- -
- 100%
- +
— Кравцова, назад! — крикнула тренер, но голос её впервые дрогнул.
— На выход, Оля, — тихо, но свинцово-тяжело повторил Денис.
Ольга коротко взглянула на тренера, затем на Дениса. И впервые за все годы послушный автомат внутри неё сломался. Она молча повернулась, ухватилась за поручни лестницы и вышла из воды, уходя в сторону раздевалок. Ирина Николаевна тяжело дышала, глядя на Дениса с глухой, страшной ненавистью.
— Ты пожалеешь об этом, Док, — выплюнула она и круто повернулась, уходя в тренерскую.
Через час Денис ждал её на крыльце спорткомплекса. Осенняя Москва встретила его колючим, холодным дождём. Он курил, пряча сигарету в кулак, когда тяжёлая стеклянная дверь позади него открылась. Ольга вышла в натянутой по самые брови спортивной шапке и огромной куртке. На её плече висела неизменная сумка.
Она остановилась рядом, глядя на летящие капли. На её лице больше не было брони. Только безграничная, звенящая усталость.
— Ты сумасшедший, Док, — тихо сказала она, не поворачивая головы. — Она же тебя сожрёт. Напишет заявление в министерство, и тебя за день отсюда выкинут.
— Пусть пишет, — Денис выбросил сигарету. — Моя работа — защищать твоё сердце. И я собираюсь делать её хорошо. Ты голодная?
Ольга удивлённо моргнула и впервые посмотрела на него без усмешки — тепло и растерянно.
— Как волк. Нам углеводное окно надо закрывать после тренировки.
— Пойдём. Тут за углом есть тихое кафе.
Они сидели в полупустом угловом ресторанчике. На столе дымились две большие тарелки с пастой, но Ольга почти не ела — она грела пальцы о большую кружку с облепиховым чаем. Денис смотрел, как мягкий свет настенного бра падает на её лицо, сглаживая жёсткие спортивные скулы. В этот момент она снова была той тихой девочкой, которую когда-то силой отдали в бассейн.
— Знаешь… — Ольга опустила глаза, разглядывая плавающие в кружке ягоды. — Папа перед отъездом во Владивосток подарил мне железнодорожный ключ. Сказал носить как талисман, если станет совсем худо. Я сегодня в воде, когда уже дышать не могла, вспомнила его. И подумала, что ключ больше не работает. А потом появился ты.
Она подняла на него глаза — чистые, глубокие, без капли привычного недоверия. В них читалось то, чего Денис никак не ожидал увидеть: робкая, зарождающаяся симпатия и абсолютное, глубинное доверие. У него перехватило дыхание. Он протянул руку через стол и мягко накрыл её ледяные пальцы своими ладонями.
— Ключ работает, Оль, — тихо сказал Денис. — Просто теперь этот проводник — я.
Ольга не убрала руку. Она лишь чуть сильнее прижалась своими пальцами к его ладони, чувствуя его тепло.
Когда они вышли на улицу, дождь уже стих, оставив после себя влажный блеск асфальта и запах мокрой листвы. Они остановились у входа в метро, под козырьком, укрытые от редких прохожих. Ольга повернулась к нему, чтобы попрощаться, но Денис не отпустил её руку. Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними, и осторожно, словно боясь спугнуть, коснулся ладонью её щеки.
Ольга замерла. Её дыхание участилось, но она не отстранилась — наоборот, чуть подалась навстречу его руке, прикрыв глаза.
Денис наклонился и поцеловал её. Поцелуй вышел робким, со вкусом облепихового чая и прохладного московского дождя, но в нём было столько скопившейся нежности и отчаянного желания защитить, что Оля тихо выдохнула прямо ему в губы. Её свободная рука поднялась и судорожно уцепилась за отворот его пальто, словно она искала опору в этом бушующем мире.
