Шёлк может ранить

– Да. Я… давно хотела увидеть ваши работы.

– Это приятно, – он смотрел чуть свысока, но не с насмешкой, а с интересом. – Вера, верно?

Я вздрогнула, не сразу поняла, как он узнал имя. Наверное, кто‑то из знакомых, или просто – слухи, которые в этом мире распространяются быстрее света.

– Да, – сказала я, – Вера.

– Вам нравится атмосфера? – он отвёл взгляд на зал, потом снова на меня.

Я посмотрела на зеркала, на свет, на моделей, на публику, потом – на него.

– Здесь всё иначе, чем я ожидала.

– Париж всегда умеет удивлять, – он улыбнулся, чуть склонился, – если вы умеете смотреть.

Я почувствовала, как дрожь в руках становится сильнее, но не от страха, а от того, что я впервые в жизни оказалась в центре чьего‑то внимания. Не просто объекта – а участника.

– Надеюсь, вы останетесь до конца, – сказал он, – иногда самое интересное случается после показа.

Я кивнула, не доверяя голосу.

Он ушёл так же легко, как пришёл – ни слова лишнего, ни жеста, который можно было бы назвать навязчивым. Я осталась стоять, чувствуя, как мир снова наполняется звуками – аплодисменты, смех, музыка, шелест тканей.

Я села на край бархатного кресла, смотрела в зеркала, в свет, в отражения. Сердце всё ещё билось быстро, на губах осталась нервная улыбка. Я знала, что сегодня что‑то изменилось – не громко, не явно, но необратимо.

Модели проходили по подиуму, в зале вспыхивали камеры, кто‑то спорил о фасонах, кто‑то делился впечатлениями о ткани, кто‑то просто наслаждался атмосферой. Я стала частью этого шума, этого света, этой игры ароматов и отражений.

Где‑то в зале смеялись, спорили, фотографировали друг друга – праздник, предчувствие перемен, дыхание большого города. Я смотрела на Люсьена, на публику, на подиум, слушала музыку, ловила запахи цветов, духов, ткани.

Мир сузился до одного взгляда, одного разговора, одной дрожи. Я сидела, наблюдала, дышала, жила – впервые по‑настоящему, не в тени, а на свету.