Не верьте тихому небу

Глава 1. Пряжка на чужом рукаве

— Если вы еще раз повернетесь, мне придется уйти вместе с вами, — сказала я.

Мужчина у багажной стойки остановился с моей дорожной сумкой в одной руке и собственным рукавом в другой. Пряжка длинного чехла зацепилась за пуговицу его манжеты. Я держала чехол, он пытался высвободить рукав, а за нашими спинами нетерпеливо переступали люди с крыльями.

— У меня сегодня довольно скучный путь, — ответил он. — Канцелярия, склон, опять канцелярия.

— Тогда отпускайте немедленно.

— Я бы рад. Это ваша вещь проявила настойчивость.

Он попытался развернуть пряжку и только крепче прижал мою ладонь к своему запястью. Рука была теплой. На длинном пальце белел тонкий след старой рабочей мозоли, и я почему-то посмотрела на него, хотя стоило смотреть на застежку.

— Дайте сюда, — велела я. — И не помогайте.

— Трудное начало знакомства.

— Зато честное.

Я поддела металлический язычок ногтем, вытянула из-под него край сукна и освободила пуговицу. Мужчина отступил ровно настолько, чтобы мы перестали мешать проходу, но мою сумку не отдал.

— Вы просили подержать, — напомнил он, когда я подняла глаза.

— Теперь прошу вернуть.

— Вальтер Ферст.

— Это условие?

— Это попытка начать заново.

Я рассмеялась и взяла сумку. На висках у него светлели первые седые пряди, а серые глаза смеялись чуть раньше рта. Лет ему было около сорока. Достаточно, чтобы не красоваться перед женщиной с тяжелой ношей, и, как выяснилось, недостаточно, чтобы отказаться от попытки.

— Фелица Фелл. А чехол вообще не мой. Мой вон тот, с красной завязкой. Мне выдали чужой.

— Значит, нас представили еще и при помощи чужой собственности.

— В Астервике обычно начинают с погоды. Но вы можете считать, что вам повезло.

Женщина за стойкой наконец разобралась со стопкой жетонов и обменяла чехлы. Я вытащила из своего сложенные рамы. Красная оторочка небесного льна мелькнула в щели, и знакомый вес лег на плечо. Перед испытанием мне всегда хотелось поскорее коснуться собственных крыльев, словно утренний разговор с ними мог заменить завтрак. Завтрак, впрочем, я тоже не пропускала.

— Вы выступаете? — спросил Вальтер.

— Подтверждаю право учить взрослых не разбегаться с закрытыми глазами. А вы?

— Проверяю площадки. Меня пригласил город.

Я перевела взгляд на папку под его локтем.

— Значит, это вы придумали сегодняшний коридор?

— Нет. И оценки вашим маневрам ставлю тоже не я.

— Очень предусмотрительно с вашей стороны.

— Я еще не знал, что встречу вас.

Ответ пришел легко, почти буднично, и именно поэтому я улыбнулась. Со стороны склона позвали участников первой очереди. Я кивнула Вальтеру, подхватила крылья и пошла туда, где Гедвига уже размахивала мне рукой.

На ее ушах качались ярко-зеленые стеклянные листья.

— Ты разговаривала с новым инженером, — сообщила она вместо приветствия.

— Он попался на пряжку.

— Здесь полно удобных мужчин без пряжек. Почему непременно приезжий?

— Ты сейчас о чем?

— Я сама еще не решила. Помоги с плечевым ремнем.

Я положила свои крылья на козлы, проверила, не перекручен ли ее ремень, и потянула за свободный конец. Гедвига повернула плечами. Над западным склоном лениво ползли тонкие облака. Утро было теплым, но воздух еще не прогрелся, и трава холодила лодыжки даже через плотные чулки.

Северную площадку я знала хуже южной, на которой преподавала. Здесь низкий стартовый склон глядел на широкую песчаную полосу. К востоку стояли две невысокие посадочные мачты, южнее тянулась зрительская галерея под длинными полотнищами. К северу оставался открытый луг. Ничего тесного, ничего угрожающего. Для такого маневра место казалось даже щедрым.

Агнесса Бланц прошла вдоль участников с листами на дощечке. На гладком воротнике у нее сидела единственная серебряная застежка; каждый раз, когда она опускала подбородок, застежка ловила солнце.

