[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5. Том 3

Глава 2

Сирена выла, и красный свет стробоскопов пульсировал по стенам бокса, превращая лица в маски из фильма ужасов.

Из динамика на стене раздался голос, хриплый, срывающийся, но уже чуть более уверенный, чем первый панический вопль минуту назад. Кто-то на командном пункте взял себя в руки. Или кто-то другой, потрезвее, отобрал у первого микрофон:

— Внимание! Южный прорыв локализован автоматическими турелями! Код Красный сохраняется! Всему свободному составу занять позиции на стене!

Локализован турелями.

Значит, фауна. Обычный прорыв периметра, каких на Терра-Прайм, судя по протоколам, случалось по три штуки в неделю. Какой-нибудь апекс почуял запах столовой и решил проверить, не подают ли сегодня «расходников» на завтрак.

Турели справятся. Или не справятся, но это уже не мой цирк.

Мой цирк стоял посреди бокса и смотрел на меня в ожидании команды.

Я передёрнул затвор ШАКа. Механизм сработал вхолостую, затворная рама скользнула вперёд и встала на место с тем специфическим сухим лязгом, который знает каждый, кто хоть раз держал в руках пустое оружие. Звук металла по металлу без патрона между ними. Звук бесполезности, упакованной в семь килограммов вороненой стали.

Повесил ШАК за спину. Привычный вес лёг между лопатками, и отсутствие патронов ничего не меняло в этом ощущении, потому что тело привыкло носить оружие вне зависимости от того, заряжено оно или нет.

— Что у кого? — уточнил я.

Фид отстегнул магазин автомата. Взвесил в ладони, прикидывая по весу. Движение эконома, который привык считать деньги, не открывая кошелька. Пристегнул обратно.

— Штук двенадцать. Может, четырнадцать, если повезёт, — ответил он.

Кира похлопала по ствольной коробке снайперки. Ладонь легла на металл коротко, почти нежно, как ложится на плечо старого друга:

— Один бронебойный.

Один патрон. В снайперской винтовке, которая стоила больше, чем годовой контракт «расходника». Один выстрел, после которого винтовка превращалась в полутораметровую дубину с оптическим прицелом.

Док развёл руками. Широко, театрально, с тем выражением, которое говорило «а я предупреждал».

— Скальпели, — сказал он. — И пистолет. Одна обойма.

Хирургические скальпели и пистолет с одной обоймой. Против того, что водилось в здешних джунглях, это примерно то же самое, что зубочистка против медведя. Впрочем, Док был медиком, а не бойцом, и его оружием были руки, а не стволы. До тех пор, пока эти руки целы, он стоил больше, чем ящик патронов.

Я оглядел свой отряд. Четверо. Двенадцать патронов калибра 5,45. Один бронебойный 12,7. Одна обойма к пистолету. И стальная решимость, которая, к сожалению, не конвертировалась в боеприпасы.

Даже на Терра-Прайм.

— На стене нам с пустыми стволами делать нечего, — сказал я. — Будем только мешать. Зато прямо сейчас каждый вооружённый ствол на базе стянут к южному периметру. Охрана, СБ и особисты на стене.

Я выдержал паузу. Посмотрел каждому в глаза.

— Гауптвахта пуста. Идём за Котом. Прямо сейчас, — распорядился я.

Фид понял первым. Глаза блеснули тем расчётливым блеском, который появляется у разведчиков, когда хаос вокруг превращается из проблемы в возможность. Кира молча перекинула винтовку за спину. Док подхватил рюкзак.

Но сначала мне нужно было решить проблему с пустыми руками.

Я пошёл в дальний угол бокса, туда, где у стены громоздилась куча старого хлама, которая, видимо, копилась здесь годами и которую никто не удосуживался вывезти по той же причине, по которой никто не убирает барахло из гаража.

Зачем выбрасывать, если можно подождать, пока оно пригодится?

Ржавые листы кровельного железа, мотки проволоки, огрызки кабельных каналов, дохлый компрессор с выбитым манометром.

Левая рука раскидывала хлам, и сервопривод в плече на этот раз работал исправно, без нареканий, чего нельзя было сказать о колене, которое при каждом наклоне издавало скрип, похожий на стон раненого пса.

Под третьим слоем ржавчины обнаружилась стальная труба. Полтора метра, толстостенная, с обрезанным фланцем на одном конце. Бывший рычаг от лебёдки или подъёмника, списанный на свалку по причине, которая меня совершенно не интересовала.

Я поднял её. Килограммов десять. Для обычного аватара тяжеловато, для «Трактора» в самый раз. Баланс хороший, центр тяжести смещён к рабочему концу, как у хорошей кувалды.

Металл скользил в пальцах, залитый старым машинным маслом. На полу бокса валялся кусок замасленного брезента, брошенный кем-то рядом со сварочным аппаратом. Я поднял его, рванул пополам.

Ткань затрещала, разошлась неровными краями, и от неё пахнуло солидолом и пылью. Намотал одну половину на конец трубы, виток за витком, туго, как бинтуют рану, и затянул узлом. Хват стал надёжным, шершавым, и труба легла в ладонь «Трактора» так, будто всегда там лежала.

Взмахнул. Резко, с оттягом, проверяя баланс и отзывчивость правой руки. Воздух свистнул, труба описала дугу.

Трофейный пистолет из набедренной кобуры лёг в левую руку. Выщелкнул магазин, пересчитал патроны. Семь. Половина от полного. Вставил обратно, передёрнул затвор, поставил на предохранитель.

В правой руке полтора метра стальной трубы. В левой пистолет с семью патронами. На спине пустой ШАК-12. Пятидесятипятилетний военный инженер, вооружённый как средневековый крестьянин, идущий бить налоговых сборщиков. Терра-Прайм, третьи сутки.

