Леопард

Глава 8. Ярость

Тяжелый удар обрушился на хлипкий щит. Альберик не успел подобраться и отпрыгнуть, как предплечье вновь взвыло от невыносимой боли. Перед глазами заблестели искры. Но Берт был безжалостен и с каждым разом замахивался все сильней и свирепей, будто перед ним был не младший брат, а самый что ни на есть лютый враг. Он крутился по тренировочной площадке как уж на сковороде, лишь бы подцепить Альба то за ногу, то за руку, ослепить песком или дернуть за волосы. А тот был не слишком расторопным и топтался на месте словно привязанный медведь, делая слабые, небрежные попытки защитить себя.

— Нападай! — крикнул Берт, в очередной раз взметнув мечом по деревяшке в руках Альба, и та сломалась на части. Грустный хруст привел недотепу в отчаяние, и, пошатнувшись на дрожащих ногах, он упал на землю.

— Я сдаюсь! — отчаянно взревел он.

А Берту только это и надо было. Он довольно улыбнулся и распрямил плечи, в очередной раз наслаждаясь столь быстрой и легкой победой, оставив брата лежать в пыли. Деловито подав слуге затупленный меч и щит, он принялся приводить себя в порядок. А Альбу только и оставалось надеяться на свои слабые силы. Грязный, побитый, замученный, он с трудом встал, жадно глотая ртом воздух.

Отец, все это время внимательно следивший за поединком на другом конце ристалища, подошел к Берту и довольно заметил:

— Молодец, сынок, уроки не проходят для тебя даром, — а затем повернулся к Альбу, зло сверкнув глазами из под кустистых бровей: — А ты чего расселся? Ты когда-нибудь перестанешь ныть как баба? Сколько мне ждать, когда ты наконец начнешь держать удар?

Его слова ударили больней запахов брата. Альбу даже не нашлось что сказать: настолько он был взмыленным и уставшим. Они тренировались здесь с самого утра без отдыха и завтрака, не говоря о том, что Альб всю ночь глаз не мог сомкнуть, чего он ожидал увидеть? Он, с деревянным щитом, против железного меча? Да здесь каждый не устоит.

И ему никогда не нравились тренировки, потому что искусство боя было ему чуждо, уже не говоря о том, чтобы причинять кому-то боль. Берт от этого получал немыслимое удовольствие: мечи и стрелы были его любимым занятием, чем он и заслужил отцовское одобрение. Но он принц, первый наследник, это входило в его обязанности. А зачем Альбу этим заниматься? Он получал только тумаки, визги брата и очередное недовольство. И каждый раз, когда он заводил об этом речь, отец ничего и слышать не хотел и гнал его сюда насильно, извращаясь в новых оскорблениях.

А потом удивлялся, почему у младшего сына ничего не получалось. Наверное, издевательства доставляли ему особый сорт удовлетворения. Альб во всем своем проявлении был слабостью,а Гетиберт не терпел слабых.

Мальчик посмотрел на отца исподлобья, убирая мокрые волосы, выбившиеся из хвоста. Тот уже отвернулся и о чем-то говорил с Бертом, объясняя ему технику боя. Только тогда Альб смог безопасно для себя попросить у слуг воды. Иногда он получал нагоняй даже из-за этого. Он смочил горло впервые за все утро и уже не чувствовал себя так паршиво. Только холодно стало: зимние ветры нынче задували в каждую щель, а в Плачущем Утесе их было немало. Он попытался надеть шерстяной жилет на насквозь мокрую рубаху и удивился тому, насколько окаменели его мышцы после изнурительной тренировки. У него болело все тело. Кажется, Берт не оставил ни единого целого места. Может и он получал огромное удовольствие в его унижении? В мыслях Альб проклял этот день и себя за то, что проснулся.

— …скажи же, у него отлично получается? — все продолжал Гетиберт, на этот раз подозвав учителя фехтования. А тот и слова против не мог сказать — только льстиво кивать. — Берт, про сноровку не забывай. Когда ты будешь стоять на поле боя, никто не будет ждать, пока ты повернешься. На сегодня все. Альберик!

Бедняга вздрогнул, но опасливо подошел поближе. И чего ожидать сегодня? Подзатыльника? Или словесных истязаний? Все-таки он предпочитал словесные раны: они хоть и щипаются, зато не колошматят по костям.

