Луч света

Глава 8

Пришёл тот самый день – вступление в ряды пионеров. Школа гудела как улей: каждый ждал этого дня, будто им вручат не просто галстук, а настоящую награду. Я тоже считала часы. Некоторым ребятам родители заранее покупали форму. Белые рубашки сияли свежестью, а тёмные юбочки и шорты держали строгую складку. Но сильнее всего меня завораживала коробка, которую я однажды увидела в магазине. Внутри всё было разложено так красиво, будто это была витрина мечты: рубашка, аккуратные шорты для мальчиков, юбочка для девочек и, конечно же, главный герой – ярко-алый галстук. Я тогда буквально прилипла к стеклу. Галстук горел, как маленькое пламя, и казался чем-то величественным и недосягаемым. Я мечтала о том дне, когда его, словно сказочное украшение, которое делает тебя частью чего-то большого и важного, повяжут на мою шею.

И вот этот день настал. На мне была обычная школьная форма – синее платье с белым воротничком, всё выглажено до резкости, будто ткань звенела под утюгом. На ногах – белые гольфы и сандалии, чуть потёртые, но для меня они были частью важного костюма. Под торжественные звуки музыки нас вывели в спортивный зал. Пол скрипел под сотнями ног, а мы выстроились в шеренгу, вытянувшись, словно нас вымеряли под линейку. Напротив сидели люди с орденами, блеск которых затмевал свет из высоких окон. Это были фронтовики. Их лица были серьёзными и в то же время мягкими, как у людей, которые видели слишком много и теперь умеют улыбаться иначе. Нам долго рассказывали о том, какая честь – носить красный галстук. Слова звучали торжественно, почти как присяга. И вот наступил самый волнующий момент: ветераны по одному подходили к нам, чтобы завязать на шее алый галстук.

Когда подошла моя очередь, ко мне наклонился ветеран с густыми бровями и строгим взглядом. Его ордена чуть звякнули. Он спросил низким голосом:

– Хорошо ли учишься?

Я в тот момент покраснела, кажется, даже ярче, чем сам галстук, и едва смогла выдавить из себя короткое: «Да». Хотя это было неправдой. Учёба у меня, мягко говоря, оставляла желать лучшего. Фронтовик чуть улыбнулся, похвалил меня и ловко завязал на шее заветный галстук. В тот миг я чувствовала себя почти на небесах – счастье переполняло меня так, что хотелось подпрыгнуть и рассмеяться от радости прямо в зале. Но где-то глубоко внутри таился маленький упрямый стыд. Я знала, что солгала про учёбу, и галстук казался ещё ярче.

Я всё же стала пионеркой, и этот день остался в памяти как самый радостный и одновременно самый тяжёлый. Радостный – потому что я наконец стала носить ту самую часть красного знамени, о которой мечтала. Тяжёлый – потому что с того дня любая моя плохая оценка отзывалась словами: «Недостойна ты этого галстука». Из символа счастья он превратился в напоминание, что надо быть лучше, чем я была…

Был, правда, один школьный предмет, который не приносил мне лишних хлопот, – география. С него всегда начинался школьный день, и утро стартовало не с суеты, а с тихого выдоха. Добрая пожилая учительница почему-то редко заставляла нас корпеть над картами и атласами. Взамен она разрешала доделать задания по другим предметам. Мы с радостью принимали такой подарок: тетради раскрывались, карандаши царапали страницы, а в классе царила тишина. Иногда же она устраивала нам целое приключение: включала фильм на большом экране. Лампа проектора гудела, воздух наполнялся запахом нагретой плёнки, и на белом полотне оживали города и страны. Для нас всё происходящее было словно тайное путешествие за пределы школьных стен: океаны шумели, чужие столицы переливались огнями, и мы сидели, заворожённые, будто сами оказались в тех далёких местах.

Но однажды всё изменилось. Учительница серьёзно заболела, и на замену пришёл другой педагог. Мы оказались в замешательстве. Нового учителя я знала хорошо – он был воспитателем в интернате. В отличие от многих взрослых вокруг, он выделялся умом и был на редкость справедлив. В классе он сразу взял инициативу в свои руки: не стал тянуть время, а первым делом раздал нам список вопросов по теме географии. Хотел проверить, чему нас успели научить. У меня в груди тут же ёкнуло – я-то понимала, что ничего не знаю по этому предмету… Но сдаваться было не в моей привычке. Я смело взяла задание и так же смело начала отвечать, придумывая всё на ходу, как могла. Слова сами слетали с кончика пера, будто я писала не про материки, а какую-то собственную сказку. Когда мы сдали листочки, в классе повисла напряжённая тишина. Учитель пробежал глазами ответы, и вдруг его лицо осветилось широкой улыбкой. Он так громко рассмеялся, что мы все вздрогнули. Потом, не сдержавшись, зачитал вслух один из ответов. Конечно же, мой. Вопрос звучал: «Почему на море волны?» И единственное, что я тогда придумала, – это написать: «Потому что там плавают корабли».