— Напоминаю порядок. Разбег, вход, удержание линии, посадка между отметками. При невозможности завершить маневр уходите на свободный песок. Самовольного повтора в тот же день нет.

— Песок нам засчитывается? — спросил Иво Драст.

— Безопасное прекращение учитывается в записи. Завершенным маневром оно не является.

Он шумно выдохнул, будто Агнесса придумала это только что, ему назло. Я знала Иво по общим сборам инструкторов. Хороший летун, быстрый на решения, он терпеть не мог очередей и всякий раз вел себя так, словно именно очередь мешала ему стать окончательно счастливым человеком.

Гедвига наклонилась ко мне:

— Не слушай его. Он с утра спорит даже с водой в умывальнике.

— Вода тоже недостаточно опытная?

Она фыркнула и пошла на старт.

Я провожала ее взглядом. Рамы раскрылись за плечами, свет пробежал по натянутому льну. Когда она разбежалась, небесный лен принял воздух, сделался плотнее на вид, словно обычная ткань вспомнила, зачем ее натягивали. Подъем пришел постепенно. Ни рывка в небо, ни чуда из неподвижности: работа ног, верный наклон, струя под крылом. Я любила эту короткую границу, на которой земля еще принадлежала тебе, но уже переставала быть обязательной.

Гедвига прошла между мачтами ровно. Перед посадкой слегка приподняла нос рам, побежала по песку, удерживая их, и остановилась. В зрительской галерее хлопнули. Она сняла шлем, встряхнула короткими волосами и сделала в мою сторону такой поклон, будто только что исполнила арию.

На башенных часах за городской стеной было без четверти десять.

— Вот видишь, — сказала она, вернувшись. — Никакого величия. Даже песок из ботинка вытряхивать не пришлось.

— Не отчаивайся. Вечером найдешь другой повод быть несчастной.

— Уже нашла. Сегодня у меня занятия до пяти, а потом встреча. Если ты застрянешь здесь до ночи, провожать тебя некому.

— Я взрослая женщина.

— Именно. И сама умеешь выбрать себе неподходящий вечер.

Мы обменялись улыбками. Она поправила ремни на сложенных крыльях и отправилась переодеваться, оставив мне место на скамье.

Ожидание растянулось. Пропустили нескольких летунов, сделали перерыв для проверки отметок. Солнце вышло из-за белесой полосы облаков, нагрело спину. Я успела съесть припасенное яблоко и пожалеть, что не захватила пирога. Где-то внизу хлопнула створка телеги. Потом флажок на высокой мачте повернулся, замер и вытянулся к западу. По открытой площадке потянуло с востока.

Ветер был вполне рабочий. Я подняла лицо, привычно оценила его щекой, потом все-таки посмотрела на наблюдателя у приборного столба. Он что-то отметил в журнале и не поднял красного знака.

Иво стартовал следующим.

Сначала его проход ничем не отличался от прохода Гедвиги. Хороший разбег, чистый подъем, ровное снижение. Он летел к востоку, и мне со склона был виден рисунок на левой раме. Уже у низких мачт крылья вдруг ушли влево. Иво наклонил их обратно слишком резко; на мгновение показалось, что он удержит линию. Потом его ноги коснулись песка за северной отметкой. Он пробежал несколько шагов и остановился, развернувшись боком.

На галерее стало тихо.

— Поздно исправлял, — сказал кто-то рядом.

Мне тоже сперва пришла эта мысль. Иво любил сэкономить движение там, где лучше было сделать его заранее. Но снос получился странно коротким и сильным, словно крыло толкнули ладонью.

Он вернулся пешком, не глядя на людей. Агнесса встретила его у столика.

— Что произошло на входе?

— Вы мне скажите.

— Я спрашиваю о вашем действии.

— А я говорю о воздухе!

— Запишем ваше замечание. Беренгарда, пожалуйста, осмотрите крепления.

Беренгарда Лутц, приземистая женщина с косой, свернутой на затылке, протянула руку к его раме. Иво сначала дернул крыло к себе, затем отпустил и отошел. Он был цел. Именно это я повторила про себя, когда он прошел мимо, хотя обычно не нуждалась в таких мыслях после чужой посадки.