Когда Денис медленно отстранился, Ольга смотрела на него совсем по-другому. Её щёки горели румянцем, а на губах блуждала мягкая, счастливая улыбка.
— До завтра, Док, — прошептала она, сделала шаг назад и быстро скрылась в дверях метро.
Денис остался стоять на мокром граните, чувствуя, как бешено стучит его собственное сердце. Он только что переступил черту. Он поцеловал девушку, чьих родителей невольно погубила семья Вакулеевых. И теперь его клятва — доказать ей правду и спасти её — стала делом всей его жизни.
Глава 9. Солнце на ВДНХ.
Лето 2006 года обрушилось на Москву внезапной, удушающей жарой. Июльский день буквально плавился, и огромная территория ВДНХ казалась залитой жидким золотом. Сверкали на солнце монументальные фигуры фонтана «Дружба народов», в пронзительно синем небе лениво застыли редкие пушистые облака, а воздух был густо пропитан сладким ароматом цветущих лип и прохладной водяной пылью, долетавшей от каскадов. Это был идеальный, редкий день, созданный исключительно для влюблённых, когда город сбрасывал с себя всю суету и казённую строгость.
Двадцатиоднолетняя Ольга Кравцова шла по асфальтовой дорожке, непривычно медленно для своей вечной спортивной спешки. На ней был лёгкий летний сарафан, открывавший сильные, тренированные плечи, а растрёпанные волосы, которые обычно прятались под резиновую шапочку, сейчас мягко рассыпались по спине. За этот неполный год в Москве она сильно изменилась — дальневосточная угловатость ушла, уступив место зрелой, уверенной женской стати. Рядом шёл Денис. Без своего привычного строгого костюма, в простой светлой рубашке с засученными рукавами, он казался моложе, а его всегда серьёзные глаза сейчас удивлённо и радостно ловили каждое движение Оли.
Они только что купили по стаканчику мороженого, и Оля смеялась — искренне, открыто, так, как никогда не смеялась на бортике бассейна под прицелом секундомера Ирины Николаевны.
— Знаешь, Док, — Оля слизнула быстро тающее на жаре мороженое и хитро прищурилась, глядя на Дениса сквозь солнцезащитные очки. — Если бы мне во Владивостоке сказали, что я буду гулять по Москве в сарафане и объедаться пломбиром с руководителем нашей медицинской группы, я бы лично утопила этого сказочника.
— Почему это? — Денис улыбнулся, бережно перехватывая её под локоть, чтобы разминуться с проезжающим мимо роллером. Его прикосновение было лёгким, но внутри у молодого учёного всё замирало от этого тепла. — Неужели я кажусь таким страшным?
— Не страшным, — Оля на секунду посерьёзнела, вглядываясь в панораму величественных павильонов. — Просто… там, на Дальнем Востоке, вся жизнь была как конвейер. Дисциплина, секунды, свисток. А в Москве всё закрутилось ещё жёстче. Но когда ты появился в сборной со своими тестами и этими экспериментальными пробирками… мне сначала казалось, что ты пришёл забрать у меня последние силы. А сейчас… сейчас я смотрю на эти фонтаны и ловлю себя на мысли, что мне впервые за пять лет просто хорошо. Спокойно.
Денис Игоревич смолчал, но его пальцы чуть крепче сжали её руку. Он смотрел на Олино залитое солнцем лицо и думал о том, какой огромный, мучительный путь они прошли от того страшного октябрьского дня на подмосковном кладбище. Пять лет назад она швырнула стальной трёхгранник под ноги его Лёле, проклиная всю их медицинскую династию. Денис помнил этот израненный взгляд каждую секунду своего аспирантского труда в лаборатории. Он шёл в сборную, чтобы искупить чужую вину, а нашёл здесь эту удивительную, сильную девушку, без которой теперь не мог представить ни одного своего утра. Оля до сих пор не знала, что этот улыбчивый, заботливый доктор Денис — тот самый парень из реанимации Павла Андреевича. И эта тайна жгла его изнутри, но прямо сейчас, под этим знойным московским небом, среди смеющихся людей и брызг фонтанов, Денис меньше всего на свете хотел разрушить этот хрупкий, рождающийся между ними мир.