Сначала мне захотелось провалиться под парту. Я горела от стыда и мысленно умоляла, чтобы земля подо мной разверзлась и скрыла меня навсегда. Но тут я заметила, что его смех не злой, не насмешливый, а искренний и добрый, будто он услышал самый чудной анекдот. Все заразились его весельем и расхохотались. И вдруг я тоже рассмеялась вместе со всеми, с облегчением выпуская напряжение.

С того дня я часто вспоминала этого учителя как самого доброго и человечного среди взрослых. Он умел смеяться так, что тебе не было обидно, а становилось легче на сердце.

В школе вдруг начали обращать на меня внимание мальчишки из других классов. Сначала это казалось странным, почти смешным, но постепенно я заметила одного, особенно настойчивого. Он иногда передавал мне маленькие подарки, и я принимала их с благодарностью и лёгким удивлением. Однажды он протянул мне массажную расчёску – по тем временам это было настоящее диво. Я гладила её зубчики и не верила, что у меня может быть такая вещь. А потом пришла записка: «Давай дружить». Он был симпатичным, заботливым, и вроде бы всё могло сложиться, но его поведение сбивало меня с толку. Он часто дурачился и кривлялся, а я тогда воспринимала это всерьёз, думая, что он нарочно выставлял себя в глупом свете. Мне становилось жутко неловко, и я не знала, как реагировать. Я ответила твёрдо и резко: «Нет. Ты ведёшь себя как дурачок». Сказала и сама не заметила, как обожгла его словами. До сих пор мне стыдно за тот отказ. Только теперь я понимаю: все эти дурачества были его защитой, способом скрыть собственные смущение и неловкость. А я, ещё не умея читать такие знаки, просто оттолкнула.

Через какое-то время он заканчивал школу. Впереди у него были выпускные экзамены, и он боялся их так сильно, что почти каждый день твердил одно и то же:

– Лучше бы меня не было, чем сдавать экзамены.

Мы тогда слушали и не воспринимали такие слова всерьёз: мало ли что говорит перепуганный подросток. Но, словно кто-то услышал его просьбу, жизнь сыграла с ним жестокую шутку. За день до экзаменов выдалась жаркая погода. Он пошёл купаться, надеясь, наверное, освежиться и отвлечься от тревоги. Вода искрилась солнцем, звала лёгкостью. Но, нырнув, он не заметил, что в том месте было совсем мелко. На самом дне лежал большой камень. Удар оказался роковым. Эта весть разорвала меня изнутри. Я снова и снова вспоминала ту простую записку со словами: «Давай дружить». И каждый раз вместе с ней в памяти всплывало моё собственное резкое: «Нет». Слова возвращались ко мне эхом, бередили и без того открытую рану.

…Но жизнь шла дальше, принося новые радости и новые волнения. В интернате, где мы были все на виду, вдруг появился один красивый мальчик, который неожиданно обратил на меня внимание. Он казался взрослым. Правда, чаще он оказывал знаки внимания другой девочке, постарше меня, но иногда его взгляд останавливался на мне, и в эти моменты моё сердце начинало бешено стучать. Однажды вечером мне передали от него записку. Я читала её снова и снова, чувствуя, как внутри всё дрожит. Там было написано: «Поднимись на чердак, и там на пятой ступеньке в правом углу тебя ждёт что-то». Никому ничего не сказав, я тихо отправилась туда. Деревянная лестница жалобно скрипела, в воздухе пахло пылью и старыми досками. Сердце то сжималось от страха, то подпрыгивало от любопытства. Я всё ещё сомневалась: а вдруг это розыгрыш? Я уже знала, на что способны мальчишки. Однажды меня точно так же позвали, обещая показать «звёздное небо».

– Хочешь увидеть звёзды? – спросили тогда с серьёзным видом.

– Конечно, хочу! – ответила я с неподдельным интересом.

Они накинули надо мной чей-то пиджак, приставив один рукав прямо к моим глазам.

