Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки

— Это господская вещь. На ярмарке от неё толку мало.

— А серьги?

— Серьги возьму за свечи и пряники. Но не за имя.

— А за имя?

Ульяна подошла к стене, сняла с крючка старую деревянную дощечку и положила передо мной. На ней было вырезано: “Ульяна Медовая”. Буквы потемнели от времени, но держались крепко.

— За имя вы сегодня при всех скажете, что моё место было отнято нечестно. Не шёпотом в избе. Не после победы. На площади. Пока вас будут освистывать.

Горло сжалось. Это было больше, чем я ожидала. И именно поэтому было правильно.

— Скажу.

— И если ваш пристав отвернётся?

— Всё равно скажу.

— И если Остап промолчит?

— Тогда скажу громче.

Остап недовольно зашевелился на лавке.

— Я ещё живой, между прочим.

— Вот и хорошо, — сказала Ульяна, не глядя на него. — Живые иногда полезны свидетелями.

К полудню у меня было три корзины: свечи, медовые пряники, несколько маленьких восковых фигурок в виде рукавиц, птиц и ключей. Ульяна сама завернула товар, сама написала цены на кусочках бересты и сама же сунула мне в руки старую ткань цвета тёплого льна.

— Прилавок накроете этим. Только не вздумайте класть прямо на грязь. Сначала вымоете доски.

— Вымыть нечем.

— У ярмарки есть колодец.

— Ведро разбито.

— У меня есть ведро, — сказал Остап, и по его лицу было видно, что он не собирался произносить эту фразу, но произнёс.

Ульяна посмотрела на него с сухим удовлетворением.

— Вот видите, госпожа Воронова, первый помощник уже нашёлся. Только не хвалите раньше времени, а то передумает.

К ярмарке мы вернулись ближе к полудню. По дороге я успела купить у мальчишки две метлы, у старьёвщика — моток крепкой верёвки, а у угольщика — мешочек угля для надписей. Половина монет исчезла. Серьги остались у Ульяны. Гребень я всё-таки не продала, но не из сентиментальности: старьёвщик предложил за него такую цену, что даже я, плохо знавшая местные деньги, поняла оскорбление.

Ворота ярмарки днём выглядели менее зловеще, но не менее жалко. Табличка с угрозой лежала у меня в корзине. Ратмира у ворот не было. Я поймала себя на том, что ищу его взглядом, и тут же разозлилась на себя за эту привычку, которой ещё не должно было появиться. Он не обещал быть рядом. Он не был моим союзником. Он был приставом, свидетелем и человеком, который умел говорить неприятную правду.

— Первый ряд, — сказал Остап, открывая ворота своим ключом. — Если уж позориться, то ближе к выходу. Быстрее сбежать.

— Или быстрее зайдут люди.

— Оптимистка.

— Нет. Просто вход далеко от весовой, а я пока не хочу, чтобы каждый любопытный видел книги.

Он одобрительно хмыкнул.

Мы выбрали лавку с целым прилавком и более-менее крепким навесом. На двери ещё темнела вчерашняя надпись “Вдове здесь не место”. Я посмотрела на неё, потом взяла метлу, намочила тряпку в воде, которую Остап с трудом поднял из колодца, и начала оттирать буквы. Краска въелась глубоко, полностью не ушла, но расползлась серыми пятнами. Поверх я углём вывела новые слова:

“Честный ряд”.

Остап прочитал и покачал головой.

— Большие слова для одной лавки.

— Значит, придётся поставить рядом вторую.

Вторую лавку мы отдали под пустые именные дощечки, которые я собрала вчера. Я разложила их на ткани и рядом положила лист с выписанными именами: Мирон Ткач, Аглая Свечница, Савелий Резной двор, Ефим Кузнечный, Трифон Колесник, Рада Суконница. Дощечку Ульяны поставила первой, прямо у края прилавка. Рядом — табличку с угрозой.

Остап заметил.

— Всё-таки положили.

— Пусть смотрят.

— И что скажете, когда спросят?

— Правду. Что кто-то боится первого звона сильнее, чем я долгов.

К двум часам на площади было уже не пусто.

Сначала пришли мальчишки. Встали у ворот, вытянули шеи, захихикали и убежали. Потом появились две женщины с корзинами. Они не вошли сразу, долго стояли снаружи, переговаривались, показывали на вывеску и на меня. Затем подошёл старик в длинной шубе, посмотрел на “Честный ряд” и громко сказал, что Вороновы теперь и позор умеют продавать на прилавке. Остап сделал шаг к нему, но я остановила.

— Пусть говорит. За слова вход пока бесплатный.

Старик услышал, фыркнул и всё-таки вошёл.

За ним потянулись другие. Не много. Десять, потом пятнадцать, потом около двух десятков человек. Они приходили не покупать. Это было видно по рукам: пустым, спрятанным в рукавах, не готовым тянуться к кошелькам. Они хотели посмотреть, как списанная вдова будет стоять среди пустых лавок с тремя корзинами чужого товара и делать вид, что открыла торг.

Я стояла.

