Кровавая осень

АКТ I: ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава 1. Лето между мирами

Лето в Сребрянске пахло пылью, горячим хлебом и мокрой шерстью.

Город, который она знала с детства до последнего камня на мостовой, жил своей неторопливой, вязкой жизнью, словно ничего в мире не изменилось.

Только внутри Лэи всё было другим.

***

Утро начиналось не с боевого колокола, а с тихого стука половика о порог и негромкого ворчания Марианны, которая, как всегда, поднималась ещё до рассвета.

– Вставай, соня, – сухая ладонь легко тронула её за плечо. – Хлеб сам себя не испечёт.

Лэя моргнула, всматриваясь в знакомый потолок с трещиной в виде ветки, и на мгновение не смогла понять, где она. Не было тяжёлых сводов Готерна, не было ледяного воздуха, не было монотонного гула Кантуса, пропитывающего всё.

Только мягкая постель, запах сушёных трав, скрип знакомой кровати.

Дом.

Она медленно поднялась, натянула простое льняное платье и спустилась вниз.

Кухня встретила её теплом печи. На столе лежал уже вымешанный круг теста, накрытый полотенцем. На лавке – корзина с яблоками. Рядом – нож, который знал её детские пальцы лучше любой рукояти меча.

– Что на сегодня? – спросила она, приподымая край полотенца и вдыхая запах тёплого теста.

– Хлеб, пироги, – перечислила Марианна, даже не оборачиваясь. Она умела двигаться по кухне так, будто была с ней одним целым. – Потом рынок. Надо поменять яйца на соль. И ты обещала покрасить забор.

– Я не помню, что обещала, – буркнула Лэя.

– А я помню, – сухо отрезала бабушка. – В Готерне, значит, приказы слушаешь, а дома – нет?

В голосе не было укора, только привычная железная нотка.

Лэя хмыкнула и потянулась к тесту. Пальцы сами вспомнили движения: собрать, прижать, потянуть, снова собрать. Ритм, под который можно было почти что медитировать.

Когда-то, в прошлой жизни, это казалось ей тяжёлой работой. Теперь – почти отдыхом.

Только одна деталь не давала забыться: серебристые нити, которые она видела.

Кантус не исчезал. Он был везде.

Он пронизывал мягкое тесто тонкими, еле заметными жилами – тёплыми, податливыми. Связывал бабушку с ножом, которым та нарезала яблоки, – коротким, плотным узлом привычки. Тянулся от старых часов на стене к деревянной балке потолка – давним ритуалом, когда Марианна когда-то сама вешала их, напевая себе под нос.

Кантус в этом доме был тише, добрее, мягче, чем в Готерне. Но он был. И теперь Лэя не могла не видеть его.

Она зажмурилась, пытаясь на миг «заглушить» зрение Зерцала – вернуть себе привычную, обычную картинку. Получилось лишь вполовину: нити стали бледнее, но не исчезли.

– Ты опять? – голос Марианны заставил её открыть глаза.

– Что – «опять»? – честно не поняла Лэя.

– Уходишь куда-то в себя. В лице побледнела, руками мнёшь, а сама не тут, – бабушка отложила нож и окинула её внимательным, хищным взглядом, каким когда-то, наверное, смотрела на врага, а теперь – на внучку. – Кантус смотришь?

– Он… не выключается, – призналась девушка, опуская глаза. – Раньше я не видела ничего. А теперь… даже ты – как узел нитей.

Марианна прищурилась.

– И как я тебе?

Лэя осторожно всмотрелась. Вокруг бабушки всё было иначе, чем у простых людей. Нити Кантуса были плотными, многослойными, местами – обожжёнными и ссохшимися, как шрамы. Некоторые – оборванными. Всю эту сложную конструкцию пронизывала мощная, когда-то яркая, а теперь тусклая, но упругая основа.

– Как… старый, стянутый шнур, – честно сказала она. – Который уже столько раз рвали, а он всё держится.