– Смотри наверх, – скомандовали мальчишки. – Сейчас выключим свет, и увидишь!

В комнате стало темно. Я с волнением смотрела в чёрный рукав, ожидая чуда, и уже почти поверила в магию. Но вместо звёзд на меня вдруг хлынула холодная вода. Я вскрикнула, отпрянула, а они, хохоча до слёз, разбежались в разные стороны. Я стояла мокрая, растерянная, с бешено колотившимся сердцем… и вдруг сама засмеялась. Было слишком нелепо и по-детски долго злиться. В тот момент я поняла: жизнь в интернате редко дарит настоящие чудеса, но уж весёлых «сюрпризов» хватает с избытком.

И сейчас в сомнениях шаг за шагом поднималась по тёмным ступеням, считая вполголоса: первая, вторая, третья… На пятой остановилась и, протянув руку в угол, нащупала что-то шуршащее. Бумажная салфетка. Сердце ухнуло вниз. В ладони я почувствовала что-то тяжёлое и круглое. «Хорошо хоть не мягкое», – с улыбкой подумала я, крепче сжав свёрток и двинувшись к свету. Там, у окна, я развернула бумагу и увидела большое красное яблоко. Настоящее чудо среди зимы. Оно блеснуло так аппетитно, что казалось, будто само принесло с собой запах лета. Я была безмерно счастлива. Долго держала яблоко в руках, словно драгоценность.

Но дальше ничего не последовало – ни новых записок, ни признаний. Иногда мне казалось, что он заботился обо мне как о младшей сестрёнке. А иногда приходила другая мысль: может, ему просто было стыдно, что узна́ют другие, что я ему нравлюсь. Всё потому, что я считала себя страшненькой и в своей голове напридумывала кучу причин, почему так и должно быть.

…Больше всего я тогда любила школьные дискотеки. Музыка гремела, лампочки тускло мигали, и мы с девчонками плясали до упаду, будто хотели затанцевать все свои тревоги. И вот однажды заиграла медленная мелодия. Всё вокруг будто замедлилось – смех, голоса, шум шагов. И вдруг ко мне подошёл мальчик из старшего класса. Он протянул мне руку и пригласил на танец. Я сперва даже не поверила, что он выбрал меня, и отмахивалась, краснея до ушей. Но подруги, заметив моё смятение, дружно подтолкнули меня вперёд. И вот я стояла напротив него, сердце колотилось так, что звуки музыки едва перекрывали его стук. Счастью моему не было предела: кто-то при всех, не постеснявшись, пригласил именно меня! В тот миг впервые закралось сладкое сомнение: а может, я вовсе и не такая уж уродливая?

Поздно вечером, после дискотеки, мы с сестрой возвращались домой. В электричке всё ещё звенели в ушах обрывки музыки и смеха, но стоило выйти на тёмную станцию, и настроение резко сменилось. Следом за нами вышел молодой мужчина. На улице было темно, и мы с Владой двинулись по шпалам в сторону дома. Фонари не горели, дорога утонула в кромешной тьме, и единственным спасением был крошечный фонарик, слабый луч которого едва освещал в темноте шпалы под ногами. Вдруг мы заметили, что мужчина идёт за нами. Мы точно знали: он не местный. Наш хутор был маленьким, и всех в округе мы знали в лицо. А этот был чужой. Мы ускорили шаг. Он тоже. Сердце гулко билось в груди, в ушах пульсировала кровь. Мы переглянулись и, не говоря ни слова, обе прибавили ходу. Но он не отставал. Тогда мы с Владой рванули со всех ног. Шпалы мелькали под ногами, и казалось, что вот-вот мы готовы были побить рекорд по бегу в темноте. И тут вдруг позади раздалось:

– Девчонки, не бойтесь! Я сам боюсь!

Мы притормозили так резко, что чуть не налетели друг на друга. Смотрим: идёт тот самый мужчина, руки вскинул, будто сдаётся. А потом объяснил: ему, бедолаге, нужно было на следующую станцию пешком километров пять. Электричка там ночью уже не останавливалась, а путь – через лес, по шпалам, в кромешной тьме. Вот он и пристроился за нами, надеясь хоть так не сойти с ума от страха. Мы сжалились, махнули ему: мол, иди. А потом свернули на свою тропинку к дому, и он, грустный, пошлёпал дальше по рельсам, один на один с темнотой. А мы с сестрой потом ещё долго не могли успокоиться. Сначала вспоминали этот «ужас», вздрагивали, а потом катались со смеху: две перепуганные курицы, которые бегут от человека, который боится ещё больше их. До сих пор стоит вспомнить, и сразу слышу его голос: «Я сам боюсь!»