Спина быстро устала, ноги в тонких сапогах замёрзли, пальцы липли к берестяным ценникам. Ульяна не пришла. Я говорила себе, что она не обещала. Она дала товар, имя, условие. Этого было уже много. Но каждый раз, когда у ворот появлялась новая фигура, я невольно смотрела: не она ли.

— Госпожа Воронова, — протянул кто-то сзади, — а скидку за дурную славу даёте?

Смех прошёл по толпе. Я обернулась. У соседней лавки стояли трое мужчин в хороших полушубках, слишком чистых для нижнего квартала и слишком громких для случайных прохожих. Один держал в руках трость с серебряным набалдашником. На рукояти я заметила знакомую ветвь Ружинских.

Вот и люди Златы.

— Скидку даёт тот, кто сначала завысил цену, — ответила я. — Здесь цены называет мастер.

— А где мастер? — спросил второй. — Неужто сбежал, увидев новую хозяйку?

Несколько человек засмеялись. Женщина у ворот прикрыла рот рукавицей. Остап сжал посох.

Я взяла с прилавка маленькую свечу в форме ключа и подняла так, чтобы её видели.

— Это работа Ульяны Медовой. Цена — две куны за свечу, пять кун за три. Воск чистый, фитиль ровный, горит без копоти. Деньги пойдут мастеру. Не мне.

— Ульяна Медовая не торгует на этой ярмарке, — сказал мужчина с тростью. — Её вывели за нарушение порядка.

Я положила свечу обратно.

— По записям старой ярмарочной книги, её право было подтверждено кругом. Позже запись зачеркнули другим почерком. Я считаю это нечестным.

Толпа зашевелилась. Вот теперь они слушали.

— Считаете? — Мужчина улыбнулся. — Вы вчера стали хозяйкой и уже судите старые решения?

— Нет. Я сегодня открыла честный ряд. Здесь каждый видит, чьё имя стоит на товаре, кто назначил цену и куда идут деньги. Если у вас есть доказательство, что Ульяна Медовая потеряла место честно, положите его на прилавок. Я прочту при всех.

Он не ожидал этого. Я увидела, как его улыбка задержалась на лице, но глаза стали злыми.

— Вдова Воронова учит город честности. Дожили.

— Город сам решит, смешно это или полезно.

Я повернулась к людям.

— Кто хочет посмотреть товар, подходите. Кто пришёл только за насмешкой, стойте у ворот. Места на площади достаточно.

Первой подошла девочка лет двенадцати. Судя по залатанному платку и покрасневшим рукам, не из богатых. Она взяла восковую птичку, посмотрела на цену и вздохнула.

— У меня одна куна.

Её мать дёрнула её за плечо.

— Положи. Не трогай господское.

— Это не господское, — сказала я. — Это работа мастера. Одной куны мало за птичку, но хватит за маленькую свечу.

Я выбрала самую простую, ровную, без фигурки, и протянула девочке.

Она посмотрела на мать. Та колебалась. Толпа смотрела на меня, на ребёнка, на свечу. Любой мой жест могли потом пересказать как жадность или как попытку купить жалость. Я не стала снижать цену на товар Ульяны без права.

— Одну куну я запишу как оплату, — сказала я. — Вторую добавлю из своих денег мастеру. Скидку дала не ярмарка, а я лично. В книге так и будет.

— Какая ещё книга? — спросил кто-то.

Остап, к моему удивлению, сам достал небольшой лист, уголь и положил на прилавок.

— Торговая запись, — буркнул он. — Кто купил, что купил, за сколько. На честном ряду без записи нельзя.

Девочка положила монету. Маленький звук меди о доску оказался первым настоящим звуком торговли на этой площади. Я взяла уголь, записала: “Свеча простая — работа Ульяны Медовой. Цена две куны. Покупатель внёс одну. Одну добавила хозяйка”.

Когда я поставила точку, в глубине прилавка что-то тонко звякнуло — слабо, только для тех, кто стоял рядом. Скорее как серебряная нитка коснулась стекла. Но Остап услышал. Я увидела, как он резко поднял глаза на вывеску. Люди у ворот тоже притихли.

— Что это было? — шепнула девочка.

Я не успела ответить. Ульяна Медовая стояла у входа на площадь.

Она пришла без спешки, в тёмной тёплой шали, с корзиной в руках. Люди расступались перед ней не потому, что она просила, а потому что помнили. Она подошла к прилавку, посмотрела на свою дощечку, на запись, на девочку со свечой, а потом на меня.

— Одну куну добавлять не надо, — сказала она. — Пусть будет первая покупка с благословением ряда.

— Тогда это ваше решение как мастера, — ответила я и зачеркнула последнюю строку. Рядом написала: “Мастер снизила цену первой покупательнице”.

Ульяна прочла, кивнула и поставила на прилавок свою корзину.

— Пишите дальше, хозяйка. Медовые пряники — три куны за пару. Фигурные свечи — по две. Большие свечи для дома — пять. Кто скажет, что дорого, пусть сам день у горячего воска постоит.