Следующим был седой инструктор, с которым я дважды встречалась на южных занятиях. Его широкие светлые крылья заметно отличались от узких рам Иво. Пока Беренгарда смотрела крепления первого комплекта, другой проверяющий занялся вторым. Люди у столика переговаривались. Агнесса подошла к приборному столбу, прочла журнал и вернулась.

Попытки продолжили.

Я следила за седым инструктором уже без утренней ленивой уверенности. Он вошел в коридор осторожнее, чем Иво, держал высоту чуть дольше. У низкой отметки его тоже понесло влево. Он сразу прекратил посадочный маневр и вышел ногами на северную часть песка. До линии оставалось больше шага.

— Двое, — сказала я вслух.

Стоявшая неподалеку девушка из комиссии обернулась:

— У каждого свое прохождение.

— Это я заметила.

Она покраснела. Я пожалела о тоне, но возвращать слова не стала.

Мое имя назвали через несколько минут. Крылья проверили еще раз. Беренгарда провела большим пальцем вдоль крепления, дернула поперечный ремень, посмотрела мне в лицо.

— Здесь все как надо, Фелица.

— Я знаю.

— Хорошо, что знаешь. Но проверять все равно будем.

Я кивнула. В ее сухом голосе была такая надежная обыденность, что мне стало легче. Пятнадцать лет в воздухе, восемь лет с учениками. Сколько раз я говорила людям: чужая неудача требует внимания, а не предсказания собственной. Теперь требовалось воспользоваться своим же советом.

Вальтер стоял у края склона с открытой папкой. Он поднял голову, когда я прошла мимо.

— Удачи, Фелица.

Я хотела спросить, что он думает о двух попытках. Вместо этого сказала:

— На этот раз постарайтесь не ловить мои пряжки.

Он не улыбнулся сразу. Посмотрел на коридор и ответил:

— Постараюсь стоять подальше от ваших вещей.

У стартовой черты я почувствовала ветер ладонями. Восточный поток встречал лицо ровно, без неприятной дроби. Я расправила плечи, проверила ногой плотность земли и дала знак.

Первые шаги были тяжелыми, как всегда. Потом крылья разгрузили спину. Я оттолкнулась, пропустила под собой верхушку склона и оказалась в знакомой простоте: воздух, рамки зрения, собственное тело между ними.

Песчаная полоса приближалась. Я видела обе низкие мачты и оставляла между ними достаточно места. Галерея шла справа. Под ее нижним краем колыхалась бахрома; движение прокатилось вдоль нее от одного конца к другому. Я отметила это краем внимания, как отмечают все, что шевелится рядом с полетом. Высокий вымпел впереди продолжал вытягиваться к западу.

А песок у северной мачты вдруг побежал влево.

Я еще успела увидеть короткую светлую полоску над землей, когда справа ударил воздух.

Правое крыло подняло, все тело понесло к северной стороне. Я удержала рамы от резкого наклона, подала правую чуть ниже и поняла, что на красивое исправление у меня осталось меньше пространства, чем хотелось. Песок скользил навстречу. Северная отметка оказалась почти под левым плечом.

Можно было дожать.

Эта мысль пришла мгновенно, горячо, совершенно отчетливо. Еще одно усилие, поворот рам, попытка вернуть линию до касания. Я умела делать это. Умела лучше многих, кто сейчас смотрел на меня с галереи.

Потом я увидела низкую мачту слишком близко и прекратила маневр.

Вывела крылья из опасного наклона, убрала лишний подъем, приготовила ноги. Земля приняла меня твердо. Я пробежала по песку, широко расставляя ступни, чтобы не дать рамам развернуть меня, и наконец остановилась.

За северной чертой.

В ушах шумело. Руки держали натяжение, хотя все уже закончилось. Я заставила себя отпустить один хват, затем другой. Обернулась к галерее. Люди сидели совершенно обычно: чья-то белая шляпа, чей-то поднятый локоть, полосатая спинка скамьи. Мир не счел нужным измениться из-за того, что я не справилась.

Ко мне бежал помощник с сигнальным платком.

— Вы целы?

— Да.

— Снимите крылья. Я помогу.

— Я сама сниму.

Он остановился, и я услышала собственную резкость. Разжала зубы.

— Подержите левую раму, пожалуйста.

Пока он держал, я освободилась из ремней. Я стряхнула песок с ладони, потом с другой, хотя на ней уже ничего не осталось.