В школе за эти годы произошло столько всего, что хватило бы на толстую книгу.

…Так и проходили мои годы – то весёлые, то тревожные, но всегда насыщенные. Под конец всё смешалось: и радость, и грусть. Радость – потому что впереди маячила свобода, возможность уехать из дома и наконец-то начать свою жизнь так, как захочу я сама, а грусть – потому что приходилось прощаться с интернатом, ставшим мне почти родным домом, и с Хозяечкой, которая была для меня больше, чем просто воспитатель. Но уже приближался выпускной. Все к нему готовились особенно тщательно: каждая девчонка мечтала блистать, каждый мальчишка старался казаться взрослым. И, к моему удивлению, даже мама отнеслась к этому событию всерьёз. Мы целый день колесили по магазинам в поисках наряда. Казалось, ни одна примерочная в городе не осталась неиспробованной.

И вот после долгих усилий наряд был собран. К моему удивлению и радости, купили именно то, что я сама выбрала: впервые никто ничего мне не навязывал. Я с улыбкой разглядывала обновки: это была маленькая победа – не просто выбрать платье, а почувствовать, что со мной считаются.

И вот настал счастливый день. Я достала плойку и, сражаясь с моими упрямыми светлыми волосами, всё же накрутила их и расчёской уложила в причёску, которая мне казалась настоящим шедевром. На мне была белая блуза с воротником, по краю которого сверкала серебряная кайма, уходящая в завязку. К ней – длинная чёрная шёлковая юбка с воланом из гипюра, мягко колыхавшимся при каждом шаге. Но предметом самой большой гордости стали колготки в сеточку, украшенные блестящей серебряной «ёлочкой» – мечта всех девчонок того времени. Образ довершали изумительные чёрные туфли на аккуратном каблучке с бантиком в белый горошек и широкий резиновый пояс на три кнопки. Я смотрела на себя в зеркало и впервые за долгое время чувствовала себя неотразимой.

С волнением я вошла в школу. И вдруг услышала, как моя учительница, увидев меня, воскликнула:

– Ах, да ты как из журнала «Бурда моден»!

По тем временам это была самая высокая похвала: «Бурда» считалась вершиной моды. От её слов мне стало тепло, я выпрямила плечи и почувствовала уверенность, будто крылья за спиной выросли. В этот вечер я была готова сиять. Впервые, в самый первый раз в жизни я почувствовала себя именно Анастасией. Той самой, которую все годы словно держала на расстоянии, отмахивалась от неё, будто она чужая. Я привыкла жить как будто в тени: то «страшненькая», то «не такая», всегда будто немного не в своей роли. А тут вдруг я шагала по коридору школы в красивом наряде и понимала: вот она я, настоящая, и от себя уже не убежишь. «Анастасия» стояла прямо перед зеркалом, улыбалась и гордо смотрела на меня в ответ. И было так непривычно, но в то же время невероятно приятно.

…Но вместе с этим пришло и время выбора – куда идти дальше. Информации почти не было, я не знала, какие профессии вообще существуют и что мне по силам. В глубине души жила тайная мечта, настолько тайная, что я никому о ней не рассказывала: стать парикмахером, человеком, который делает людей красивыми. И тут же подкрадывалось сомнение: как я могу сделать кого-то красивым, если сама считаю себя уродиной?

Однажды я решилась попробовать хоть что-то. Взяла кухонные ножницы и предложила сестре «причёску от мастера». Опыт у меня был, но в основном с овцами. Я подступилась к её волосам с тем же энтузиазмом, как к овечьей шерсти: подхватила прядь и срезала. Сестра сидела смирно, с ангельским терпением. Выбора у неё, конечно, не было: я была и старше, и ростом тогда выше. Но чем дальше я кромсала её волосы, тем яснее понимала: ничего у меня не выходит. В голове вертелась одна мысль: бедняжке теперь придётся ходить с такой головой, пока волосы снова не отрастут. Потом она мне ещё долго припоминала. И всякий раз мы обе хохотали до слёз: я – над своей «овечьей школой парикмахеров», а она – над тем, что доверилась мне и моим кухонным ножницам. И постепенно это воспоминание стало для нас не про испорченную причёску, а про то, как даже неудача может обернуться тёплой семейной шуткой.

