, ни завтра война не закончится. Она, конечно, доживает свои дни и все понимают, скоро войне конец, но когда наступит это «скоро».
Григорий посмотрел по сторонам и с удивлением и ужасом осознал, что из тех кого он знал в лицо, остались лишь командиры да старшина. Он стал пристальней вглядываться в глаза, в одежду, пытаясь хоть кого-то вспомнить, кто был с ним перед взятием высоты, но рядом двигались лишь незнакомые ему бойцы из других рот. Вдруг, в этой уставшей толпе шагающих друг за другом, он услышал знакомый голос – Фролов! Тот самый, что подшучивал над ним. Григорий не удержался и крикнул:
– Фролов ты что ли там голос подаешь?
Шагающий рядом коренастый солдат, лет сорока негромко ответил:
– Погиб Фролов. Это Юрик, черт его за ногу. Голоса у них похожи, он меня утром тоже напужал. Я-то видел, как Фролова из крупнокалиберного покрошило.
Мужик не стесняясь перекрестился и прошел чуть вперед, пытаясь обойти большую лужу.
Григорий посмотрел на его серое лицо и ничего не смог ответить. Был Фролов – шутил, а теперь его нет – лишь где-то там, на высоте его куски тела остались. Григорий тяжело вздохнул и в его сознании стали всплывать образы тех, кто погиб за эти дни. В душе появился страх: казалось, что все убитые сейчас стоят вдоль дороги и смотрят на них, оставшихся в живых. Он чувствовал их взгляды, а особенно глаза деда – его сухие, морщинистые с хитринкой, голубые глаза, которые всегда смотрели прямо в душу.
Все что происходило до этого прошло как-то странно – на одном дыхании и понять и осознать, что это было, не получалось. Но теперь в монотонном чавканье солдатских сапог мысли словно под барабанную дробь стали выстраиваться и Гриша стал не просто понимать, но и осознавать, то где он находится.
– Это Ад, в который война загнала свои жертвы! – думал он. – Здесь нет людей, здесь только машины: и живые, и железные – которые умеют только одно: убивать! Когда они умирают, о них сразу забывают. Нельзя помнить о погибших – с ума сойдешь. Этак я два дня провоевал, а уже в голове кошмары. А что будет через месяц? Может быть и ничего, – ответил он сам себе. – Возможно к тому времени меня уже не станет. Я погибну как сотни, тысячи других и никто даже не остановиться – все пойдут дальше бить врага. Наверное, после войны все эти воспоминания не уйдут и не растают как снег. Те, кто будут жить после нас, вспомнят о каждом и скажут спасибо за то, что мы вот так через силу прошли через всю эту грязь.
Все вокруг показалось каким-то мрачным и страшным, тени убитых метались между тех, кто еще шел по этой земле. Покрасневшие листья кленов одиноко стоявших вдоль дороги были такими же мрачными, как и все остальное. Их краснота напоминала пролитую на этой земле кровь. А небо: тусклое, серое, тяжелое висело над этим миром, и хотело упасть и раздавить всех тех, кто еще был жив. Непонятно, как вся эта тяжесть держалась над нами. Там, в облаках, таких же серых виднелся черный дым еще не разогнанный ветром. А мы шли! Усталость превратилась во что-то больное, живущее внутри каждого. Вся она объединилась и окутала шагающих вперед людей.
Кто-то в строю не выдержал и с шуткой крикнул:
– Все! Ща сяду в это говно и застрелюсь!
– Давай, – кто-то ответил ему. – Только смотри, все уставшие никто перешагивать не станет. Будут идти по тебе.
– Не, по мне шагать не надо. Лучше я поползу.
– А по ползущему шагать можно? – в шутку спросил тот же мужик, что знал Фролова.
– И по ползущему нельзя! – заорал солдат и сам засмеялся.
Этот смех прокатился по строю и казалось, придал силы, прогнал тяжесть и усталость и все заулыбались, видя как через силу кряхтит, но идет самый уставший.
Толпа бредущих людей, как единый организм, тяжело вздохнула и, выдохнув усталость, открыла второе дыхание. Бойцы подравнялись, разом приободрившись. А тут еще и «Пипетка» прискакала. Она, широко шагая и пачкая всех отлетающей от ее сапог грязью, шла быстрее всех и обгоняла уставших мужчин.