Беренгарда встретила меня раньше остальных. Провела взглядом по льну, по креплениям, по моим ногам.

— Где толкнуло?

Я показала назад.

— Там. Справа. Когда стала опускаться между мачтами.

— Рама отвечала?

— Сразу. Все отвечало.

Она коротко кивнула и взяла крылья. Я не стала спорить. Их исправность сейчас казалась почти обидной: не за что было спрятать случившееся.

Агнесса остановила испытания. Я слышала, как она распорядилась убрать стартовый знак и пригласить наблюдателей к столу. На галерее заговорили громче. Кто-то спускался по ступеням, кто-то требовал объяснения, хотя никто еще ничего не знал.

Вальтер подошел ко мне с флягой воды.

— Это твоя? — спросил он, показав на красную завязку.

Он перешел на «ты» так незаметно, что я поняла это только потом.

— Моя.

Я взяла флягу, сделала глоток. Вода была теплая и пахла металлом пробки.

— Я должна была раньше сместиться вправо, — сказала я.

— Ты почувствовала толчок до входа?

— Нет.

— Тогда откуда взялось «должна»?

Я сердито посмотрела на него.

— Из пятнадцати лет полетов.

Он не ответил. И это молчание оказалось неприятнее утешения. Я ждала, что он начнет объяснять, почему все бывает, почему люди ошибаются, почему один день ничего не значит. Тогда можно было бы рассердиться по-настоящему.

Вместо этого он спросил:

— Что ты видела непосредственно перед сносом?

Я рассказала про песок и бахрому. Пока говорила, снова ощутила толчок под правой рамой и стиснула флягу обеими руками. Вальтер записал мои слова без поправок.

— Высокий вымпел все это время был повернут к западу, — добавила я.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Что ты запомнила разницу.

К обеду нас отпустили из-под галереи, но не из ожидания. Гедвига вернулась, узнав от знакомого о закрытии площадки, и принесла мне булку. Я откусила, обнаружила внутри сладкую сливу и едва не расплакалась от нелепого несоответствия: я была готова ко всему, кроме повидла.

— Скажи что-нибудь противное, — попросила я.

— У тебя песок в волосах.

— Это недостаточно.

— Тогда сама придумай. У меня занятия.

Она крепко сжала мое плечо и ушла. Я проводила ее взглядом, завидуя тому, что у нее есть понятное место, куда надо идти.

К вечеру на стенде у служебного домика вывесили результаты. Толпа уже разошлась; ветер шевелил нижний угол листа. Я подошла одна, прочитала знакомые фамилии и нашла свою.

«Фелица Фелл. Не выдержала маневр. Продление преподавательского допуска отложено до дополнительного рассмотрения».

Строка занимала меньше места, чем утренняя подпись в журнале. Под ней стояла аккуратная печать Агнессы Бланц.

Я подняла руку, прижала лист к доске и прочла еще раз.

Глава 2. Отметка под моим именем

Я отняла руку от листа. Нижний угол сразу затрепетал, и на мгновение стало возможно представить, что запись исчезнет сама, если не держать ее на месте.

Дверь служебного домика была открыта. Внутри пахло нагретым деревом и пылью, которую за день нанесли с песчаной полосы. Агнесса сидела за столом без своей серебряной застежки. Воротник у нее разошелся, на переносице осталась красная полоска от очков. Она складывала листы в папку и подняла на меня глаза с такой усталостью, будто мы уже успели поссориться.

— Я хотела поговорить с вами завтра, Фелица.

— А написать обо мне успели сегодня.

Она выпрямилась.

— Результаты вывешивают в день испытания.

— Результат чего? Вы же сами остановили попытки.

— Именно поэтому продление отложено до рассмотрения.

Я придвинула к столу свободный стул, но не села.

— Там написано, что я не выдержала маневр.

— Вы вышли за посадочную отметку.

— Я прекратила заход после сноса. Так и напишите.

— В подробном листе это указано.

— На стене висит другой.

Агнесса достала из папки бланк.

— Посмотрите. Здесь отмечено прекращение попытки, место посадки и ваше замечание о поперечном порыве. Никто не скрывает обстоятельств.

— Кроме листа, который все будут читать.

— Этот лист не может вместить все.

— Мою фамилию вместил.

Она прижала ладонь к бланку.