Марианна фыркнула, но в уголках её губ мелькнула тень гордости.

– Твоё Зерцало стало сильнее, раз видишь такое, – бросила она. – Ешь. Твой Кантус – не единственное, чему нужна подпитка.

***

День тянулся как вязкий мёд.

Он был полон обычности – почти издевательски.

После хлеба были яблочные пироги. После пирогов – забор.

Лэя стояла во дворе, в старой, давно вытянутой рубахе, перемазанная белой краской, и размашистыми мазками покрывала серые доски. Солнце припекало затылок, от близкого моря тянуло прохладным ветром, в котором висели крики чаек.

Иногда мимо проходили соседи, кто-то кивал, кто-то махал рукой. Для них она всё ещё была «внучка Марианны», а не Зерцало, не оружие, не живая приманка для Разлома.

– Подросла, – крикнул через забор сосед-рыбак, седой Эйнар. – Совсем красавица стала. Женихов отгонять тебе скоро придётся, Марианна!

– Пусть сначала доживут до моих дверей, – буркнула бабушка из окна. – А там посмотрим.

Сосед рассмеялся и пошёл дальше. Лёгкий, ничего не значащий разговор. То, что раньше бы её немного смутило, теперь ощущалось как спектакль по чужому сценарию, который она уже переросла.

Нити Кантуса от соседской лодки, прислонённой к стене, тускло мерцали усталостью дерева. От самого соседа тянулись тонкие нити к морю, к сыну, к старому, потрёпанному шуршащему плащу. Мир вокруг был связан, сложен, уязвим.

После Готерна, где каждый второй был Кантором, Сребрянск казался стеклянным городом. Обычные люди – хрупкими фигурками, которые могли разлететься в прах от одного неверного дыхания Разлома.

И только она видела, насколько они хрупки.

***

Вечерами, когда работа была сделана, бабушка уходила перебирать травы или на задний двор – проверять вялящуюся рыбу, а Лэя садилась за стол у окна со стопкой бумаги и пером.

Письма стали её единственным мостом в тот мир, который теперь был родным.

Она старательно выводила строчки, следя за тем, чтобы чернила не растекались – Марианна всегда ругалась, если перо было «как у курицы лапа».

«Дорогиe Осколки,

пишу вам из кухни, где прямо сейчас бабушка заставляет меня чистить рыбу. От кантуса тут только запах… хотя нет, вон кости на столе светятся, как маленькие руны, если приглядеться. Она говорит, что я мну рыбу как врага, а я думаю о том, что враги были менее скользкими.

Живот болит от пирогов. Похоже, меня хотят закормить до состояния шара и отправить обратно в Замок, чтобы кататься по коридорам и сбивать маэстро.»

Она усмехнулась, перечёркивая последнюю фразу – пусть останется в голове.

Каждое письмо она начинала одинаково – с нейтральных деталей, с шуток, – и только потом осторожно подступала к тому, что действительно важно: как сильно она тоскует по ним.

Ответы приходили неравномерно, то пачками, то с задержками – почта Фанзии не была точной наукой.

Письмо Златы всегда можно было узнать ещё до того, как развернёшь: конверт усыпало пятнами от чернил, угли, иногда – следы конфет.

«ЛЭЯЯЯ!!!

Я думала, я СДОХНУ без нормального КАНТУСА!!! Ты представляешь, меня заставили ПАСТИ КОЗ! Они орут громче, чем Маэстро Гектор! Одна из них ТАК на меня посмотрела, что я почти ей поклонилась. Я, Злата Огнева, почти поклонилась козе!

А ещё… У нас тут появился один. Парень. Он из тех, которые думают, что если у него ямочки на щеках, то весь мир обязан ему аплодировать. Сначала он мне дико нравился. Потом он спросил: «А зачем тебе учиться в Готерне? Главное же – удачно выйти замуж». Я случайно подпалила ему рубашку. Чуть-чуть. Ну, совсем чуть-чуть. Теперь он на меня смотрит, как на Пожирателя. По-моему, это прогресс.