Глядя на нее многие воспаряли духом: как это сопливая девчонка шагает, не чувствуя усталости, а они раскисли! Те, кто действительно уже не мог перебирать ноги, стали шутить ей вслед.
– Пипетка, на прицеп возьми! – крикнул пожилой солдат.
– Я только раненым помогаю, – ответила санитарка.
– А мы ему поможем, – крикнул кто-то из строя, – задницу сейчас прострелим.
– Ну хватит дурака валять! Скоро привал! – грозно скомандовала девушка.
– Мы до него не дотянем! Сейчас будем все дураки и будем все в одной каше валяться! – крикнул голос похожий на погибшего Фролова.
– Ладно хлопцы, хорош, – почти шепотом произнес старшина. Все остановились. Он посмотрел на бойцов и скомандовал: «Привал». Только далеко не разбредаться.
К нему подошел недавно прибывший лейтенант Симоха – замполит батальона.
– Как привал! Ты как посмел! Да я тебя! – заорал он.
– Слышь пацан, ты не бузи! Глянь, как народ измучен! Мы что военнопленные?
– Нет.
– Ну тогда заботьтесь о личном составе, товарищ лейтенант. Ща, на какой забредший отряд фрицев нарвемся, один что ли воевать станешь? Народ не в силах оружие держать, а ты его по этому болоту гонишь!
Обстановку разрядил комбат.
– Привал, – повторил он команду старшины. Лейтенант Симоха еще минуту стоял с открытым ртом не зная, что сказать. Но резко собрался и обратился к Киселеву:
– Товарищ капитан, у нас же приказ – дойти до населенного пункта к 20:00!
– Дойдем, – грубо ответил комбат и устало побрел к ближайшему дереву, чтобы присесть на оставшийся сухим около него клочок пожелтевшей травы.
Гриша пристроился под кустом, нашел палку и стал соскребать прилипшую к сапогам грязь. Очищенные, ноги словно стали невесомыми: он встал и глубоко вдохнул прохладный осенний воздух. Посмотрел вокруг и мир показался ему уже не таким мрачным. Он снова сел на траву, развязал вещмешок, достал хлеб, банку тушенки и принялся есть.
– Ну что, тушеночник? Опять обжираешься, – услышал он голос санитарки Юли.
– Ага. Как всегда наесться не могу.
– Я тоже не могу привыкнуть. Вот наемся, а все равно кушать хочется, – согласилась с ним девушка.
Гриша посмотрел на нее и понял, что эта девчонка, как и он тоже знает, что такое голод.
Они сидели рядом и, ничего не говоря, уплетали тушенку. Расправившись каждый со своей банкой, развалились рядом, как старые знакомые и стали смотреть на небо.
Ветер разогнал серые облака, черные тучи и остатки дыма. Выглянуло солнце и осветило не только землю, но и их, довольных и сытых.
– А ты вообще ничего парень. Не пристаешь и не намекаешь, как другие, – произнесла девушка, продолжая смотреть на небо.
– Да я сюда вообще-то не за этим пришел.
– Все мы тут за одним и тем же. Дожить бы и встретиться на Красной площади после войны. Был хоть раз в Москве?
– Нет.
– Ну ничего, еще побываешь, – с какой-то детской уверенностью произнесла Юля.
Она встала, отряхнулась, и Григорий впервые смог толком рассмотреть ее. Нет. Она была не в его вкусе. Эти огромные, висящие галифе, наверное, меньшего размера не нашлось, шинель, закатанная за ремень и курносый детский носик. Юля посмотрела на Гришу и он увидел ее глаза: огромные карие глаза, которые показались ему симпатичными и смешными. Какими-то игрушечными – как у куклы.
– Ну ладно, я пошла, – произнесла девушка и, закинув на плечо свою огромную сумку, побежала к дороге.
