- -
- 100%
- +
В ночь с 30 на 31 марта 1794 года Камиля арестовали вместе с Дантоном и их сторонниками. На процессе возникла неожиданная проблема: обвиняемые защищались слишком убедительно. Дантон говорил так, что публика реагировала, а заранее подготовленный приговор начинал выглядеть неубедительно. Тогда власть решила проблему технически: обвиняемых лишили возможности продолжать защиту и удалили из зала. 5 апреля 1794 года Камиля повезли на гильотину. В его последнем письме Люсиль почти исчезают великие слова. Нет Народа, Республики и Истории. Есть жена, маленький сын, общая жизнь и отчаянное недоумение человека, который лишь в конце понял, насколько драгоценно всё обыкновенное.
Перед лицом смерти иерархия ценностей резко упрощается: кто держал тебя за руку, кто ждёт дома, кого ты больше не увидишь. Люсиль пыталась спасти Камиля и написала обращение к Робеспьеру. Она напоминала ему не только о политических заслугах мужа. Она обращалась к общей памяти: свадьбе, дружбе, ребёнку, семейной близости. По существу её аргумент был таким: если ты способен пожертвовать человеком, которого знаешь и любишь, что удержит тебя от следующей жертвы? Камиля казнили 5 апреля. Люсиль — 13-го. Её обвинили в участии в так называемом тюремном заговоре, будто она готовила освобождение заключённых и убийство членов революционных органов.
Доказательная база была слабой, но в государстве, которое уже решило, кого считать врагом, доказательства становятся не способом установить истину, а оформлением принятого решения. В одной повозке на казнь вместе с Люсиль ехала вдова Жака Эбера, политического врага Камиля. Здесь революция проявила своеобразное чувство юмора. Пока мужья были живы, они яростно спорили и обвиняли друг друга в гибели Республики. После их смерти государство объединило их жён в один заговор. Люсиль было двадцать четыре. Орасу не исполнилось двух лет. Его воспитали бабушка и тётка по материнской линии. Он вырос, получил образование, но не стал продолжать дело отца. Не занялся революционной журналистикой, не пошёл в большую политику.
Позже уехал на Гаити, занялся торговлей, женился, у него появились дети, но он умер довольно молодым от желтой лихорадки.
ГЛАВА 6
Матрас по-прежнему стоил денег
Последние семьдесят шесть дней Марии-Антуанетты
В ночь с 1 на 2 августа 1793 года Марию-Антуанетту забрали из Тампля и перевезли в Консьержери. Дети и сестра Людовика XVI остались в прежней тюрьме. Сам король был уже казнён. В Консьержери бывшая королева провела последние 76 дней своей жизни. Два жандарма круглосуточно находились рядом, не оставляя ей никакой приватности. Это, пожалуй, было самым точным наказанием именно для неё. Мария-Антуанетта всю жизнь пыталась создать вокруг себя хотя бы небольшой частный мир. Даже Трианон был для неё способом уйти от двора, где каждый приём пищи, одевание и разговор происходили перед свидетелями. Ошибочно представлять Консьержери как пространство всеобщего равенства перед страданием.
Революция отменила сословные привилегии, однако тюрьма быстро изобрела собственную социальную иерархию. Беднейшие заключённые попадали в так называемые Commun или Paille — тесные тёмные помещения без мебели, где спали на соломе. Те, у кого имелись деньги, могли купить минимальный комфорт по тарифу Pistole: более просторную камеру, кровать, иногда возможность принимать посетителей, писать или заказать последний портрет. То есть тюрьма выглядела как общество в миниатюре. В Декларации прав все были равны, но матрас по-прежнему стоил денег. Мария-Антуанетта не находилась в самых тяжёлых материальных условиях: у неё была отдельная камера, хоть и под постоянным надзором. В октябре начался суд.
За двадцать часов выступили более сорока свидетелей. Адвокатам дали слишком мало времени на изучение дела. Наряду с обвинениями в государственной измене и связях с Австрией прозвучало и абсолютно ложное обвинение в инцесте с собственным сыном. Политическому процессу было недостаточно представить Марию-Антуанетту плохой королевой. Её необходимо было превратить в существо, которое нельзя пожалеть. Поэтому атаковали не только её политическую роль, но и её женское тело, материнство, сексуальность. Когда власть готовит человека к уничтожению, она часто сначала лишает его права оставаться сложным. Вместо живого человека создаётся удобное моральное чудовище, смерть которого уже не требует сомнений.