Как там Клод? Пиши. ВСЁ. Я должна знать, сколько раз он уже посмотрел на тебя, как на стратегическую цель.»

Лэя смеялась вслух, читая эти строки, и бабушка несколько раз всовывала голову в кухню с подозрением:

– Чего там опять? Заклинания взрыва изучаешь?

– Злата пишет, – отвечала Лэя, и Марианна хмыкала:

– А. Тогда понятно.

Письма Ричарда были аккуратными, в три слоя, с сносками по полям.

«Дорогая Лэя,

как и обещал, продолжаю работу над теорией ментального экранирования Зерцал от умбрального резонанса. Пока что мои вычисления показывают, что полная блокировка голоса невозможна без риска для личности носителя (см. формулу 3 в приложении), но мы можем попытаться изменить частотный профиль отклика твоего Зерцала, чтобы сделать тебя менее «сладкой» для Разлома.

Также обнаружил в одном из старых трактатов упоминание о «Ключевых Зерцах», которые могут не только отражать, но и разделять нагрузку между несколькими Кантус-носителями. Если это правда, то теоретически часть давления можно будет перенести на нас, твоих союзников. Я работаю над этим.

P.S. Не верь Злате: у неё отличные рефлексы, но вкус к мужчинам ужасен.»

Боб писал редко, но каждое его письмо было как кастрюля густого супа – простое, тёплое, питательное.

«Привет, Лэя.

Сегодня готовил похлёбку для всего крыла. Взял твой совет с яблоками. Получилось странно, но всем понравилось. Говорят, «с кислинкой». Майстро Гектор сказал, что, если ты выживешь обучение, из тебя выйдет не только хороший Кантор, но и терпимый повар. Я с этим не согласен. По-моему, ты уже хороший.

Тут без тебя тихо. Злата устраивает взрывы, Ричард шипит на всех, кто мешает ему читать. Клод молчит больше обычного. По утрам тренируется так, будто хочет избить воздух. Думаю, скучает.

Возвращайся целой. А пока – ешь. Супы помогают.»

А письма Клода…

Она всегда оставляла их напоследок.

Он писал реже всех. Его конверты были аккуратны, почерк – ровным, немного сухим на первый взгляд. Но между строк скрывалось столько, что у неё сжималось сердце.

«Лэя,

не знаю, как правильно начинать такие письма. На лекциях о тактике нас этому не учили.

Здесь тихо. Слишком тихо. «Осколки» выполняют только лёгкие задания, после последней битвы Совет решил, что нам нужно «восстановиться». Я думаю, они просто боятся снова потерять людей. В коридорах стало больше эха. Оно раздражает.

Твой смех тоже эхом отдаётся в голове. Иногда мне кажется, что я слышу, как ты споришь с маэстро Валерией. Вчера поймал себя на том, что повернулся – проверил. Никого.

Ты говорила, что дом для тебя – Сребрянск. Это хорошо. Уметь возвращаться – редкий талант. Я… не умею. Мой дом – там, где мне есть кого защищать. Ты – часть этого «дома» теперь, хочешь ты того или нет.

Не лезь в неприятности без меня. Это приказ капитана.

К.»

Она перечитывала эти письма по вечерам, когда дом засыпал, а за окном шумели волны. С каждой строчкой тёплая, колючая тоска по Готерну становилась острее.

***

Иногда прошлое само находило её.

Она шла с рынка, неся корзинку с яйцами и булку чёрного хлеба, когда услышала знакомый, чуть визгливый смех.

– Лэя? Это ты?

На развилке, где когда-то они вместе бегали в школу, стояли две девушки. Одна – круглолицая, в ярком платке, с толстой косой через плечо. Другая – повыше, худая, с модной городской стрижкой и слишком яркими для Сребрянска лентами.