И вот, как водилось, под конец учебного года мы снова сидели на уроке географии. Учительница, будто в шутку верная своей привычке, раздавала нам не карты, а брошюры – на этот раз со списком училищ, которые находились в Риге. Ну конечно, на каком ещё уроке, если не на географии, узнавать, куда занесёт нас жизнь… Мы с подругой тут же занялись выбором профессии. Критерий был прост до смешного: училище должно находиться в центре города и обязательно иметь общежитие. Для моей подруги это не имело никакого значения – она каждый день ездила домой. А для меня было важно совсем другое: чем реже я появлялась дома, тем спокойнее дышалось. И вот, перелистывая страницы брошюры, мы остановились на швейном училище. Красивое название, подходящее местоположение, и главное – общежитие. Решение приняли быстро, будто выбирали не профессию, а место для летних каникул. Но всё закончилось более чем серьёзно: мы подали документы и благополучно туда поступили.

Глава 9

Жизнь в училище для меня была как первый этап взросления. Общежитие – пусть скрипучие кровати, вечные очереди к зеркалу и чайники, сбегающие на плитке, – Но для меня всё происходящее было счастьем. Своя территория, свой ритм, никто не следит, кто и когда пришёл. Я наслаждалась свободой, как ребёнок, которому впервые доверили подержать ключи от квартиры.

По выходным я всё же возвращалась домой. И там меня теперь встречали иначе: не как маленькую, но и не на равных. Мама всё так же оставалась строгой, суровой, но её тон стал мягче. Сестра и брат чаще получали нагоняи и самые тяжёлые задания, а я ловила себя на мысли, что, хоть и чувствую её жёсткий взгляд, но привычный груз на плечах стал легче…

Я всегда с сожалением смотрела, как сестра и брат возились с огородом, носили воду и дрова, пока я приезжала будто гостья из другой жизни: с городскими историями, в чистой юбке. Совесть мучила, но всё равно радость от перемены была сильнее. Соседи к тому времени съехали, и в нашем доме стало просторнее и тише. Мне выделили отдельную комнату. Казалось бы, мелочь, а я чувствовала себя почти хозяйкой. Свои стены, свой угол, пусть и с облупившейся краской и старым комодом, который скрипел, как старая бабушка, всякий раз, когда я его открывала.

Рихард всё так же пил, шумел, устраивал сцены. Но, к счастью, ко мне он больше не приближался. Слово в мою сторону мог бросить, но делал это редко, и я научилась просто не слышать. Внутри у меня появилась крепкая дверь, которую я сама же и заперла. Мама всё чаще заводила разговоры о том, что хочет уехать в город, где прошла её молодость и жили её сёстры. Я слушала её, и сердце сжималось: мне так хотелось, чтобы она решилась. Я уговаривала её бросить всё и поехать, но понимала: она не уйдёт. Слишком много корней, слишком много страхов. Я же тогда уже на удивление чётко знала: мои границы – моя защита. Даже в юности у меня было твёрдое понимание, что можно, а чего нельзя. Такие правила я выстраивала внутри себя сама, без наставников. И, как ни странно, именно подобная внутренняя опора давала мне ощущение взрослости больше, чем любое общежитие или отдельная комната.

…Я начала знакомиться с молодыми людьми. Был среди них один – симпатичный и производивший впечатление человека, у которого всё разложено по полочкам. Он явно выделял меня из толпы: встречал взглядом, улыбался, находил повод подойти. Мне польстило его внимание, и мы стали гулять вместе.

Наши свидания выглядели невинно и просто: мы медленно бродили по городу, разговаривали обо всём и ни о чём, иногда делали вид, что рассматриваем витрины, хотя на самом деле смотрели друг на друга. Он неизменно провожал меня к общежитию, стоял у входа, словно охранник моих границ, и договаривался о новой встрече. Мы так сходили пару раз. И вот что странно: я всё яснее видела, что он очень увлечён мной, а внутри у меня была тишина. Ни бабочек, ни искры. Словно сердце тихо покашливало в кулак: «Нет, милая, это не то».

Когда он в очередной раз пришёл к общежитию за мной, я вдруг ощутила: не хочу. Не хочу снова идти с ним, слушать, улыбаться, когда на самом деле понимаю: обманываю его ожидания. Но сил выйти и сказать прямо у меня не хватило. Я колебалась, переминалась с ноги на ногу и, наконец, решилась на хитрость. Попросила подругу:

– Сбегай, пожалуйста, скажи ему… ну, что мы больше не гуляем.