— Чего ты трусишь как голодная псина? — в голосе Гетиберта проскользнула нотка отвращения. — Сегодня вы оба отправитесь вместе со мной в Леменс. Тайно. Погуляем по городу, послушаем, что говорят о нас среди народа. Самые вкусные сплетни передаются из уст в уста в местах, куда не дотягивается тонкий слух короля. Потом сделаете мне доклад из услышанного. Считайте, ваше первое ответственное задание. Берт, к тебе особое требование. Учись слушать, слышать и вникать. Герцог Делицей потребует у тебя этих умений, когда отправишься к нему на обучение. Он учитель строгий, не заставляй меня перед ним краснеть.

Альб невольно нахмурился. Прежде отец не заговаривал в его присутствии об обучении брата. До совершения пятнадцатилетия эта тема в принципе не должна подниматься — король объявляет о решении после именин, а до этого никто не должен знать, куда отправится его отпрыск. Этой традиции придерживались испокон веку, ведь она пресекает недовольные слухи среди знати и заговоры. До именин Берта было еще пару месяцев, а отец уже решил, куда тот поедет на несколько лет обучения. Еще и к Делицеям, с чьей наследницей он скоро обвенчается.

Дия пришла в его голову сразу — ее лукавый взгляд карих глаз, ухмылка, презрительный смешок. Он отправил ей письмо неделю назад, а ответ так и не получил. Как, впрочем, на все остальные письма за последнее время. Неужели она так занята, что не может написать даже клочок бумажки? Он слышал, что герцогиня Цераниса болеет, может, по этой причине Дия сейчас не желает с ним общаться? Все это расстроило его сильнее утренней взбучки и очередных отцовских оскорблений.

Их с братом отпустили по комнатам, чтобы наконец пообедать и собраться на задание. В своих уютных покоях он застал свой письменный стол, обычно заваленный пергаментом, перьями и пустыми баночками чернил, полностью чистым. В кресле возле балкона, выходящего в сад, сидела мать, сцепив руки перед собой. Заметив его замешательство, она пояснила:

— Я попросила слуг все здесь убрать. Порядок вокруг — порядок и в голове. Ты выглядишь измотанным. Берт сильно тебя бил?

Бил. Альб даже дернулся от такого слова. Не то чтобы брат его бил намеренно… просто ему нравилось быть всегда первым в глазах отца, а Альб не мешал ему в этом. Одобрение он и так уже никогда не получит, не говоря уже о любви, так что пусть хотя бы Берт будет доволен.

Он сел на мягкий пушистый пуф у подножия просторной кровати. Служанки одна за другой входили и выходили, накрывая на стол и подготавливая горячую воду для ванны. А он сидел и не мог пошевелиться. Ливигонда не сводила с приготовлений глаз, все так же сцепив руки в замок.

— Нет. Все как всегда, — нескоро отозвался Альб. — Я никогда не научусь сражаться. Никогда.

— Тебе и не нужно, — мать произнесла это так просто и буднично, разом перечеркивая все старания супруга превратить младшего сына из книжного червя в рыцаря. — Ты принц. Твои мечи — это слуги. Твое же настоящее оружие это слово. А слово бьет больнее клинка. Ты сам это знаешь.

Уж не слышала ли она все те недовольства Гетиберта этим утром? Альб в этом не сомневался. Уж у нее-то слух вездесущий. Как и руки. После той ночной сцены, когда он следил за служанкой, посетившей и отца, и мать, а потом куда-то пропавшей, он понял, что она за всеми следит в этом огромном замке.

— Отец сказал, что Берт отправится в Рабелис на свое обучение, — осторожно начал Альб. — Разве так можно?

Не то чтобы им двигала ревность… он бы и сам с удовольствием отправился в Рабелис, но не из-за любви к герцогу. Отнюдь не из-за этого.

Кажется, своим вопросом он наступил на свежую рану матери. Она и так недолюбливала Делицеев из-за помолвки, а тут еще и старший сын собирался отправиться на многие годы в змеиное гнездо.

— Нельзя, — сухо сказала она, — но что я могу поделать? Твой отец всегда был фаворитичным. Он не замечает, как задевает свое окружение каждый раз, когда начинает лизать пятки Делицею. А тот этим и пользуется. Помяни мое слово — когда-нибудь политическая сила Никомара станет такой огромной, что король превратится из его господина в поданного. Я надеюсь, ты-то это понимаешь?

Она испытующе просверливала в нем дыру, будто пыталась прочитать его мысли. От этого Альбу было не по себе.