— Я не собираюсь объявлять вас плохим преподавателем. Но я не могу выдать продление по незавершенному испытанию. Для этого тоже есть основания, и вы их знаете.

Я знала. Сама слишком часто видела, как знакомство с наставником принимали за право пренебрегать всем остальным. Утром я пришла подтвердить свое умение и была готова к честной проверке.

— Я прошу разобраться с условиями, — сказала я. — До того, как из моего незавершенного захода сделают готовый вывод.

— Условия были проверены.

— Тогда почему мы трое ушли на одну сторону?

— Это и предстоит выяснить.

— Вы слышите себя?

Агнесса сняла очки, которые только что успела надеть, и осторожно положила их на стол.

— Да. И вас тоже слышу. Я оставляю подробные листы без изменений, пока не получу заключение осмотра. Утром Беренгарда закончит работу. После этого мы решим, что проверять дальше.

— А до утра у меня на стене будет готовая причина.

Она не ответила сразу. Я ждала, что она выйдет, снимет лист, попросит переписать хотя бы строчку. Агнесса смотрела на бумагу перед собой. Потом сказала:

— Завтра приносите письменное замечание к формулировке. Я приложу его к материалам.

От стула все-таки была польза: я ухватилась за спинку и не сказала того, что уже стояло в горле.

— Прежнее разрешение продолжает действовать?

— Разумеется. До конца месяца.

— Мне не показалось это разумеющимся, когда я прочла стенд.

— Вы вправе закончить начатые занятия. Личные полеты тоже не ограничены. Но новую группу на срок после окончания допуска пока не набирайте.

— Ее уже набрали. Восемь взрослых. Первое занятие через неделю, курс займет больше месяца.

Впервые за весь разговор она посмотрела на меня без готового ответа.

— Тогда школе придется перенести начало или поставить другого преподавателя.

Я опустилась на стул, не собираясь этого делать. За новый курс мне платили отдельно. На эти деньги я собиралась летом заменить полки в комнате, а еще перестать прикидывать каждый раз, можно ли заказать к ужину пирог целиком. Не великое состояние. Достаточно, чтобы чужое «придется» прозвучало тяжелее, чем Агнесса, наверное, хотела.

— Насколько перенести?

— Сейчас я не могу сказать.

— Ученики тоже не смогут. У них работа, семьи, отпуска. Они не умеют ждать в папке.

Агнесса провела пальцем по краю очков.

— Я дам школе письменное пояснение о временном характере решения.

— Дайте сегодня.

Она перевела взгляд на окно. Снаружи уже складывали последний стол.

— Хорошо. Подождите.

Пока она писала, я слышала, как перо цепляется за бумагу. Злость никуда не делась, хотя хоть чего-то я добилась.

Беренгарду я нашла в мастерской при площадке. Она велела поставить мои крылья на отдельные козлы и запретила кому бы то ни было подтягивать ремни до осмотра. Теперь три пары рам лежали в ряд, совершенно разные, похожие только своей бесполезной неподвижностью.

Вальтер держал лампу над шарниром светлого крыла. Рукав у него был закатан, на том месте, за которое утром зацепилась пряжка, торчала длинная светлая нитка. Я опять посмотрела на эту нитку и сердито отвела глаза.

— Ты забираешь свои? — спросила Беренгарда.

— Если можно.

— Через полчаса. Первую проверку я закончила. Утром придет второй мастер, посмотрит отдельно и подпишет свое. Если оставишь здесь, не придется нести обратно.

Я положила пояснение Агнессы на край верстака. Беренгарда взглянула на печать, но не потянулась читать.

— Я хочу забрать их.

— Хорошо. Только утром до девяти принеси.

Вальтер опустил лампу.

— Как прошел разговор?

— Как посадка. Вышла за отметку, но ногами.

Я отвернулась к своим крыльям и расправила загнувшуюся оторочку.

— Здесь все цело, — сказала Беренгарда. — Натяжение держится, ткань отвечает равномерно. Крепления не гуляют. До отдельного осмотра заключение будет предварительным, но чудес к утру я не жду.

— А лен мог перестать держать подъем на мгновение?

Она посмотрела на меня поверх рамы.

— Как именно?

— Не знаю. Потому и спрашиваю.