В толпе раздался первый настоящий смешок. Не злой. Неловкий, но живой.

Мужчина с тростью шагнул вперёд.

— Ульяна Семёновна, вы уверены, что хотите связываться с…

— Я уверена, что своё имя знаю лучше вас, — перебила она. — А вот вы, любезный, если будете стоять у прилавка и не покупать, отойдите. Покупателю место загораживаете.

Остап отвернулся, но я заметила, как у него дрогнули плечи. Мне показалось, он впервые за день сдерживал не злость.

После этого торг не ожил чудом. Люди по-прежнему больше смотрели, чем покупали. Кто-то спрашивал цену и уходил. Кто-то подходил к табличке с угрозой и шептался. Люди Златы пытались перебивать, громко считали мои неудачи, спрашивали, сколько рядов можно открыть тремя корзинами, и интересовались, не собираюсь ли я продавать снег с печатью Вороновых. Но теперь возле прилавка стояла Ульяна, и каждую насмешку она встречала таким взглядом, что шутники быстро теряли охоту продолжать.

К середине дня пришёл мальчик с пучком берестяных коробов. Его звали Федот Коробейник. Он не был в старых списках, но сказал, что его отец держал место возле второго ряда, пока “новый порядок” не сделал взнос невозможным. Принёс всего шесть коробов, кривоватых, но крепких.

— Я не торговать, — сказал он, краснея. — Я посмотреть.

— Смотри, — ответила Ульяна. — Только руки у тебя не для смотрин. Выкладывай.

Федот посмотрел на меня. Я кивнула на свободный край ткани.

— Назови цену сам.

— Сам?

— Это честный ряд.

Он назвал так мало, что Ульяна возмущённо цокнула языком и заставила пересчитать. Люди засмеялись уже свободнее. Федот поставил цену повыше, и один короб тут же купила та самая женщина, что утром шепталась у ворот.

Потом пришла Аглая Свечница. Не с товаром — с претензией. Высокая, тонкая, с красными от холода веками и узким лицом. Она встала напротив Ульяны и сказала, что её имя не имеет права лежать на прилавке без её согласия. Я извинилась и предложила убрать дощечку. Аглая ждала спора, а получила выбор. Это сбило её сильнее любой дерзости.

— А если оставлю? — спросила она.

— Тогда рядом напишем, что вы пришли сами и пока не торгуете. Место не продаётся, не передаётся и не считается пустым до вашего решения.

Она смотрела на меня долго. Потом вытащила из сумки пять тонких свечей, связанных суровой ниткой.

— Пробные, — сказала она. — Дорого не ставьте.

— Цену называете вы.

— Тогда четыре куны за связку.

Ульяна открыла рот, но Аглая подняла палец.

— Не начинайте. Я знаю, сколько стоит моя работа.

Второй звон прозвучал, когда я записала имя Аглаи. Такой же тонкий, серебряный, пришедший не от колокола, а из-под досок, из старого прилавка, из самой линии ряда. На этот раз его услышали все. Гул разговоров оборвался. Даже люди Златы замолчали.

На вывеске над воротами не вспыхнули буквы, но круглый знак под ней отозвался слабым светом, едва заметным в дневном сером воздухе.

— Порча, — громко сказал мужчина с тростью. — Старое место чудит, а вдова уже готова объявить это правом.

Ратмир появился у ворот в тот самый момент, когда он произнёс эти слова.

Он вошёл на площадь без сопровождения, в тёмном дорожном кафтане, с печатной папкой под рукой. Я не знала, сколько он слышал, но по тому, как разошлись люди, поняла: достаточно было самого его появления. Мужчина с тростью сразу убрал улыбку.

— Если у вас есть заявление о порче городского имущества, — сказал Ратмир, — можете подать его в управу письменно. С именем и подписью.

— Я лишь выразил мнение.

— Тогда выражайте так, чтобы его можно было записать.

Мужчина не ответил. Зато Злата Ружинская ответила бы красиво, подумала я. Её люди пока только учились.

Ратмир подошёл к прилавку. Его взгляд прошёл по дощечкам, товару, торговой записи, табличке с угрозой. На последней он задержался.

— Вы всё-таки положили её здесь.

— Да.

— И как действует?

— Привлекает покупателей хуже пряников, но лучше пустого прилавка.

Ульяна издала короткий смешок. Ратмир посмотрел на меня так, будто хотел сделать замечание, но передумал.

— Совет прислал запрос о состоянии ярмарки, — сказал он. — К вечеру хотят получить отметку, были ли признаки восстановления.

— Были?

Он взял торговый лист, прочитал записи. Не торопясь. Люди вокруг притихли. Мне вдруг стало важно, что он скажет не мне, а им. Потому что если пристав признает первый ряд, город не сможет делать вид, что я просто играла в хозяйку среди пустых лавок.

— Одна лавка открыта, — произнёс Ратмир. — Три мастера заявлены по именам. Две продажи совершены, одна цена изменена самим мастером и записана. Угроза в адрес хозяйки ярмарки выставлена открыто как свидетельство давления. Признаки восстановления есть.