— Мне тоже очень хорошо с тобой, Оль, — тихо, но удивительно глубоко произнес Денис, останавливаясь у тенистой липовой аллеи. — И я сделаю всё, чтобы твоё сердце больше никогда не болело. Ни на воде, ни на суше.
Оля посмотрела на него из-под ресниц, и в её глазах, обычно таких стальных и закрытых, сейчас отражалось чистое, ласковое летнее солнце. Конвейер Ирины Николаевны остался где-то в душном спортивном комплексе, а здесь, на залитых светом просторах ВДНХ, двадцатиоднолетняя Ольга Кравцова впервые позволяла себе быть просто счастливой девушкой, которую искренне любят.
Оля остановилась у парапета, подставив лицо мелким, прохладным брызгам фонтана, которые доносил лёгкий июльский ветер. Денис стоял рядом, любуясь тем, как на её ресницах сверкают крошечные капли воды. В этот момент она казалась ему совершенно беззащитной.
— Знаешь, Денис… — Оля повернулась к нему, и её взгляд из-под солнцезащитных очков стал непривычно пристальным. — Я ведь долго думала над твоими словами. Ну, тогда, в бассейне, когда ты только принёс эти свои протоколы скрининга. Ты ведь учёный, у тебя лаборатория в Москве, имя, карьера. Зачем тебе этот ад? Зачем тебе возиться с нами, выслушивать проклятия от наших тренеров и рисковать репутацией?
Денис на секунду замялся, почувствовав, как внутри привычно натянулась невидимая струна.
— Большой спорт — это идеальная площадка для проверки экстремальных нагрузок, Оль, — попытался он уйти в привычную научную терминологию. — Сердце пловца на дистанции работает на пределе человеческих возможностей. Если наше новое вещество сможет защитить миокард в такие моменты…
— Не надо включать профессора, Док, я же вижу, когда ты врёшь, — мягко, но непреклонно перебила его Оля, сделав шаг ближе. — В тебе нет этой чиновничьей сухости. Ты каждый раз, когда берёшь мою медицинскую карту, смотришь на меня так, словно… словно ты мне что-то должен или прячешь что-то. И эти твои пробирки… На них в бланках стоит шифр: КРВ. Странная аббревиатура. Что она означает? Какое-то сложное химическое соединение?
У Дениса перехватило дыхание. Солнце продолжало ослепительно бить в глаза, золотя воду в фонтане, но ему показалось, что вокруг них мгновенно сомкнулась стерильная, ледяная тишина реанимационной палаты 2001 года. На секунду ему безумно, отчаянно захотелось выложить всё. Рассказать про МКАД, про Павла Андреевича Вакулеева, чьи инициалы были зашиты в это выстраданное рабочее название препарата, про Лёлю, которая до сих пор хранит стальной трёхгранник её отца в филёвской квартире. Сказать, что он искал её все эти пять лет, чтобы просто исправить то, что медицина не смогла исправить тогда.
Но он посмотрел в её чистые, доверительные глаза и смолчал. Сказать сейчас — значит мгновенно разрушить этот знойный, сказочный июльский день, вернуть её в тот ад и навсегда стать для неё врагом, сыном преемника «отца-убийцы».
— Это… комплексный регенеративный вектор, — соврал Денис, и эта ложь отозвалась тяжёлой, глухой болью у него в груди. Он заставил себя улыбнуться и аккуратно убрал выбившуюся прядь волос с её лица. — Чистая органика, Оль. Никаких секретов. Просто лабораторная формула, которая обязана сделать так, чтобы твоё сердце выдержало любую дистанцию. И Пекин, и всё, что будет после него.
