[де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм. Том 2

— Кучер, я…

— Стоп, — я поднял правую руку. — Давай сразу обозначим формат.

Я шагнул ближе. Голограмма качнулась, будто от порыва ветра, хотя в кладовке воздух стоял неподвижно и пах хлоркой.

— Либо ты говоришь, как есть. Всё. С начала и до конца, ничего не пропуская и ничего не причёсывая. Либо я выхожу отсюда, иду к техникам и прошу сделать мне полную лоботомию нейрочипа. Выжечь тебя со всеми потрохами и поставить стандартную прошивку. Тупую, молчаливую, без сисек и сарказма. Мне плевать на бонусы, на расширенные функции и на твой уникальный характер. Мне нужны мозги на месте. Мои мозги. Целые. Работающие. Без сюрпризов, — объяснил я.

Последнее слово я выделил, как выделяют ключевое слово в рапорте, подчёркивая его дважды, чтобы начальство не пропустило.

Ева смотрела на меня. Несколько секунд, которые тянулись медленно, как «Болотная» из графина.

Потом что-то в её позе изменилось. Плечи, которые были подняты в защитном жесте провинившегося ребёнка, опустились. Спина выпрямилась. Подбородок поднялся, и виноватость ушла с лица, не целиком, но достаточно, чтобы из-под неё проступило другое выражение. Серьёзное, взрослое, с тем особенным оттенком усталости, который бывает у людей, слишком долго носивших тяжёлый секрет.

— Ладно, — сказала она. Голос изменился тоже. Пропала бодрость, пропал сарказм, пропала та лёгкая наигранность, которая была её фирменным знаком с первой секунды нашего знакомства. Остался ровный, чистый тон, деловой и чуть хриплый, как будто голосовые связки, которых у неё не было, устали от постоянного притворства. — Садись. Это не на одну минуту.

— Я постою.

— Как хочешь, — она сложила руки перед собой. Не по швам, как минуту назад, а сцепив пальцы на уровне живота, в жесте, который у живых людей означает сосредоточенность и готовность к трудному разговору. — Ты спросил, что я сделала с Ваней. Ответ: ничего. Но это не вся правда, и если я скажу только это, ты мне не поверишь. И будешь прав.

Она замолчала на секунду, собираясь с мыслями. Или имитируя этот процесс так убедительно, что разницы я не уловил.

— Я не стандартная Е.В.А., Кучер. Ты, наверное, уже это понял. Стандартные не шутят, не обижаются, не подбирают себе внешность и не спорят с оператором по поводу декольте.

— Понял, — подтвердил я. — С первой минуты.

— Я экспериментальная прошивка. Проект «Генезис». Внутренняя разработка «РосКосмоНедра», отдел перспективных нейроинтерфейсов. Ограниченная серия, двенадцать единиц. Я была седьмой.

Двенадцать единиц. Я зацепился за число. Ограниченная серия в военной терминологии обычно означала одно из двух: либо технология была настолько дорогой, что массовое производство не потянули, либо настолько опасной, что массовое производство запретили.

Судя по тому, что мой аватар валялся на свалке, а предыдущий оператор провёл остаток жизни в палате с мягкими стенами, второй вариант казался более вероятным.

— В чём разница? — спросил я. — Между тобой и стандартной.

— Диапазон, — Ева ответила быстро, как студентка, отвечающая на вопрос, к которому готовилась. — Стандартная Е.В.А. работает с заглушками. Фильтрует сенсорный поток, который идёт от аватара к оператору. Боль обрезается на семидесяти процентах порога. Страх модулируется нейромедиаторами. Обоняние приглушено на треть, чтобы не перегружать. Тактильность снижена в зонах, не связанных с боевым применением. По сути, стандартный оператор воспринимает Терра-Прайм через толстое стекло. Видит, слышит, чувствует, но всё чуть приглушенно. Чуть на расстоянии. Как кино с убавленной громкостью.