— Он работает с тем воздухом, который под него попадает. Если воздуха мало, подъем слабее. Если его толкнет сбоку, ты это почувствуешь. Сам по себе лен направление не выбирает. Я могу проверить нить, кромку, равномерность натяжения. Все, что зависит от крыльев, проверю. Что было с воздухом между мачтами, в этих рамах не найдешь.

— А в журнале нашли, — сказала я. — Там было спокойно.

— В журнале такого нет, — отозвался Вальтер.

Я обернулась. Он достал из папки лист с выписанными показаниями и положил рядом с пояснением Агнессы.

— Там есть направление, сила и время наблюдения на приборной мачте.

— Это разве не значит, что ветер был допустимым?

— На высоте прибора, в той точке. При таком ветре можно было начинать попытки, если остальная трасса проверена. Но показания не описывают каждый локоть над песком.

— То есть их вообще недостаточно?

— Представь ученика, который посмотрел на верхушку дерева у старта и решил, что в овраге будет точно так же.

— Я отправлю его посмотреть на овраг.

— Вот. Здесь это тоже надо было сделать.

— Ты же проверяешь площадки.

Беренгарда перестала трогать крепления. Вальтер сложил лист, потом снова расправил.

— Меня пригласили обследовать городские места обучения и предложить порядок повторной аттестации. Сегодня я знакомился с действующей площадкой. Приемку к этому испытанию подписывали до моего приезда.

— Удобно.

— Да, — сказал он неожиданно резко. — Для меня удобно. Для вас троих нет. От этого верхний прибор не начнет показывать нижний воздух.

Мы помолчали. Беренгарда взяла лампу из его руки и отнесла к моим крыльям.

Мне хотелось получить готовое объяснение, которое можно отнести Агнессе. А он стоял рядом и сердился, и впервые я заметила, каким уставшим было его лицо.

— Прости, — сказала я. — Ты не обязан отвечать за каждый столб.

— За те, которые проверил, обязан. Я пока не проверил этот как следует.

— Что тебе нужно?

— Разрешение на отдельные замеры в коридоре. И наши исходные показания. Твои, Иво, третьего участника. Без попытки подогнать их под одну историю.

— Они и так похожи.

— Да. Поэтому я хочу знать, в чем различаются.

Беренгарда щелкнула застежкой на моем ремне.

— На сегодня все. Фелица, держи за дальний конец.

Мы сложили рамы вдвоем. Вальтер убрал бумаги, я продела временную завязку и подняла крылья на плечо. Чехол остался на скамье за моей спиной. Я думала о том, как завтра сообщить школе о переносе. Крылья привычно легли на плечо, а об оставшемся чехле я так и не вспомнила.

У калитки меня остановил Дитрих Швальд.

Он преподавал в старой частной школе и на общих собраниях неизменно садился в первый ряд. Его ученики держались уверенно; сам он говорил тихо, почти никогда не повторяя просьб.

— Фелица. Уделите мне несколько минут.

Швальд не стал спрашивать, цела ли я. После длинного дня мне это понравилось.

— Если без соболезнований моему маневру.

— Я видел вывешенный результат. Безобразная поспешность.

— Тут мы с вами согласны.

— На этом не стоит останавливаться.

Он пошел рядом, подстроившись под мои короткие шаги. С крыльями было неудобно спускаться по узкой дорожке, и я держалась ближе к ограде. За ней рабочие закрывали галерею. Ткань под крышей то вздувалась, то опадала; вечерний воздух постепенно слабел.

— Я предупреждал, к чему приведет единая мера для всех, — продолжил Швальд. — Наставник годами видит человека. Здесь его заменили линией на песке и короткой записью. У вас восемь лет преподавания?

— Восемь.

— Сотни удачных занятий. И один чужой стол решает, что ваши руки больше ничего не стоят.

Он произнес это так точно, что я остановилась. Крылья качнулись на плече.

— До конца месяца допуск действует.

— Какая щедрость.

— Это все же разница.

— Разумеется. Простите. Я сердит за вас.

Швальд предложил собрать открытые заявления инструкторов и потребовать пересмотра самой процедуры. В городском совете уже лежало его возражение против замены прежнего порядка. Он говорил о людях, которые умеют учить, и людях, которые умеют ставить печать; в его речи все расходилось по правильным сторонам с такой легкостью, какой у меня сегодня не было даже в воздухе.