Суд превратился в публичный спектакль падения монархии. Зрители пришли посмотреть, как королевское тело перестало быть королевским: постаревшее, истощённое, поседевшее, больше не защищённое ни церемониалом, ни дистанцией. После Реставрации тот же процесс пошёл в обратную сторону. Камеру Марии-Антуанетты превратили в искупительную часовню, а вокруг её заключения возник культ реликвий. Некоторые предметы могли быть связаны с королевой, происхождение других остаётся сомнительным. Консьержери стала не только местом памяти, но и местом борьбы за то, кем её следует помнить: преступной королевой или христианской мученицей.
ГЛАВА 7
Семнадцать с половиной
Зал имён и люди, которых катастрофа превращает в строку
В Консьержери есть зал имён. Там собраны сведения о более чем четырёх тысячах человек, прошедших через Революционный трибунал. Мы знаем имена Марии-Антуанетты, Дантона, Камиля Демулена, Шарлотты Корде и Робеспьера. Но массовое насилие никогда не состоит из знаменитостей. Знаменитости лишь удобный интерфейс катастрофы. Через их лица мы пытаемся представить тысячи людей, о которых не знаем практически ничего. На табличке в коридоре камер приведены воспоминания Оноре-Жана Риуффа, заключённого Консьержери. Он описывал полное отсутствие света, тяжёлый воздух, грязь и тесноту: в небольшом пространстве могли находиться семь человек, а политический заключённый оказывался рядом с ворами и осуждённым убийцей.
Его мемуары были опубликованы вскоре после Террора и стали одним из ранних свидетельств о революционных тюрьмах. Риуффу повезло — он выжил и написал. Большинство людей оставили после себя запись в реестре, обвинительный акт, письмо родственнику или же только имя и тире между двумя датами. Список имён одновременно спасает человека от полного забвения и превращает его в строку среди тысяч других. Мы читаем: имя; возраст; профессия; приговор. Но в этой записи нет того, как человек смеялся, кого любил, чего стыдился, кому задолжал деньги, какую песню напевал утром и верил ли, что вернётся домой. Современный мир делает то же самое с любой большой катастрофой.
Мы превращаем людей в статистику, потому что иначе масштаб трудно выдержать психологически: отдельное лицо ещё можно представить, тысячи погибших становятся графиком. Возможно, именно поэтому безымянные узники Консьержери производят более сильное впечатление, чем знаменитые. На одной из табличек в Консьержери приведена песня, написанная заключённым накануне суда. От автора осталось только обозначение: гражданин М… И возраст: семнадцать с половиной лет. Не восемнадцать. Запись сохранила даже эту половину года, ту самую половину, которая в обычной жизни кажется подростку очень важной. В переводе его строки звучат примерно так:
«Нет, ничто не сравнится
с тёмной Консьержери.
Солнце боится войти
сквозь решётку из прутьев.
Но завтра меня будут судить,
они решат мою судьбу,
и трибунал откроет
либо дверь, либо скользящее лезвие».
Мы не знаем, что случилось с гражданином М. На музейной табличке не указано, оправдали его или казнили. Но сама песня говорит о нём удивительно много. Подросток берёт ситуацию абсолютного бессилия и превращает её в ритм. Суд может решить, будет он жить или умрёт. Зато он ещё способен решить, какой рифмой назвать свой страх. В семнадцать с половиной лет будущее кажется бесконечно. Человек думает о любви, путешествиях, взрослении, работе, славе, скуке обо всём, кроме собственной смерти.
Но революция, провозглашавшая рождение нового мира, свела будущее этого мальчика к двум вариантам: дверь или лезвие. Как и война.
ГЛАВА 8
Смерть как рабочий процесс
Фукье-Тенвиль и бюрократия государственного террора
В Консьержери есть табличка об Антуане Фукье-Тенвиле. На ней этот садист выглядит почти образцовым государственным служащим. Жил рядом с местом работы. Мало спал. Утром спускался в кабинет. Готовил дела. Контролировал помощников, секретарей и переписчиков. Следил, чтобы заседания начинались вовремя и приговоры исполнялись. Только вот его рабочим процессом была смерть. Фукье-Тенвиль был общественным обвинителем Революционного трибунала и главным организатором проходивших в Консьержери процессов. Через него прошли дела Марии-Антуанетты, жирондистов, эбертистов, Дантона, Камиля Демулена и многих других. Он не обязательно решал, кого политическая власть назначит врагом.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.