— Отец будет ждать меня на прогулку, — он увильнул от темы, чтобы больше к ней не возвращаться, — мы сегодня спустимся в Леменс, будем собирать слухи. Ты же отправила мое последнее письмо в Перетис?

— Не переживай. Оденься поскромнее, сними украшения, спрячь голову. Тебя видели на площади во время казни, кто-то да точно запомнил, — она встала, расправив складочки строгого темного платья, и направилась к двери. — Посети улицу Олефины — там ты найдешь то, что тебе нужно.

И ушла. Альб принял к сведению ее совет и стал раздеваться, чтобы смыть с себя потный позор и зализать раны.

***

Вняв словам матери, Альб оделся как подобает обычному жителю столицы — просто, многослойно и незаметно. Из-за влажности морозы здесь ощущались сильнее даже когда это были ранние заморозки. Ступеньки на мостовых были покрыты толстой коркой льда и приходилось изворачиваться, чтобы одолеть их в пушистых толстых ботинках. Лицо он скрыл под плащом и шерстяным платком, чтобы не заморозить щеки и не выдать себя, а в остальном он выглядел как обычный горожанин, вышедший прикупить муку и головку сыра.

Леменс шумел и жил. Несмотря на отдаленное расположение от берегов моря, где была сосредоточена вся торговля, людей здесь было так же много как в портах Девитая. Большую часть жителей занимали молодые люди, приехавшие сюда за получением знаний в стенах Большой Скриптории. Это были как богатенькие графы, так и простолюдины, которым удалось пристроиться на какую-нибудь работенку — скобление шкур для пергамента, точение перьев или слежкой за ценными архивами от повреждений, — чтобы иметь возможность краем уха слушать лекции уважаемых профессоров. Денег на обучение, как правило, у них не водилось.

В отличие от модных дворцов Рабелиса и расписных храмов Сантилии, в Леменсе был свой шарм — древний и таинственный. Город был возведен задолго до того, как Салусы объявили себя королями Адантии, и строился много веков — неторопливо, но выверено. Каждая улица дышала историей, и Альб намеревался когда-нибудь раскрыть все ее тайны.

— Рот не разевай, — Берт подтолкнул его, чтобы тот поспешил.

Хоть он и был маленькой копией отца, но в его голосе хотя бы чувствовались живые нотки раскаяния и стыда за утро. Берт не умел извиняться — такова уж их, Салусов, природа — но Альбу и простого намека было достаточно. Сквозь боль в мышцах он зашевелился и догнал Гетиберта. Высокий и широкий, он был скрыт под глубоким капюшоном накидки, но выставил напоказ густую бороду, которую то и дело чесал толстыми пальцами, увешанными перстнями — мелкими, но яркими, с алмазами, чтобы обозначить себя как приезжего торговца из Викурсия. Только на соседнем континенте скрывались залежи алмазов — к неудовольствию Никомара Делицея.

Исполняя роль юных помощников уважаемого господина, братья могли позволить себе вести себя свободно. Они пробегали вперед отца, подходили к вывескам и прилавкам, долго и рассеянно рассматривая товары, полностью сосредоточив слух на разговорах. Альб совершенно забыл про наставление матери посетить улицу Олефины, поэтому когда они достигли восточной части города, то он не смог оторвать уши от говора лиц со всех концов света.

Когда-то много веков назад, когда Леменс еще только-только рос вширь и вдаль, а жители из соседних деревень и поселков обживались на новом месте, Салусы пытались удержать трон. Новые конфликты, отсоединение Девитая от Рудия, Сантилии от Рабелиса, вследствие чего Адантия, раннее деленная на три крупных региона, раскололась до пяти. В новых герцогствах были свои порядки, не прижившиеся изначально. Начинались стычки на границах, южане начинали ненавидеть соседей-южан, северяне — северян. Приезжавшие в столицу торговцы со всех концов государства были гонимы по любому надуманному поводу. Тогда королева Олефина Салус велела построить отдельные улицы для приезжих, чтобы создать комфортные условия для торговли.

С тех пор прошло много веков. Девитай забрал всю международную торговлю, поскольку находился на берегу Фертийского моря, служившего оплотом торгового обмена между двумя континентами — Адантией и Викурсием, но улица Олефины в самом сердце королевства все равно оставалась облюбованной многими купцами, занимающимися своим промыслом целыми поколениями.

Конечно, теперь она несколько пустовала, потому что рудийских купцов здесь не было.