Тина и Мирка. Её одноклассницы. Когда-то – «дружилки», как называла их бабушка.

– Ты что, правда? – Тина подскочила ближе, заглядывая в лицо. – Смотрите, Мир, и правда она!

– Не может быть, – протянула Мирка, прищуриваясь. – Наша ботаничка с пятой парты, которая вечно читала сказки на переменах. А теперь – откуда ты там? Из… какой-то там… школы?

– В пансионате, – автоматически ответила Лэя, как их учили. – В горах. Немного… далеко.

Рассказать правду означало бы стереть им память. Либо позволить им умереть, если Разлом почему-то выберет их. Она уже знала, как работает этот мир.

– Ну ты даёшь, – Тина хихикнула. – А мы думали, ты куда-то уехала и замуж вышла. Или сторожем в библиотеку.

– Слышала, кстати, – подхватила Мирка, – у Дарины свадьба. За торговца тканями. Он старше, но богатый.

– И у Рены ребёнок! – добавила Тина. – Представь!

Они заговорили обе сразу – про свадьбы, домашние дела, цены на мёд, новое платье у кого-то на ярмарке, мальчишек, которые смотрели, кто как танцует на последнем городском празднике.

Всё это казалось Лэе одновременно знакомым и… бесконечно далёким.

Когда-то она тоже могла болтать о том, кто кому улыбнулся, кто купил новые сапоги, почему учительница поставила четвёрку вместо пятёрки.

Теперь за каждым «он посмотрел на меня» у неё всплывало в голове: «А какой у него Кантус? Удержит ли он хоть одну тварь из Разлома?»

За каждым «у Дарины свадьба» – мысль: «Узнает ли она когда-нибудь, что мир держится на трещащей нитке?»

Тина что-то спросила про то, есть ли «там, в их пансионате» красивые парни. Мирка прыснула, толкнув её локтем.

– Ну да, ну да, вдруг у тебя уже есть кто-то… – протянула она, заглядывая Лэе в лицо.

В памяти вспыхнуло: ледяной воздух крыши, звёзды над Готерном, тёплые пальцы, касающиеся её щёки, и тихий голос: «Я не отпущу тебя.»

Она поймала себя на том, что невольно улыбается.

– Есть, – тихо сказала она, и её голос прозвучал иначе. Зрелее. Тише. Тина захлопала глазами.

– Вот это да! И кто он? Учитель? – подмигнула Мирка. – Или сын хозяина пансиона?

– Просто… человек, – ответила Лэя, и в груди кольнуло тёплое. – Мы вместе учимся. И… воюем.

Последнее слово она проглотила.

Они не поняли. И не должны были.

Через несколько минут разговор иссяк. Им нечего было друг другу сказать. Тина и Мирка переглянулись, вежливо попрощались и пошли дальше, продолжая обсуждать чей-то сарафан.

Лэя смотрела им вслед, чувствуя, как под ногами шуршит гравий. Когда-то это были её тропинки. Её мир.

Теперь – нет.

Она развернулась и пошла домой, не оглядываясь. Где-то в груди, под ребрами, что-то хрустнуло.

Ниточка связей с прошлым тихо лопнула.

***

Инцидент случился, когда она меньше всего этого ждала.

Рынок Сребрянска в середине лета был похож на муравейник. Торговцы кричали, перекрикивая друг друга. Рыбаки расстилали сети с утренним уловом: серебристая чешуя сверкала в солнечных лучах. Женщины продавали хлеб, сыр, травы. Дети шныряли между лотками, пытаясь унести лишнюю горсть орехов.

Лэя шла рядом с бабушкой, держа в руках корзинку с яйцами. Марианна привычным движением проверяла качество товара то тут, то там.

– Эти губчатые. Берут воду. Не годятся, – отрезала она продавцу сыра. – А у того, у угла, – лучше.