Оля внимательно всматривалась в его лицо ещё несколько секунд, словно пытаясь пробить его внутреннюю броню, а потом облегчённо вздохнула и снова улыбнулась, поверив.
— Ладно, Док. Будем считать, что я поверила твоей органике. Пошли к павильону «Космос», я там с детства мечтала побывать…
Они пошли дальше по аллее, крепко держась за руки. Денис шагал рядом, чувствуя, как в кармане брюк вибрирует сотовый телефон. Он внутренне сжался, подумав, что звонит Лёля и дома на Филях опять начался приступ у Елены Борисовны, которой была жизненно необходима очередная порция лекарства.
Денис остановился и достал аппарат из кармана, но на небольшом монохромном экране высветился совсем другой номер. Звонил Алекс — его коллега и ассистент по исследовательской лаборатории, который помогал ему вести тесты формулы.
— Извини, Оль, это с работы, я быстро, — Док виновато улыбнулся и нажал на кнопку ответа, отойдя на шаг к тенистым липам. — Да, Алекс, я на связи. Что случилось? В институте форс-мажор?
— Денис, привет… — голос Алекса в трубке прозвучал как-то странно. Он не затараторил, как обычно, а говорил медленно, натужно, словно выдавливал из себя слова под чьим-то тяжёлым взглядом. На заднем плане глухо гудели лабораторные центрифуги. — У нас тут… по третьей группе контрольных образцов пошли странные показатели. Помнишь ту партию вещества, которую мы заложили в термостат? Тут… распад идёт. Мне нужно твоё резюме. Ты когда в лаборатории будешь? Ты нужен здесь. Срочно.
Денис нахмурился, уловив эту неестественную, испуганную интонацию ассистента. Он уже открыл рот, чтобы приказать Алексу понизить температуру в камере, как вдруг в трубке раздался тяжёлый шорох перехватываемой мембраны. Глухой щелчок, и вместо испуганного лепета коллеги в динамике раздался знакомый, хриплый и вальяжный бас того самого качка в кожаной куртке из далёкой осени.
— Слышь, Док, — качок негромко, издевательски рассмеялся, и на том конце провода послышался металлический стук лабораторного пинцета о кафельный стол. — Мы тебя ждём. Заезжай, а то твой очкарик тут совсем бледный, формулы твои путает. Давай, шевели поршнями, Док. Дело есть.
В трубке пошли короткие, равнодушные гудки.
Денис медленно опустил руку с телефоном, чувствуя, как знойный июльский воздух ВДНХ в секунду стал ледяным. Солнце продолжало ослепительно бить в глаза, золотя воду в фонтане, но мир вокруг перевернулся. Прошлое, от которого он так отчаянно пытался сбежать в эту солнечную иллюзию, настигло его и переломило день пополам.
Док заставил себя глубоко вздохнуть, сунул телефон в карман и повернулся к Ольге. Лицо горело, а в груди стучало так, словно он сам только что проплыл стометровку на пределе сил.
— Оль… — Денис попытался улыбнуться, но губы свело судорогой. — Прости меня, ради бога. В лаборатории ЧП, Алекс там один не справляется, реактивы горят. Мне нужно срочно ехать в институт. Прямо сейчас.
Оля удивлённо посмотрела на него из-под солнцезащитных очков, ловя его изменившийся, потемневший взгляд, но спорить не стала. Дальневосточная закалка приучила её уважать чужой форс-мажор.
— Иди, Док, — спокойно кивнула она, коснувшись его дрожащей руки. — Я до базы сама доеду. Разбирайся со своей органикой.
Денис коротко обнял её, развернулся и быстрым, почти бешеным шагом рванул в сторону выхода к метро.
Оля осталась у фонтана, глядя вслед его быстрой, нервной фигуре. Что-то кольнуло в груди. Не сердце — предчувствие.