– Нет, она не в моем вкусе, – подумал Григорий. – Вот та – лейтенант из роты связи – радистка Лена – вот это женщина. Сапожки начищены – блестят, юбочка, гимнастерка, на пышных волосах пилотка наискосочек. А ножки какие! Коленки кругленькие и глазищи. Вот у нее глаза, так глаза, за такие глаза можно все отдать. Вот так прижался бы к ней и не отпускал. Она вся такая нежная словно нарисованная. На нее смотреть можно сутками. А как воинскую честь отдала! Грудь вперед – чуть-чуть колыхнулась и тонкие пальчики ровно к виску: «Командир взвода Титова!» И все тут! Вот бы с ней потанцевать! Взять такую женщину за талию? Да лучше на фрицев в рукопашную – проще, чем с ней пару раз под музыку шагнуть. Она ж женщина, да какая! А эта – чума курносая. Ничего, говорит, ты, не пристаешь как другие. Тоже мне сравнила. С ней если только во дворе в прятки играть, или истории страшные у костра рассказывать. Ну понятно – маленькая еще. Маленькая, не маленькая, а, сколько народу спасла. Комбат говорил, что она с ними уже четыре месяца. Надо же повоевала, насмотрелась всякого. Мужики ее уважают и любят – есть за что. А так ребенок еще, в такую влюбляться смешно, но дружить с ней можно – веселая она и, по-моему, очень честная. Такую девчонку я и сам бы уважал. А то какие-то тифозные, несчастные, голодные. А эта вся горит! Молодец! Но лейтенант Лена Титова – это мечта. Интересно у нее губы свои или она их так накрасила. Наверное, свои. Краситься здесь не разрешают. Хорошо, что им прически можно носить, хоть какая-то радость увидеть что-то приятное.
Радужные мысли оборвал голос старшины:
– Строиться!
Все вновь встали в грязь, выравнивая шеренги, чтобы, как положено, строем, дойти к 20:00 к назначенному населенному пункту.
Батальон построился, солнце в небе разыгралось и все отдохнув и поев, с шутками продолжили месить это бесконечное месиво, словно со всего света собранное на дороге.
Кто-то кричал: «Ну вот, теперь и воевать можно, – а кто-то смеялся: Да теперь все фрицы разбегутся, увидев наши животы!»
Гриша тоже шел, как и все. И эта тяжелая грязь ломтями прилипающая к сапогам, казалась уже не такой тяжелой и вязкой. Оставалось только вовремя дойти, чтобы выполнить поставленный приказ.
– Все-таки настроение важная штука! – подумал он. – Вот с утра ушли с высоты, все, конечно, мало спали, и я тоже на этих ящиках замучился: до сих пор спина болит, но вот вышли на дорогу – вся усталость и недосыпание проявились. А стоило всего час поваляться на траве, даже не спать, а просто на мгновение оказаться в состоянии покоя, и сразу – словно заново родился!
Григорий шел и улыбался. Смеялись и остальные бойцы по-прежнему мешая сапогами грязь. Но Война и ее дороги дело особенное.
– Нужно привыкать много и часто ходить, – вспомнил Гриша слова учителя из Ташкентской школы. – Ничего привыкну.
Дорога продолжала петлять. Небольшая передышка конечно придала силы, но фронтовая дорога, будто нечто живое, высасывала бойцов. Шагать становилось все труднее, монотонность возвращалась. Шутить и смеяться солдаты вскоре перестали и вернулось уже знакомое чваканье этой нескончаемой грязи. Нет, иногда получалось идти по уцелевшей обочине и стряхивать с сапог прилипшую грязь, но в основном никакой обочины не было. Промежуток земли, называемый дорогой, был разбит техникой и сапогами солдат. Григорий снова задумался:
– Интересно, сколько человек прошли здесь за годы войны? Наверное, не очень-то и много, – ответил он сам себе. Эта дорога была не главной и не стратегической, а так, обходной от одного населенного пункта к укрепрайону. Сначала фрицы по ней шагали, теперь вот они…
Постепенно начало смеркаться. Время подгоняло. Все понимали, что хоть и хочется отдохнуть, но нельзя. Нужно успеть в назначенное место вовремя.
– Наверняка, от этой точности что-то зависело. Какие-то действия, передвижение всей армии и вот эти маленькие населенные пункты были не просто точками на карте, а метками того пути по которому предстояло идти нашей армии. И эту очередную метку нужно было преодолеть вовремя. Именно оттуда доложить о прибытии, или взятии и ждать дальнейших указаний. А время и ночь не знали о планах генералов и их стратегии. Они сами по себе ступали на эту землю, не желая выручать уставших солдат.
Примерно через час, когда сумерки окутали небо и редкий кустарник, кто-то закричал: «Батальон, стой!»