Лэя кивая, делала вид, что слушает. На самом деле она вглядывалась. Не глазами – Зерцалом.

Обычные люди переплетались тонкими нитями, образуя мягкий, еле слышный гул Кантуса. Слабого, но живого. Сплетённого из привычек, маленьких радостей, страхов. Вся площадь была как ткань – пёстрое одеяло, сотканное из жизней.

И именно поэтому она сразу почувствовала, когда в эту ткань вонзился чужой, леденящий укол.

Холод.

Острая, как нож, нить прорезала общее полотно. Кантус вокруг на миг дрогнул.

Где-то на краю сознания – шёпот, не похожий на привычный Голос. Ближе. Грязнее. Голоднее.

Над прилавком с засоленной рыбой на миг мелькнула тень – неестественно вытянутая, слишком густая для яркого дня. Торговец, полный мужчина со вспотевшим лбом, отмахнулся:

– Вот же мухи расплодились…

Тень дёрнулась.

Это не муха, поняла Лэя, прежде чем успела осознанно сформулировать мысль.

Мир вокруг словно выцвел. Краски стали тусклее, а нити Кантуса – резче. Тень вытянулась, сгустилась и поднялась над прилавком, вырастая в тонкую, двуногую фигуру. У неё не было лица, только зияющая пустота, в которой клубились обрывки чужих мыслей. Она тянулась к торговцу, который ничего не видел, только вдруг поёжился.

«Холодно…» – пробормотал он, поёрзав, даже не подозревая, что к его груди тянется чёрная, как деготь, лапа.

Для остальных это был просто неожиданный порыв ветра. Для неё – крик.

– Бабушка, – выдохнула Лэя, даже не думая.

Марианна уже почувствовала. Она резко повернулась. Её глаза стали резкими, как лезвия.

– Вправо, – коротко скомандовала она.

Они почти одновременно шагнули в сторону, прикрываясь телами от прямой видимости.

Но тень уже дотянулась. Пальцы-щупальца коснулись груди торговца.

По нитям Кантуса к Лэе хлынул поток – не образов, а ощущений: липкий страх, внезапная, парализующая усталость, чей-то забытый детский смех, горечь недосказанных слов. Тварь уже начинала поедать его – изнутри, начиная с самых тёплых воспоминаний.

Нет.

Она не думала. Зерцало ответило раньше, чем разум.

Мир вокруг сжался в узкий коридор, в конце которого была только она и тварь.

Лэя шагнула вперёд. Её ладони вспыхнули серебром. Она не вызывала щит – наоборот, открыла себя.

Тень, почуяв источник силы, тут же метнулась к ней. На долю секунды ей показалось, что холод коснулся самой души. А потом Кантус вокруг взорвался.

Не внаружу – внутрь.

Существо, привыкшее тянуть, вдруг столкнулось с тем, что само было втянуто. Все его щупальца, его жадность, его рваные, чёрные нити ринулись к ней, как вода в воронку. Это был один из тех моментов, когда она чувствовала себя не человеком, а бездной.

Она отразила не атаку. Она отразила саму суть этой твари.

На долю удара сердца через неё прошёл чужой голод, чужой холод. Зерцало вспыхнуло – и выплеснуло это обратно, но уже не наружу, а… в пустоту. Как если бы она повернула зеркало к чёрной дыре.

Тень дрогнула. Почернела. И просто… рассыпалась дымом, не оставив ни следа.

Всё заняло меньше секунды.

Торговец пошатнулся, схватившись за сердце.

– Эх…– пробормотал он, моргая. – Голова… закружилась. Возраст, что ли…

Никто, казалось, ничего и не заметил.

Кроме Канторов.

Первый удар кантусового колокольчика – тихий, но отчётливый – донёсся из переулка. Затем – второй. Над площадью, словно из ниоткуда, возникла полупрозрачная, едва заметная сеть – Купол Замятия. Лёгкая, как дым, но плотная для определённого вида Кантуса.