Две Ольги снова сошлись в его жизни в один тугой, неразрывный узел, но теперь к этому узлу добавилась грязная, опасная петля, которую бандиты-отморозки затягивали на шее его научной группы.
Глава 10. Цена компромисса.
Резкий запах медицинского спирта и озона в лаборатории был намертво задушен тяжёлым, приторным шлейфом дорогого табачного дыма. Денис влетел в помещение, тяжело дыша и едва не сорвав дверь с петель.
Алекс, испуганно вжавшийся в угол, при виде начальника дёрнулся вперёд, но Денис мгновенно оценил обстановку. В кабинете было трое незваных гостей. Два массивных качка-шестёрки лениво крутились возле штативов, а сам Седой вальяжно расположился прямо на его рабочем столе.
— Алекс, марш на кафедру к профессору, отнеси ведомости за прошлый месяц. Живее, — жёстко, не терпящим возражений тоном приказал Денис, выставляя ассистента за дверь до того, как тот успел открыть рот.
Свидетели молодому учёному были не нужны. Едва дверь за бледным Алексом захлопнулась, один из качков щёлкнул замком, отрезая лабораторию от внешнего мира.
Седой, крепкий мужчина лет сорока с короткой, добела выстриженной на висках щетиной, лениво крутил в руках пожелтевший бланк с гербом Министерства здравоохранения — то самое старое письмо о закрытии финансирования, с которого осенью прошлого года и началась их грязная сделка. На Седом была дорогая тёмная рубашка из тонкого шёлка с расстёгнутым ворохом пуговиц, короткие рукава которой открывали мощные предплечья.
— А, прибежал, Док, — Седой лениво поднял на него глаза, швырнув старое министерское письмо на стол. — Что, на звонки перестал отвечать? Забыл, кто твою лавочку содержит? Если бы не наши деньги, ты бы эту свою макулатуру из Минздрава ещё в прошлом году в туалете на гвоздь повесил. Вместе со всеми своими исследованиями.
Денис сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони. Седой был прав, и от этого осознания внутри всё выгорало. Он работал на этих отморозков уже почти год, с самой осени. Когда государство перекрыло кислород после смерти Вакулеева, у Дениса не оставалось выбора. Немецкие субстраты для стабилизации вещества в пробирках, реактивы, аренда оборудования — все эти месяцы его наука дышала только потому, что Седой регулярно снабжал лабораторию пачками долларов. И Елена Борисовна на Филях до сих пор была жива только благодаря этому грязному компромиссу.
— Мы всё обсудили ещё осенью, — глухо, стараясь, чтобы голос не дрожал, произнес Денис. — Деньги идут в дело, тесты формулы двигаются. Зачем вы припёрлись сюда толпой?
В этот момент второй качок, огромный бритоголовый громила по кличке Бык, бесцеремонно вытащил из охлаждающего штатива тонкую стеклянную пробирку с мутноватой жидкостью.
— Слышь, Седой, глянь, че за хрень у него тут булькает, — Бык ухмыльнулся, подбросив хрупкое стекло на ладони, но не удержал.
Пробирка со звонком выскочила из его толстых пальцев и с глухим стуком покатилась по кафельному полу, чудом не разбившись.
— Назад! Не трогай! — Денис побелел и диким зверем рванулся вперёд, готовый зубами вцепиться в горло качку, чтобы защитить единственную порцию лекарства, которая держала на свете мать Лёли.
Бык мгновенно насупился и сунул руку под куртку, наступая на Дока, но над столами лаборатории хлестнул резкий, властный окрик Седого:
— Стоять! Бык, шаг назад, дебил! Руки убрал от оборудования! Ты мне сейчас половину стоимости своей квартиры на пол уронил!
Громила тут же замер, втянул голову в плечи и послушно отошёл к стене. Седой плавно спустился со стола, аккуратно подобрал пробирку носком туфли, поднял её и брезгливо бросил в металлический лоток. Затем он подошёл к Денису вплотную, и его сытый, спокойный взгляд мгновенно стал ленивым, но ледяным.