Народ в первых рядах заволновался, загалдел.
– Похоже, разведку вперед послали, – произнес сутулый, все время кашляющий солдат.
– Что немцы? – с удивлением спросил Григорий.
– Не, населенный пункт. Пришли. Сейчас разведка проверит, что там, и мы за ними пойдем, – ответил солдат.
– Так надо найти комбата! – подумал Григорий. – Нужно наладить связь.
Григорий снял с плеча недавно полученную переносную рацию, щелкнул выключателем, накинул на шею наушники и побежал вперед. Около двух сломанных деревьев он увидел Киселева с остальными офицерами. Подбежал к ним и громко спросил:
– Связаться со штабом дивизии?
– Да погоди, ты! – ответил комбат.
Он внимательно смотрел вперед, где ничего не напоминало о населенном пункте. Дорога своей грязью разрезала на две части черное распаханное поле, по которому было еще труднее идти и лишь где-то вдалеке еле заметно светились несколько огоньков.
– Выключи рацию, не торопись, – произнес капитан продолжая смотреть в наступающую темноту.
– Наши пришли! – крикнул кто-то со стороны.
К комбату подбежали два солдата и о чем-то стали говорить. Григорий отошел в сторону, но несколько фраз уловил. Населенный пункт оказался небольшой сгоревшей деревушкой. Три или четыре дома. Немцы еще утром были здесь и, по показаниям разведчиков, заминировали не только дорогу к полю, но и оставшиеся полусгоревшие сараи.
Обходить – можно попасть на минное поле, по дороге нельзя, а минеры будут до утра ковыряться, пока разминируют эту грязь и сараи.
– Будем ждать. Старшина!
– Да, тут я, товарищ капитан.
– Пока остановимся здесь. Разверни полевую кухню, пусть все отдыхают. А командирам рот выставить караулы. Все! Привал! А Спицу-синицу ко мне!
Через минуту перед комбатом вырос небольшой паренек с кривой ухмылкой на лице – батальонный минер Спицын. Григорию показалось это странным, но один из ротных, увидев его недовольный вид, объяснил:
– Ты, связь, не думай. Это осколок ему такую улыбку нарисовал. Война она ведь тоже смеяться умеет. Видал, как улыбнулась?
– Видал.
Григорий еще раз посмотрел на минера и по его спине прошел холодный пот. Он ужаснулся, увидев это серьезное и одновременно улыбающееся кривое лицо. Он отошел в сторону, пытаясь спрятать от остальных свой страх. Но в наступившей темноте и напряженной обстановке на него никто и не посмотрел. Все внимание было приковано к комбату, его словам и приказам. Как, откуда начать, что проверить в первую очередь и кого взять из бойцов.
Молодых минеров решили не брать. Ночь, скользкая грязь, тут и опытный промашку дать сможет, а молодые тем более. На дорогу ушли трое: те, кого комбат знал лично и был уверен в каждом. Когда-то минеров было двадцать пять, а сейчас осталось трое. Немцы с каждым разом все хитрее и хитрее ставили мины. А наши мужики попадались, особенно когда одну мину над другой ставили. Верхнюю разминировал, снял, а под ней вторая сработала. И таких «шуток» у немцев было припасено много. Особенно на разбитых дорогах и больших домах, где можно разместить личный состав.
– Включайся, – повернувшись к Григорию строго произнес комбат.
Гриша включил рацию, поправил антенну и стал ловить позывные.
– Орел, Орел, я Седьмой. Ответь. Орел, я Седьмой – ответь.
В наушниках заскрипело, и Гриша услышал ответ:
– Седьмой, я Орел, Третий на связи.
Григорий сразу узнал голос лейтенанта Титовой, сердце екнуло. Он молниеносно вспомнил сапожки, коленочки, пилоточку и дрогнувшую под гимнастеркой грудь, но вида не подал.
– Товарищ капитан, Третий на связи.
Комбат схватил наушники с микрофоном и доложил:
– Завис на подходе. Все заминировано. Думаю, к утру пройдем.
Почти минуту молчал, слушал и в конце произнес: «Есть!»
Комбат отдал Григорию наушники, встал, расправил плечи, потянулся и громко гаркнул, видимо со злости: «Отбой!» Посмотрел на испуганного радиста и улыбнулся.