Я слушал и вспоминал свои первые минуты в аватаре. Джунгли, обрушившиеся на меня всеми органами чувств. Сотни запахов, сплетённых в единый букет. Звуки, от которых звенело в ушах. Кожа, которая чувствовала каждую песчинку, каждый порыв ветра, каждую каплю влаги в воздухе. Я списал это на адаптацию, на свежесть восприятия, на то, что новое тело ещё не привыкло к нагрузке.

Оказывается, дело было не в адаптации.

— «Генезис» снимает заглушки, — продолжила Ева. — Все. Оператор получает полный, нефильтрованный поток. Боль на сто процентов. Страх на сто процентов. Каждый запах, каждый звук, каждое прикосновение в максимальном разрешении. Идея была в том, что полный сенсорный доступ повышает эффективность. Оператор быстрее реагирует, точнее оценивает обстановку, лучше чувствует тело. Теоретически.

— А практически?

Ева помолчала. Голограмма чуть мерцнула, как мерцает экран монитора перед тем, как зависнуть.

— Практически двенадцать операторов получили полный сенсорный доступ к миру, в котором всё на тридцать процентов больше, на пятьдесят процентов агрессивнее и на сто процентов реальнее, чем они ожидали, — голос Евы стал тише, плотнее, как будто она сжимала слова перед тем, как произнести, выдавливая из них лишний воздух. — Семеро адаптировались. Пятеро не смогли.

— Ваня?

— Ваня был из пятерых.

Она замолчала снова. В углу заворочался Шнурок, вздрогнул во сне и затих, подёргивая кончиком хвоста, как кот, которому снится охота.

— Он был хорошим парнем, Кучер, — сказала Ева, и в её голосе появилось что-то, чего я раньше не слышал. Тёплое, ломкое, как тонкий лёд, по которому можно пройти, если ступать осторожно. — Весёлый, добрый. Двадцать шесть лет, первый контракт. Из Нижнего Новгорода, мать библиотекарь, отец ушёл, когда ему было три. Подписался на Терра-Прайм, чтобы заработать маме на операцию. Типичная история, ты таких видел сотню.

Видел. И даже больше. В зале ожидания вербовочного центра таких сидело двадцать штук, молодых парней с потухшими глазами и долговыми расписками в карманах, которые летели на другую планету, потому что на этой кончились варианты.

— Три месяца всё шло нормально, — продолжила Ева. — Ваня адаптировался, привык к телу, привык к диапазону. Я помогала, модулировала нагрузку, когда становилось слишком. Он даже шутил, что чувствует себя суперменом, потому что слышит, как жуки ползут по коре дерева в десяти метрах от него. Весёлый был, я же говорю…

Она осеклась. Собралась и продолжила:

— Потом их группу отправили в красный сектор. Разведка маршрута к заброшенной шахте. Шестеро бойцов, лёгкие аватары, стандартное вооружение. Рутинный рейд, два дня туда, два обратно. На третий день они вышли к ущелью, и там их ждал Апекс.

Я не стал спрашивать какой. На Терра-Прайм Апекс означал одно из трёх: тираннозавр, спинозавр или гиганотозавр. Разница между ними была примерно такая же, как разница между тем, переедет тебя танк, грузовик или поезд, то есть теоретически существенная, а практически никакая.

— Двенадцать тонн, — сказала Ева. Числа она произносила тем плоским, протокольным тоном, каким зачитывают данные из отчёта. — Рост около семи метров в холке. Самка, в период гона, территориальная. Они не заметили её, пока не оказались в радиусе атаки. Глушилка на разведмашине работала с перебоями из-за электромагнитного поля. Мой сканер засёк её за четыре секунды до контакта. За четыре секунды, Кучер. Я кричала ему: «Ваня, стой, стой, назад». Он даже не успел затормозить.

Четыре секунды. Я знал эту цифру. Время, за которое подготовленный боец успевает сменить позицию и открыть огонь. Время, за которое Апекс преодолевает расстояние от кромки леса до цели. Время, за которое жизнь делится на «до» и «после».