— Мы пришли напомнить, Док, что время авансов закончилось, — Седой жёстко похлопал ладонью по столу, где лежали принесённые им медицинские карточки. — До Олимпиады в Пекине осталось два года. На носу важные летние старты, отбор. Весь этот год ты сидел в своей норке, сытно ел и капал своё вещество мамаше Лёли. Мы не лезли. Но теперь пришла пора отрабатывать. Карточки наших московских пацанов перед тобой. Их анализы на биохимию и допинг должны быть идеальными. Нам нужны твои подписи и твои чистые бланки. Завтра утром они выходят на дорожки. Сделай так, чтобы комар носа не подточил.
Денис посмотрел на папки спортсменов. Вот она, настоящая цена, которую бандиты выставили ему за год сытой лабораторной жизни и спасение Елены Борисовны. Он уже увяз в этом болоте по самую шею, и сделать шаг назад было невозможно. Паника за оставшуюся на Филях Лёлю выжигала изнутри последние остатки воли.
— Я сделаю, — сипло, не поднимая глаз, произнес Док. — Убирайтесь из института.
Седой довольно усмехнулся, удовлетворённый тем, что учёный послушно встал в стойло.
— Вот и умница, Док. Приятно иметь дело с человеком, который помнит добро. До завтра. Не подведи, а то твоя пробирочная магия быстро закончится.
Бандиты молча повернулись, и Бык первым рванул на себя тяжёлую дверь. В этот самый момент на пороге снова появился Алекс, возвращавшийся с кафедры. Амбал даже не притормозил — он просто брезгливо выставил вперёд мощное плечо, жёстко откинув худощавого ассистента в сторону. Алекс с глухим стуком отлетел к противоположной стене коридора, чуть не впечатавшись в неё спиной, и испуганно опёрся ладонью о холодную известь, смазав рукав халата белой пылью.
Выкатившись из лаборатории, отморозки скрылись в конце коридора. Алекс, поправляя съехавшую набок оправу, торопливо забежал обратно в кабинет и сразу засыпал Дениса глупыми, паническими вопросами:
— Денис Игоревич, господи! Это кто такие?! Они что здесь делали? Они центрифугу трогали! Зачем вы меня отослали, они же вас прессовали, я же видел! Надо в охрану, надо ректору заявить…
— Тихо, Алекс, уймись, — Док раздражённо отмахнулся от него, лихорадочно пряча разложенные на столе допинговые бланки под чистые листы. — Никуда не надо заявлять. Это… спортсмены. Из Федерации панкратиона и неолимпийских видов единоборств. У них там скандал с тяжеловесами, перед коммерческим турниром. Приехали требовать, чтобы мы их биохимию вне очереди перепроверили. Хотят анализы чистые, вот и нервничают. Мутанты бритоголовые, у них вместо мозгов протеин.
— Но они же угрожали… — всё ещё заикался ассистент.
— Забудь, я сам разберусь, — Денис резко перебил его, лихорадочно соображая, как выставить парня во второй раз. — Так, Алекс, слушай меня внимательно. Для этих бойцов нам нужен особый реагент, ферменты для расщепления тяжёлой органики. Марш на центральный склад в третьем корпусе, выпиши у заведующей две ампулы лиофилизата. Бегом, Алекс, без этого мы их пробы не запустим!
— Да-да, я сейчас, я быстро! — Алекс, обрадованный тем, что можно уйти подальше от этого страшного кабинета, схватил бланк и пулей выскочил наружу.
Денис остался стоять посреди стерильной тишины, тупо глядя на разложенные перед ним медицинские бланки допингового контроля. Прошлое окончательно затянуло петлю на его шее. Из этого тяжёлого, удушливого ступора его вывел внезапный, пронзительный звонок сотового телефона, оставшегося лежать на столе.