Старшина куда-то убежал. Около полуторки задымилась кухня и солдаты забыв об усталости снова начали шутить и смеяться. Где-то совсем рядом прозвенел голосок Березкиной: она, как и прежде пыталась перевязать тех, кто не очень-то хотел этого. Батальон расслабился, Григорий увидел как Жопомордин выставляет караульные посты и, выдохнув страх о котором он на мгновение забыл, посмотрел на минеров, аккуратно ступающих по дороге, успокоился и, решил устроиться возле небольшого куста. Утоптал грязь, принес сухих листьев и уже на них бросил шинель.
– Товарищ капитан, костры разжигать можно? – спросил он.
– Можно. Ты здесь, что ли, будешь, чтоб я знал?
– Да.
– Ну ладно, будь. Если понадобишься, пришлю за тобой. А я у машины со старшиной. Понял?
– Так точно!
– За «боевыми» подходи. Тебе положено.
– Есть!
– Каждый час выходи на связь.
– Есть!
– Да что ты заладил, есть, да есть. Выполняй.
– Понял.
Киселев резко повернулся и пошел к полуторке, а Григорий собрал сухих веток, разложил их елочкой, но разжигать не стал. Сбегал за «боевыми», принес, все аккуратно расставил и тут понял, что он один.
– Да одному как-то не пьется, – произнес вслух солдат. Он посмотрел по сторонам и увидел спешащую Березкину.
– Эй, «Пипетка», на секундочку.
Девушка подошла, из-подо лба, насупившись посмотрела обиженным взглядом и со злостью выдавила из себя:
– Меня Юля зовут.
– Ну извини. Я думал ты на это не обижаешься.
– На стариков нет, а от тебя не ожидала.
– Все, забыли. Я этого слова больше не знаю. Составь компанию, а то, под тушеночку что-то одному не пьется.
– Давай. Меня этим не удивишь. Повоюешь, привыкнешь пить один.
– Не знаю, может быть.
– Может, может. Пьют-то, чтоб страх приглушить, а не в компании повеселиться.
– Ну сейчас-то, вроде нечего бояться.
– Боятся всегда есть чего. Просто сейчас тихо.
Девушка скинула сумку, села на нее и, достав свой котелок, разлила Гришин спирт на две почти одинаковые части. Ему оставила побольше. Они молча выпили, закусили тушенкой. Сам собой начался разговор.
Григорий смотрел на проступившие в небе звезды и смеялся. Уставшее тело, получив дозу алкоголя, сразу расслабилось. Рядом сидела Юля и, подбрасывая дрова, о чем-то рассказывала. Юноша внимательно смотрел на нее, сидя по-турецки, скрестив ноги, и упираясь в подбородок рукой, но ничего не слышал. Перед ним стояло видение: лейтенант Титова в тот момент, когда она козыряла и ее грудь вздрагивала под гимнастеркой. А еще коленки и ровненькие бархатные ножки.
Юля тоже опьянела, она размахивала руками, вставала, ходила вокруг костра, делая огромные шаги, что-то показывала в небе, но Григорий так и не сумел ничего разобрать.
Потом она куда-то убежала и, вернувшись, принесла два котелка горячей каши. Почувствовав вкусный запах, Гриша немного пришел в себя, достал ложку и с наслаждением принялся за эту волшебную еду. А такой сказочной и вкусной она была не только потому, что повар приготовил ее с душою, а потому, что она была горячей. Горячая каша вернула молодого бойца в более-менее нормальное состояние и он, включив рацию, доложил дежурной связистке из штаба дивизии о том, что у них все спокойно.
5. Таня
Ночь продолжала плыть, словно река. Ее темное течение посветлело, стало прозрачным. Наступало утро. Григорий спал в наушниках, но рация при этом была отключена. Юля натаскала откуда-то соломы, разложила ее, и на ней, укрывшись шинелью, уместилась как дюймовочка в цветке. Из-под грубой, огромной шинели торчал и сопел лишь ее курносый нос.
Ночная река утекала, и ее плавно и незаметно сменяло чистое голубое море-небо. На рассвете Гриша увидел сон: дед-связист с суровым лицом смотрел на него из этого светлеющего неба. Он требовал что-то сделать, но при этом молчал. Его глаза кричали – проснись! Гриша дернулся во сне и проснулся, чувствуя на спине холодный пот.