Она закатила глаза, но согласилась. Снизу доносились обрывки разговора, а я сидела наверху, чувствуя себя трусихой. Через какое-то время подруга вернулась – и не с пустыми руками. Она принесла шикарный букет, явно приготовленный для меня.

– Он был обескуражен, – сказала она слегка виновато, – и очень расстроен.

Я смотрела на цветы и чувствовала, как в груди стыд смешивается с грустью. Но поделать ничего не могла. Сердце упрямо молчало, а мои принципы не позволяли размениваться. Я знала точно: когда появится тот самый, я это почувствую сразу.

Однажды моя соседка по общежитию заглянула ко мне в комнату и сказала с заговорщической улыбкой:

– Пойдём! Сегодня тусовка. Что сидишь тут одна, как старая бабка?

Я сначала засомневалась. Внутри привычный голос шептал: «Лучше сиди спокойно, завтра рано вставать». Но любопытство и лёгкое чувство, что в жизни должно быть хоть какое-то веселье, победили.

Тусовка оказалась вовсе не дикой и шумной, как я себе рисовала. Несколько парней и девушек сидели в кругу, кто-то бренчал на гитаре. Звучали песни Цоя – тогда казалось, что их знают наизусть все. Мы подпевали, иногда фальшивили, но с таким вдохновением, будто от этого зависело будущее страны. Мы гуляли по улице, делились историями, шутили. Атмосфера была простая и добрая: никакого разврата, никакой опасности – только смех, разговоры и ощущение, что мы все здесь свои. Я даже удивилась, что тусовка может быть такой безобидной и милой.

Почти каждый вечер мы собирались вместе. Чаще всего в подземном переходе, где гул шагов становился нашим аккомпанементом, или в парке, где фонари тускло светили, как нарядные свечки. Иногда вся компания решала устроить выезд – ехали к морю, сидели на холодном песке и слушали шум волн, будто это наш личный концерт. А бывало, что вдруг оказывались в аэропорту: брали горячие стаканчики из автомата с кофе и смотрели на самолёты, как будто мы готовимся к полёту.

Иногда приезжала полиция. Синие мигалки выныривали из темноты, нас ставили к стенке, проверяли документы, словно мы были заговорщиками. Мы стояли смирно, стараясь выглядеть прилично, а внутри сдерживали смех: ну что они найдут? пачку семечек и кассету «Кино»? После проверки нас отпускали, и мы ещё долго переглядывались: «Ну вот, почти как в кино!»

Постепенно я заметила, что лидер нашей компании – высокий, статный, с внимательным взглядом – стал задерживаться рядом со мной всё чаще. Его умение слушать и спокойная уверенность делали его особенным. С каждым днём я всё отчётливее понимала: жду встреч не ради компании, а ради него. И внутри появилось то самое тёплое чувство, когда сердце будто тихо улыбается. Иногда он предлагал отойти от шумной толпы и заходил со мной в небольшие кофейни неподалёку. Я была на седьмом небе от счастья. Он заказывал напитки, а десерт всегда доверял выбрать мне самой. Я тянулась то к булочке с маком, то к сладкой с корицей и каждый раз ловила его мягкий, чуть ироничный взгляд. В его жестах не было показной романтики, но именно простота и забота трогали сильнее любых красивых слов. И я всё яснее ощущала: между нами возникает взаимное чувство. Его внимание согревало, рядом с ним мне становилось удивительно спокойно и легко, словно я наконец попала в правильный ритм.

Однажды вечером вся компания решила отправиться к нему домой с ночёвкой. Мы разместились кто где: кто-то на диване, кто-то на ковре. Нам с ним достался матрас на полу. Комната пахла табаком и чаем, кто-то ещё тихонько переговаривался в углу, но постепенно шум стих, и в полутьме остались только мы. Поцелуи пришли сами собой – горячие, настойчивые. Сердце билось так громко, что я боялась: сейчас его услышит вся квартира. Но в какой-то момент он захотел большего. Я почувствовала и сразу сказала: «Нет». Для меня «нет» было не кокетством. Я знала: смогу быть близка только тогда, когда буду уверена, что ему нужна именно я, а не только моё тело. Он сначала подумал, что я ломаюсь, и усмехнулся, но быстро понял: нет, я серьёзна. Я была непреклонна, хотя сердце сжималось от чувств к нему. В ту ночь мои принципы оказались крепче влечения к нему.