Денис вздрогнул, схватил трубку и нажал на кнопку ответа.
— Да, Лёля! — выдохнул он.
— Денис! Маме плохо, приезжай скорее! — в трубке раздался панический, срывающийся на плач голос Лёли.
На заднем плане внезапно раздался резкий, оглушительный грохот разбитого стекла, металлический звон и испуганный, захлёбывающийся крик ребёнка. Денис даже не успел отключиться от первой волны страха, как этот звук ударил по ушам.
— Лёля! Что у тебя там произошло?! Лёля, ответь! — в панике закричал Денис, сжимая аппарат так, что затрещал пластик корпуса.
Но в ответ из динамика донеслись лишь короткие, глухие, равнодушные гудки обрыва связи. Она отключилась.
Денис в секунду побелел, швырнул телефон в карман и, не разбирая дороги, вихрем вылетел из лаборатории, оставив на столе допинговые карточки бандитов.
Глава 11. Стекло, чай и запас на полгода.
Денис влетел в филёвскую квартиру, даже не успев толком захлопнуть за собой дверь. В прихожей резко пахло чем-то сладковатым, приторным — опрокинутыми духами или лекарством. Его взгляд сразу упал на пол: осколки стекла, лужица прозрачной жидкости, рядом — выпавший из рук шприц.
— Лёля! — крикнул он, срываясь с места.
Она сидела на кухне за столом, уронив голову на руки. Плечи мелко дрожали. На скатерти — красное пятно. Не кровь. Вино или сироп.
— Денис… — Лёля подняла лицо. Глаза красные, растрёпанная, губы трясутся. — Он пришёл. Глеб. Пьяный.
Денис уже не слушал. Из коридора доносился прерывистый, свистящий звук — чужое, тяжёлое дыхание. Он обогнул стол и замер в дверях спальни.
Елена Борисовна сидела на кровати, прижав ладонь к левой стороне груди. Лицо серое, потное, под глазами синева. Рядом на тумбочке — пустой блистер от её обычных таблеток и раздавленная ампула КРВ.
— Я не успела… — прошептала Лёля за спиной. — Глеб разбил пузырёк. Я хотела новый достать, а он меня за руку схватил… Мама встала, закричала, и вдруг…
— Вызывай реанимацию, — бросил Денис, уже опускаясь на колени перед Еленой Борисовной. — Живо.
Он нащупал пульс. Нить. Частый, рваный.
— Елена Борисовна, — тихо, почти спокойно сказал он. — Я здесь. Слушайте меня. Дышите медленно. Неглубоко.
Она посмотрела на него мутными глазами, попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только хрип.
— Лёля! — рявкнул Денис, не оборачиваясь. — Реанимацию!
— Уже… уже звоню… — всхлипнула она из коридора.
Денис вытащил из кармана свой шприц-ручку — запасную дозу КРВ, которую всегда носил с собой. Сорвал колпачок.
— Сейчас, сейчас… — бормотал он, нашаривая вену на высохшей, старческой руке. — Я вас не отпущу. Слышите? Не отпущу.
Он ввёл лекарство медленно, считая про себя секунды. Елена Борисовна вздрогнула, закрыла глаза. Её голова откинулась на подушку.
— Мама! — Лёля бросилась к кровати, но Денис перехватил её за плечи.
— Не трогай. Дай время.
Они застыли — двое над неподвижной женщиной. В комнате было слышно только её прерывистое, тяжёлое дыхание и всхлипы Лёли.
Минута. Другая.
Ритм стал ровнее. Лицо Елены Борисовны перестало быть таким серым.
— Жива, — выдохнул Денис и только сейчас заметил, что у него самого дрожат руки. — Жива.
Реанимационная бригада приехала через двадцать минут. Двое в синих костюмах — усталый врач с запавшими глазами и молодой медбрат с ящиком оборудования. Вошли, оценили, переглянулись.
— Кардиограмма, — скомандовал врач.