Тут и там катали телеги с товаром, с кошельками наперевес сновали юные помощники, чтобы разменять на соседних прилавках золотые салсы на серебряные перы или бронзы. Распахнутые шатры и лавки с открытыми дверьми манили в темноту своего убежища, чтобы соблазнить наивную душу диковинными товарами. Здесь можно было найти пальмовую кору из Викурсия, которая хорошо служила в отделке, или редкие тигровые ковры оттуда же, или девитайский мараскин, или хорошую кожаную сбрую — самое то для породистых скакунов Суленов.

А помимо хороших товаров их ждали сдобные сплетни, растущие как на дрожжах. Вот почему мама посоветовала прийти в первую очередь сюда. Она знала толк в слухах.

Не успели братья углубиться дальше в рынок, как их со всех сторон окружили пересуды. Зимний ветер доносил до них все, что висело в воздухе — людские страхи, желания, настороженные опасения. Шепот там, шепот тут — выбирай, что пикантней.

Вот мальчуган, помогающий отцу сбагрить товар, показывал здоровому мужику жирные свечи разных цветов, при этом бросая взгляды на такой же свечной прилавок напротив и намеренно шепча непристойности, мол, тот купец Ракун из мелкого городка Сантилии разбавляет жир помоями, поэтому их свечи дурно пахнут и мало горят. Группка девушек, состоящая из слуг и старых дам, выбирали зеркала в золотых, расписных и деревянных рамах. Они прекрасно расслышали этот поток грязных слухов, бросили презрительный взгляд на лавку Ракуна и понеслись делиться с новостью дальше по улице. Альбу только и оставалось сожалеть беднягу-купца, чья прибыль явно уменьшится после волны сплетниц.

С другой стороны двое стариков в мантиях до пола — сразу видно, уважаемые профессора из Скриптории, — рассматривали точеные перья для письма, самые лучшие из которых привозили прямиком из диких джунглей Викурсия. Альб однажды видел птиц оттуда, их перья были длинными и острыми, поэтому ценились дороже здешних вороных или голубиных. Старики рассуждали с продавцом о каких-то божествах тамошнего региона. По правде сказать, Альб не очень разбирался в традициях их соседей, потому что не было учебных материалов — Викурсий был очень обширным континентом, поделенный на два воюющих друг с другом государства почти на постоянной основе. Северяне хоть и торговались с адантийцами, но весьма настороженно встречали их у порога своего дома, а вот к южанам лезть было бесполезно — они не выказывали желание наладить дипломатические связи. Приходилось узнавать по крупицам.

Пройдя дальше, можно было увидеть редкие украшения из Сантилии. Зачастую это были образки с Верховным епископом, серебряные или оловянные миниатюры двух отвернутых месяцев — символы веры. Любили люди и маленькие рукописные книжки с молитвами. Краем уха Альб подслушал, как покупатели обсуждали строительство новой церкви где-то неподалеку и хвалили Нуменов, герцогов Сантилии, за выделенные на это деньги. Один из них грубо обмолвился про короля, который не считает нужным поддерживать веру копеечкой. Другой едко ответил, что Гетиберт в принципе человек грешной и давно всем ясно, что религия для него пустой звук — братоубийство этому доказательство.

Альбу стало не по себе, он ушел дальше.

Клетки с посыльными голубями сменялись на кожаные перчатки, перчатки на шелковые платки, платки на бутылки с винами, вино на искусные ножи. Он не заметил, как отдалился от отца и брата, углубившись дальше по улице. Остановился он только у лавки с драгоценностями — теперь не сантилийскими, а настоящими, рабелийскими. Купец знал свое дело и зазывал красавиц да юношей, предлагая яркие ожерелья, тонкие браслеты и массивные перстни.

Протиснувшись поближе к прилавку, он с восхищением рассмотрел из-под твердого стекла украшения на любой лад. Увы, в них он не разбирался так умело как Дия, поэтому тупо перебегал от одной блестящей побрякушке к другой. Здесь были броши в виде прелестных птичек, усеянные маленькими камешками, эмблемы животных в золоченной оправе и просто камни, которыми можно усеять тонкую цепочку.

Взгляд зацепился за браслет с ярко-красными камнями — маленькими, зато отточенными в виде капель, будто кровь.

— Гранат, молодой человек? — над его ухом раздался задорный голос купца с приятной хрипотцой. — Отличный выбор на подарок даме вашего сердца. Это камень страсти, глубокой любви и неутомимой жизненной энергии.