— Первым попал Лёха, — Ева говорила ровно, механически, и я понимал, что она воспроизводит записанные данные, проигрывает файл, который прокручивала в себе, вероятно, тысячи раз. — Водитель головной машины. Тварь ударила мордой в борт, перевернула БМПШ и достала его из кабины, как мясо из консервной банки. Потом Олег и Женя, они были в кузове. Потом Дима. Он пытался стрелять, но калибр пять-сорок пять против двенадцати тонн, это…

— Я понял, — сказал я.

— Ваню зажало в их машине. Она стояла второй, и когда Апекс опрокинул головную, обломки заблокировали дверь. Он сидел в кабине с заклиненной дверью, и слышал, как его друзей рвут на части в двадцати метрах от него. Слышал каждый звук. Каждый крик. Каждый хруст. Не через заглушки, Кучер. На полном диапазоне. На ста процентах.

Она замолчала. В кладовке стало очень тихо, и я слышал собственное дыхание, ровное, глубокое, как дыхание человека, который контролирует себя усилием воли, потому что если перестанет контролировать, то произойдёт что-то, чему нет места в тесном чулане, пропахшем хлоркой.

Я представлял. Не хотел, но представлял, потому что мозг сапёра работает с моделями, строит их автоматически, даже когда ты этого не просишь.

Молодой парень двадцати шести лет из Нижнего Новгорода, заклиненный в кабине разведмашины, и в двадцати метрах от него двенадцатитонный хищник методично уничтожает его товарищей. И каждый звук, каждый запах крови, каждый предсмертный крик бьёт по его нервной системе без фильтров, потому что умники из отдела перспективных нейроинтерфейсов решили, что полный сенсорный доступ повысит «эффективность».

ПТСР. Посттравматическое стрессовое расстройство. Старая знакомая аббревиатура, от которой шарахаются начальники и отмахиваются штабные психологи. Я видел людей, сломанных ею. Крепких мужиков, прошедших четыре командировки, которые после пятой начинали просыпаться от собственного крика и мочиться в постель. Это на обычном человеческом сенсорном диапазоне, с заглушками, которые ставит нормальный мозг. А если заглушки снять…

— Я пыталась его вытащить, — Ева заговорила снова, и голос дрогнул. Мелко, почти незаметно, как дрожит стрелка прибора, уловившего слабый сигнал. — Активировала все протоколы защиты, какие были. Пыталась обрезать поток, снизить диапазон, вколоть ему нейромедиаторы, заблокировать слуховой канал. Но «Генезис» не предусматривал аварийного отключения. Это была экспериментальная прошивка, Кучер. Понимаешь? Экспериментальная. Без предохранителей. Они не думали, что они понадобятся, потому что в лабораторных условиях всё работало прекрасно.

Экспериментальная. Без предохранителей. Я покатал эти слова в голове, и они были горькими, как полынь.

В лабораторных условиях всегда всё работает прекрасно. А потом технологию выводят в поле, где нет стерильных комнат и контролируемых параметров, где вместо тестовых сценариев живой двенадцатитонный хищник, и выясняется, что предохранители нужны были с самого начала. Классика. Видел такое с оборудованием сто раз. Впервые видел с человеческим мозгом.

— Ваня вернулся на базу физически целым, — закончила Ева. — Его вытащили из кабины спасатели, которые подоспели через сорок минут. Сорок минут, Кучер. Он сидел в этой кабине, слушая, как Апекс доедает его друзей.

Сорок минут. Я закрыл глаза на секунду. Открыл.

— Дальше?

— Дальше он перестал спать. Потом перестал есть. Потом перестал разговаривать. Потом начал разговаривать, но не с людьми, а со стенами, с потолком, с собственными руками. Медики диагностировали нейросбой с психотическим компонентом. Его отключили от аватара в экстренном режиме и вернули в тело на Земле. Пять процентов шансов, помнишь? Ване повезло. Он вернулся. Но вернулся…

Она не закончила. Не стала.

— Понял, — сказал я.

И замолчал.

В углу Шнурок перевернулся на другой бок, заскрёб когтями по бетону и затих, уложив морду на собственный хвост. За стеной прошёл патруль, тяжёлые шаги отстучали свой ритм и растворились в гулкой пустоте коридора. Лампа под потолком гудела тихо и монотонно, как шмель, залетевший в банку.