– Чёрт, – прошептала Марианна. – Быстро они…

Из ближайшего закоулка вышли трое. На них были тёмные плащи поверх нейтральной одежды – без символов Ордена, но с теми самыми незаметными швами, которые она уже знала. Перекрывающие руны на ладонях. Лёгкие, но надёжные сапоги. Заклинатели и Ткач – типичная патрульная тройка форпоста.

Старшая – женщина с короткими, седеющими волосами и спокойным, уставшим лицом – бросила на Лэю короткий взгляд. Узнала. В её глазах мелькнуло что-то вроде: «Конечно». Но вслух она сказала другое:

– Всем спокойно. Небольшой скачок Кантуса. Солнце в зените, воздух горячий – бывает, – её голос был мягким для тех, кто ничего не понимал.

Для тех, кто понимал – в нём был стальной приказ.

Двое других уже незаметными жестами разворачивали нити Купола. Он ложился на площадь мягкой, чуть мерцающей в Зерцале пеленой.

– Сейчас станет легче, – один из них улыбнулся торговцу, которого только что едва не съели. – Голова кружится? Бывает. Дышите глубже.

Лэя видела, как серебристые нити, тянущиеся от глаз, ушей, висков людей, попадают в эту пелену и мягко скручиваются, изменяют узор. Последние несколько секунд их жизни – те, где тень поднялась, где холод коснулся – аккуратно вытягивались, как нитка из ткани, и… растворялись.

Торговец моргнул.

– Да… что-то вроде… – пробормотал он. – Присяду.

И присел, уже не вспоминая, что именно произошло.

– Ты в порядке? – негромко спросила старшая у Лэи, уже привычным, профессиональным тоном. – Резонанс не задел?

– Всё нормально, – Лэя сглотнула. – Я… отразила.

– Видела, – коротко кивнула женщина. В её голосе промелькнула искра уважения. – В отчёт напишу «локальная нестабильность Кантуса, жертвы нет». Ты с нами не пересекалась.

– Но…

– Так надо, девочка, – она задержала на ней взгляд. – Есть вещи, о которых лучше не помнить. Для них, – она мотнула подбородком на торговцев, детей, бабушку, обсуждающих овощи, – память о тьме – просто трещина. Через трещины Разлом любит лазить.

Она развернулась, давая знак двоим.

Лэя осталась стоять посреди площади, слушая, как Купол тихо шуршит, сворачиваясь. Как нити людей возвращаются в прежний, ровный ритм.

И только её собственные нити кипели.

Стирание памяти она уже видела. В Готерне, на тренировках, когда Маэстро Валерия и Ткачи демонстрировали приёмы. Тогда это казалось… логичным. Инструментом. Мерой безопасности.

Сейчас, среди прилавков с рыбой и мёдом, когда у торговца дрожали пальцы, а девчонка у соседнего лотка пыталась вспомнить, почему ей вдруг стало так грустно, – это выглядело иначе.

Как кража. Тихая, аккуратная. Во имя блага. Во имя безопасности.

Но всё равно – кража.

– Пошли, – Марианна стояла рядом, незаметно заслоняя внучку от лишних взглядов. – Тут нам больше делать нечего.

***

Вечером дом пах жареной рыбой, травами и дождём. Над городом прошёл короткий ливень, и теперь капли всё ещё скатывались с крыши, тихо шлёпаясь о землю.

Они ужинали молча. Ложки звенели о глиняные миски. За окном шумели деревья.

– Ты сегодня хорошо держалась, – первой нарушила тишину бабушка. – На рынке.

– Ты знала, что они придут так быстро? – спросила Лэя, отодвигая тарелку. Аппетит ушёл ещё на площади.

– Форпост тут уже десять лет, – вздохнула Марианна. – После того прорыва на южных болотах. Они не афишируются, но следят. Особенно летом. Разлом любит тёплый воздух.