Он вытащил из-под стекла эту прелесть и повертел на руках. Капельки ласково забренчали. На солнце они были ярко-алыми, а в темноте почти черными. Они были как Дия. Ей бы понравилось.

— Сколько стоит? — недолго думая, спросил он.

— Десять салсов. Впридачу идет шелковая подушечка и деревянная шкатулка.

Только сейчас Альб спохватился, взял ли он с собой кошелек. Благо, удача была на его стороне. Не торгуясь, не думая о цене — в этом деле он не был мастером — он высчитал десять золотых монеток с изображением отца и получил заветный подарок. Дрожа от удовольствия, он спрятал драгоценность в глубокие карманы плаща и устремился дальше.

Рынок бурлил мелкими склоками от заката до рассвета — только стой и уши развешивай, чтобы за всем уследить. Он здесь, чтобы найти нечто сокровенное и важное, что имеет цену для отца. Или что будет интересно ему самому.

Альб обнаружил Гетиберта по широким плечам через несколько прилавков, у лавки с разноцветными тканями, переливающимися всеми цветами радуги — сразу видно, привезенные из Девитая. Там любили все яркое и пестрое, в отличие от здешних хмуро-серых жителей.

— …этот кусок по чем? — спрашивал отец, указывая пальцем на темно-зеленое полотно.

Продавец, сверкнув глазами в сторону алмазных колец, сразу же смекнул, с кем имел дело, и заискивающим манерным голосом начал предлагать самые разные товары, способные удивить и умаслить такого важного гостя из соседней страны, проделавшего длинный путь. Альб наблюдал, как отец, низко опустив голову, терпеливо выслушивал лаконичную вкусную речь завлекалы. Чтобы не показаться подозрительным, он купил пару мотков тканей и нагрузил ими Берта, а сам, складывая лакомые монетки в кошель, начал невзначай спрашивать:

— Я слышал, король летом казнил рудийцев. Жаль, что в это время я был в море, так бы посмотрел на подобное зрелище.

— О да, событие было грандиозным, — тот подхватил разговор даже не скрывая жадного взгляда, брошенного вслед монетам, — вся столица собралась чтобы посмотреть на этот праздник. Конечно, причина казни липовая, но кому это важно, когда убивают самих северян?

— Липовая? Это как?

— Ну, этот герцог рабелийский, как его там бишь…

— Делицей, — подсказал ему сосед-продавец, невольно подслушавший разговор.

— Он самый… сказал, что рудийцы убивали на его землях леопардов, но я в это не верю. Что-то больно близко его визит совпал с изгнанием Миренда Сапраса, бывшего Хранителя Печати. Делицей небось наметил на его место, только вот печать-то не удалось получить — другого выбрали.

При упоминании бывшего друга Альб весь подобрался и навострил уши. А вот отцу русло разговора нравиться перестало. По его сгорбленным плечам уже можно было уловить дурное настроение.

— Может, он сам от поста отказался, — буркнул он и пожал плечами.

— Да как же, ему этого поста до полноты картины как раз и не хватает: дочку пристроил за наследного принца, сам к себе прибрал львиную долю рынка, влияние на короля имеет больше, чем его собственная жена. И хорошо что пост не получил, иначе бы он сидел на престоле, а не Салус.

— Да зачем ему корона, если он и так власть имеет, — подал голос тот же самый сосед, продавец красок. У него была крашенная синяя борода, — Делицей хотя бы доверие вызывает, нежели все остальные государевы советники. Граф Сапрас, например, якшался с рудийскими браконьерами, убивал священных животных, и только Единый знает, сколько это длилось. Не говоря уже о слухах, ходящих между ним и королевой…

Альб вдруг вспылил: волосы на голове у него встали дыбом, глаза загорелись огнем, кулаки сжались. Да кто он такой, чтобы порочить честь его славного друга, ни в чем неповинного, и матери?

— Миренд был хорошим советником, просто кто-то его подставил, — подал он дрожащий от гнева голос.

Все удивленно обернулись к мальчишке, до этого исполняющего роль тени своего купца. Он тут же потупился, потерявшись от такого пристального внимания. Отец даже ухом не повел на его импульсивную выходку, поблагодарил продавцов, накинул им монеток за славный труд и повел сыновей в сторону дома. Пара тройка стражи, переодевшаяся в простолюдин, следовала за ними безропотной тенью.

— Ты только что чуть не провалил наше прикрытие, — прошипел Берт, кинув ему рулон ткани, чтобы не тащить все одному. — Не мог промолчать? Кто тебя за язык тянул?