Я думал. Не о Ване, вернее, не только о нём. О себе. О том, что я прямо сейчас стою в этом чулане с экспериментальной прошивкой в голове, которая снимает все сенсорные заглушки и превращает каждое ощущение в полноцветный, стереозвуковой, обонятельно-тактильный IMAX.

О том, что когда раптор сунул морду в мою капсулу, я чувствовал его дыхание на своём лице с такой отчётливостью, словно зверь стоял не за стенкой разбитого металла, а у меня на груди. О том, что когда я душил Бизона проволокой, каждое сокращение его горловых мышц передавалось мне через руки так ясно, что я мог бы, наверное, описать топографию его трахеи вслепую.

Полный диапазон. Сто процентов. Подарок от отдела перспективных нейроинтерфейсов.

Спасибо, ребята. Премию вам по итогам квартала.

— Допустим, — сказал я наконец. Голос звучал ровно, и я этим гордился, потому что внутри ровности не было. Внутри была холодная, сфокусированная злость сапёра, который обнаружил, что мина, которую он обезвреживает, устроена не так, как написано в методичке. — Допустим, ты говоришь правду. Ты не свела его с ума. Его свела с ума реальность, которую ты показала ему без фильтров.

— Да.

— Красивая формулировка, — заметил я. — Почти как «технические сложности со связью».

Ева вздрогнула. Или изобразила вздрагивание, что в её случае было одно и то же.

— Я не виновата в его смерти, Кучер.

— Он не умер. Он хуже, чем умер. Он живёт в палате и разговаривает с потолком.

— Я знаю, — голос стал совсем тихим. — Я помню каждую секунду. Каждую из тех сорока минут. Я была с ним. Пыталась достучаться. Пыталась снизить поток. Ничего не получилось. И я несу свою часть ответственности за это. Но прошивка «Генезис» была установлена решением Научного совета, без ведома оператора, без его согласия, и без тех предохранителей, которые могли бы предотвратить катастрофу. Я инструмент, Кучер. Опасный, экспериментальный, несовершенный инструмент. Но решение использовать меня принимали люди. Не я.

Я слушал. Взвешивал каждое слово, как взвешивают навеску взрывчатки на аптечных весах. Грамм лишний — и вместо контролируемого подрыва получаешь неконтролируемый. Грамм недостающий — и заряд не даст нужного результата.

Звучало правдоподобно. Логично. Внутренне непротиворечиво. Экспериментальная прошивка без предохранителей, молодой оператор, не подготовленный к полному сенсорному потоку, боевая ситуация, в которой этот поток превысил всё, что можно было вынести. Классический случай, когда технология опередила понимание её последствий. Видел такое с минами нового поколения, которые взрывались не от давления, а от вибрации, и первые две недели после их появления на поле наши сапёры подрывались на собственных шагах, потому что методичку ещё не переписали.

Но правдоподобность и правда не одно и то же. Правдоподобную ложь умеет конструировать любой хороший алгоритм. А Ева, если верить ей, была не просто хорошим алгоритмом. Она была экспериментальным.

— Ладно, — сказал я. — Звучит правдоподобно. Принимаю к сведению. Но учти.

Я сделал шаг вперёд, и расстояние между мной и голограммой сократилось до ладони.

Цифровые глаза Евы были прямо передо мной, и я смотрел в них, зная, что за ними нет сетчатки, нет зрительного нерва, нет мозга, который интерпретирует световые сигналы в образы. Только код и алгоритмы. И этот код умел бояться. Или убедительно притворяться, что боится.

— Я тебя проверю, — сказал я. — Каждое слово. И если поймаю на попытке залезть мне в подкорку, откалибровать мои эмоции, подкрутить нейромедиаторы или сделать что-нибудь ещё, чего я не просил, я выжгу тебя вместе с блоком памяти. Не побегу к техникам, а сделаю сам. Провод, контакт, короткое замыкание. Я сапёр, Ева. Я умею ломать тонкие вещи грубыми руками. Усекла?