Она помолчала, потом добавила:

– Ты всё ещё шевелишься, когда проходит Купол. Это… видно.

Лэя вскинула глаза.

– Купол меня не касается, – тихо сказала она. – Я вижу, что они делают. Как нити… вытягивают.

– И что? – бабушка спокойно выдержала её взгляд.

– Это… неправильно, – вырвалось у Лэи, и слова полились сами. – Я понимаю, что иначе люди будут сходить с ума. Что паника хуже. Но… это ведь их жизнь. Их страх. Их опыт. Они имеют право помнить, что мир не безопасен. А мы… мы просто забираем это. Потому что нам так удобнее.

Марианна медленно положила ложку.

– А когда маленькая девочка перестанет выходить из дома, потому что увидела, как у её отца на глазах тварь сожрала соседа? – спокойно спросила она. – Она тоже имеет право? Или, когда половина города набьёт рюкзаки и побежит к горам, ломая себе ноги по дороге?

– Но…

– Разлом – как море, – перебила бабушка. – Оно есть. Оно опасно. Но если каждый рыбак будет всё время помнить, как его сосед утонул, он никогда не выйдет в море. И город умрёт с голоду.

Она устало вздохнула, морщины на лице углубились.

– Память – это тоже оружие. И иногда – слишком тяжёлое. Мы не стираем им всё. Просто убираем острие, чтобы они могли дальше жить. Не верить в сказку – но и не сходить с ума.

Лэя сжала пальцы в кулак.

– А нас кто защитит от такой памяти? – спросила она едва слышно. – Нас, кто помнит всё.

Марианна долго молчала. Потом поднялась, обошла стол и села рядом. Её сухая ладонь легла внучке на волосы, как в то утро, когда ей исполнилось пятнадцать.

– Никто, – честно сказала она. – Мы – те, кто помнит за всех. Это наша плата за силу. И за то, что можем увидеть тьму раньше других.

Она погладила Лэю по голове, неожиданно мягко.

– Расскажи мне, – тихо попросила. – Всё, что можешь. Про этот год. Про Готерн. Про ваших… Осколков.

И Лэя рассказала.

Не всё. Не о Голосе, что шепчет из подземелий. Не о Мариан Фрокс, запечатанной под Замком. Не о том, как свет выжигал ей душу на болотах. Но многое.

Про первый день в Готерне, про комнату-камеру с сырой стеной, по которой стекал конденсат. Про маэстро Валерию и её «Клетку». Про первую драку на плацу и насмешки Клода. Про то, как Злата с песенкой в голове влетела в её жизнь, как Ричард с блокнотом в руках стал её якорем в мире знаний, как Боб принёс ей горячий шоколад в холодном зале.

Про Игольчатый лес и медведя. Про локцера Грань, которая выбрала её, а потом её забрали. Про первую миссию в деревне-призраке и ренегата, который хотел спасти всех, а в итоге убил.

Про ночь, когда мальчишка по имени Максим умер у Разлома, а кровь была слишком красной. И про то, как Клод стоял ночью у окна, глядя в темноту, и признавался, что тоже ломается.

Слова иногда застревали, голос дрожал, но Марианна не перебивала. Она слушала. Только иногда её пальцы сильнее сжимались на ткани платья, когда внучка доходила до особенно болезненных мест.

Когда Лэя закончила, за окном уже полностью стемнело. В доме горела только одна лампа.

– Ты уже не можешь вернуться в обычную жизнь, да? – тихо спросила бабушка, не глядя на неё, а куда-то в угол, где когда-то стояла колыбель Лилианы.

Лэя помолчала.

Потом выпрямилась.

– Нет, – ответила она. – Не могу.

Она подумала о Тине и Мирке на перекрёстке. О том, как чужим показался ей их смех. О том, как легко она теперь видела трещины в мире, в котором они жили, ни о чём не подозревая.