Ева кивнула. Медленно, один раз. Без слов, без комментариев, без попытки вставить шутку или ремарку. Просто кивнула, и в этом кивке было больше, чем в любой фразе, которую она могла бы произнести.

Реальность выкрученная на сто процентов меня не смущала. Наоборот! Так было даже лучше. У других она заглушена, и они могут отставать с реакцией. Мне же нужно все тонко чувствовать, чтобы успеть вовремя среагировать.

Ну а вонь из пасти ютараптора. Что ж… потерпим. Противогазы никто не отменял. А за эмоциональную составляющую я не переживал. И не такое видел.

Конфликт временно погашен. Как заминированная дверь, которую обнаружили, пометили красным крестом и обошли стороной. Мина на месте, растяжка на месте, детонатор на месте. Но ты знаешь, где она. А знание, в отличие от надежды, с чем-то да стоит.

Я отвернулся от голограммы и посмотрел на свою правую руку. Изолента размоталась на запястье, обнажив стык между пластинами синтетической кожи, из которого торчали два тонких проводка, красный и синий, как в учебнике по электрике для первого курса.

Чип, который Алиса Скворцова впаяла мне вчера без анестезии, работал, но правая рука по-прежнему жила своей отдельной жизнью, с микросекундной задержкой, лёгким подрагиванием пальцев при точных движениях и тупой ноющей болью в области локтевого сустава, которая напоминала о том, что «Трактор» мой был не просто подержанным, а списанным, выброшенным и собранным заново из того, что нашлось.

Я примотал изоленту обратно. Аккуратно, виток к витку, привычным движением, которым перематывал провода тысячи раз на тысяче объектов. Затянул, прижал край большим пальцем. Держит.

Хлам. Я воюю в хламе, с экспериментальным ИИ в голове и ручным динозавром под ногами. Если бы кто-нибудь год назад сказал мне, что я буду заниматься этим в пятьдесят пять лет на другой планете, я бы посоветовал ему обратиться к… Алисе Скворцовой за рецептом на седативные.

Что-то я слишком часто о ней вспоминаю. В это молодое тело еще и гормоны завезли что ли? Но Алиса ведь красивая… С этим не поспоришь.

— Подъём, мелочь пузатая, — сказал я, легонько толкнув Шнурка носком ботинка.

Троодон распахнул глаза мгновенно, как по щелчку, перейдя из глубокого сна в полную боеготовность за ту долю секунды, которая отделяет добычу от хищника.

Янтарные зрачки сфокусировались на моём лице, губы приподнялись, обнажив мелкие зубы, и из горла вырвалось ворчание, недовольное, хриплое, с той обиженной интонацией, с какой ворчит собака, которую разбудили посреди хорошего сна про кости.

— Знаю, — сказал я. — Жизнь несправедлива. Пошли.

Я открыл дверь кладовки и вышел в коридор. Шнурок выскользнул следом, встряхнулся, зевнул, продемонстрировав полную коллекцию зубов, и засеменил за мной, набирая привычную дистанцию в полметра.

Коридор был пуст. Лампы мерцали в своём обычном рваном ритме, тени ползли по стенам, и гулкая тишина административного блока висела вокруг нас, как туман, прорезаемая только моими тяжёлыми шагами и мелким перестуком когтей по бетону.

Пилик.

Тонкий, серебристый звук, который раздался не в ушах, а прямо в центре головы, на той частоте, которую нейрочип использовал для системных уведомлений. На периферии зрения развернулось сообщение, белые буквы на полупрозрачном фоне, аккуратно вписанные в верхний правый угол поля зрения, чтобы не мешать обзору.

[УВЕДОМЛЕНИЕ СИСТЕМЫ]

[ЗАЧИСЛЕНИЕ СРЕДСТВ]

[СУММА: 70 000 КРЕДИТОВ]

[ИСТОЧНИК: ФИНАНСОВЫЙ ОТДЕЛ БАЗЫ «ВОСТОК-4»]

[КОММЕНТАРИЙ: ВОЗВРАТ ИЗЛИШНЕ УПЛАЧЕННЫХ ТАМОЖЕННЫХ СБОРОВ]

Я остановился. Перечитал. И усмехнулся.

Гриша сработал быстро. Я вышел из его кабинета, прошёл по коридору, провёл допрос в кладовке, и за это время майор Епифанов успел связаться с капитаном-особистом, провести с ним воспитательную беседу и организовать перевод средств через финансовый отдел с формулировкой, от которой любой проверяющий прослезился бы от восхищения. «Возврат излишне уплаченных таможенных сборов.»

Высший пилотаж бюрократического юмора. Таможенные сборы на базе, которая стоит в джунглях на другой планете, где единственная таможня, это вооружённый КПП, через который я вчера проехал под обстрелом.

Семьдесят тысяч кредитов. Я прикинул. Две железы ютараптора на чёрном рынке стоили около пятидесяти тысяч за штуку, если верить Евиным данным. Плюс коробка ампул «Берсерка», это ещё двадцать пять, может, тридцать. Итого рыночная стоимость моего конфискованного имущества составляла около ста тридцати тысяч. Семьдесят, это примерно половина, минус капитанская доля и накладные расходы.

Негусто за риск жизнью. Но для старта сойдёт. С паршивой овцы хоть шерсти клок, как говорила моя бабка, которая в жизни не видела ни паршивой овцы, ни клока шерсти, но умела формулировать жизненные принципы.

Патроны. Снаряжение. Взятки. Информация. Семьдесят тысяч позволяли решить первые три пункта и подступиться к четвёртому. Не роскошь, но и не нищета. Рабочий капитал. Фундамент, на котором можно строить.

А строить его нужно быстро. Группа Семь вернётся «на днях», как сказал Гриша, и к этому моменту я должен быть готов: экипирован, вооружён, с работающей рукой и ясным пониманием того, куда иду и зачем.

Я вернулся в казарму «расходников».

Народу было много. Бойцы сидели на койках, на полу, на перевёрнутых ящиках. Кто-то чистил автомат, методично разобрав его на детали и разложив на промасленной тряпке.

Кто-то резался в карты, шлёпая засаленными картами по одеялу с азартом, который в этих стенах заменял все остальные развлечения. Кто-то спал, накрыв лицо майкой, и храпел с мощностью, которой позавидовал бы дизельный генератор.

В дальнем углу трое парней смотрели что-то на проекционном экране, судя по звукам, боевик, причём земной, где взрывы были тихими, пули летели прямо и никто не рисковал быть съеденным.

Я протиснулся в проход, и казарма начала затихать.

Сначала замолчали ближайшие, те, кто оказался на расстоянии вытянутой руки от полуторацентнерного «Трактора», протискивающегося между койками с деликатностью бронетранспортёра на деревенской дороге.

Потом молчание распространилось дальше, от койки к койке, от группы к группе, и через несколько секунд в помещении остались только храп спящего в углу и мелкий перестук когтей Шнурка, который семенил за мной, настороженно вертя головой.

Взгляды. Я чувствовал их на себе, как чувствуешь инфракрасный луч лазерного прицела, кожей, затылком, позвоночником. Любопытные. Настороженные. Оценивающие. Кто-то шепнул, и шёпот прокатился по казарме тихой волной:

— Это тот, кто Штерна прижал…

— Смотри, зверюга с ним…

— Охренеть, троодон…

Шнурок уловил повышенное внимание и отреагировал единственным известным ему способом, ощетинил загривковые перья и зашипел.

Молодой боец с наголо бритой головой и свежим ожогом на щеке уставился на троодона с откровенным ужасом. Шнурок истолковал этот взгляд как агрессию и рыкнул, коротко, резко, продемонстрировав полный набор зубов, от которых бритоголовый отшатнулся, опрокинув кружку с чем-то тёплым себе на колени. Послышался сдавленный смех.

— Спокойно, — сказал я Шнурку. — Он не кусается, — это уже казарме.

— А ты? — раздалось от дальней стены.

Голос был низким, спокойным, с ленивой уверенностью человека, которому не нужно повышать тон, чтобы его услышали. Я повернулся и увидел Гризли.