Прогресс.

Боковая дверь бокса отъехала в сторону, и тропический воздух хлынул в лицо, влажный, тёплый, пахнущий дождём, горелым кордитом и тем специфическим запахом мокрого бетона, который на всех военных базах мира пахнет одинаково: казармой, тоской и системой.

Началась морось.

Мелкая, плотная, тропическая, скорее водяная пыль, чем дождь, но достаточно густая, чтобы за минуту покрыть каждую поверхность блестящей плёнкой влаги. Капли оседали на визоре «Трактора», дробя картинку, и я смахнул их тыльной стороной ладони, размазывая по стеклу грязные полосы.

Внутренний двор базы «Восток-4» выглядел как потревоженный муравейник, в котором кто-то ещё и включил пожарную сигнализацию.

Жёлтые лучи прожекторов резали дождевую взвесь косыми полосами, и в этих полосах мелькали фигуры: расходники в касках бежали к стене, звеня амуницией и оскальзываясь в лужах, техники тащили ящики с маркировкой «БК», которая означала «боекомплект» и которую я читал на ящиках столько раз в жизни, что буквы выучились наизусть.

Мимо с рёвом пронёсся бронетранспортёр, обдав нас столбом грязной воды из лужи, и на его броне сидели бойцы, вцепившиеся в скобы мокрыми руками, с лицами, на которых было написано то универсальное выражение молодых солдат, едущих в бой: смесь возбуждения и ужаса, замешанная на адреналине и сдобренная пониманием, что назад дороги нет.

Никто на нас не смотрел.

Четвёрка наёмников в разномастной броне, бегущих куда-то в сторону от стены, не вызывала интереса в мире, где каждый занимался собственным выживанием. Хаос был нашим пропуском. Паника была нашим союзником. Единственное, за что стоило благодарить тех тварей, что прорвали южный периметр, это за то, что они выбрали идеальный момент.

Мы двигались против потока. Все бежали к стене, мы бежали от неё. Жались к стенам складских ангаров, где металлический козырёк давал хоть какое-то укрытие от дождя и от глаз.

Перебегали открытые пространства между контейнерами, и каждая перебежка длилась секунды три, не больше, потому что Кучер с трубой и пистолетом посреди двора привлёк бы внимание быстрее, чем обезьяна с гранатой на параде.

Шнурок бежал у моей правой ноги, прижимаясь к ботинку при каждом выстреле турелей, которые глухо бухали где-то на южной стене, и от каждого залпа маленький троодон вздрагивал всем телом, но не отставал.

Храбрый зверёк. Или глупый. На Терра-Прайм разница между этими понятиями была примерно такой же, как между «живым» и «пока ещё живым».

Я поднял кулак. Группа замерла за контейнером, пережидая взвод СБ в тяжёлой штурмовой броне, который протопал мимо в сторону стены, и каждый шаг их экзоскелетов вминал мокрый грунт с гидравлическим чавканьем, от которого дрожали лужи. Когда последний силуэт растворился в дождевой мороси, я опустил кулак.

Пошли.

Обогнули здание пищеблока, из вентиляции которого несло пригоревшей кашей даже в разгар боевой тревоги, потому что на Терра-Прайм каша пригорала при любых обстоятельствах, включая, видимо, конец света.

За пищеблоком, в тупике между двумя ангарами, стояло приземистое бетонное здание. Ни окон, ни вывесок, ни даже номера на фасаде. Только массивная магнитная гермодверь, тускло поблёскивающая мокрым металлом в свете ближайшего прожектора, и козырёк, под которым должен был стоять часовой.

Гауптвахта.

Козырёк был пуст.

На столе дежурного, прикрученном к стене под козырьком, валялась перевёрнутая кружка, и коричневая жидкость медленно капала с края столешницы на бетон, впитываясь в лужицу, которая уже подёрнулась дождевой плёнкой. Охрана умчалась на стену. Даже кружку допить не удосужились. Впрочем, судя по тому, что здесь наливали вместо кофе, они ничего не потеряли.

Я подошёл к гермодвери. Магнитный замок горел красным, запертый на электронный код, и панель доступа мигала ровным, безразличным синим огоньком, ожидая карту или комбинацию, которых у меня не было.

И тогда из-за двери донёсся звук.

Глухой, увесистый хлопок, который прошёл сквозь толстую сталь створок, потеряв высокие частоты, но сохранив тяжёлую, пробивную сердцевину. Дробовик. Или крупный калибр с коротким стволом. Выстрел внутри закрытого помещения, и это был не случайный разряд, потому что случайные разряды не звучат так уверенно.

Внутри кто-то стрелял.

Фид посмотрел на меня. Глаза за тактическим визором сузились, и я прочитал в них то, что он не стал произносить вслух: если мы ломаем эту дверь, обратной дороги нет.

А когда она была?

Живой Домкрат.

Перк активировался мгновенно, и я почувствовал, как тело «Трактора» наполняется давлением, будто в гидравлические контуры закачали лишние литры жидкости.

Мышечный каркас загудел, сервоприводы взвыли на повышенных оборотах, и суставы заблокировались в жёсткий каркас, превращая полтора центнера инженерного аватара в живой домкрат.

Пять секунд. Тройная мощность. Потом откат, от которого колени подкосятся, а спина напомнит, что она не бесконечная.

Я вогнал сплющенный конец трубы в щель между створками магнитной двери. Металл вошёл с визгом, срезая краску и высекая искру, которая мелькнула в мокром воздухе и погасла.

Навалился всем телом. Гидравлика «Трактора» взвыла на ноте, от которой задребезжал козырёк над столом дежурного. Труба прогнулась, приняв нагрузку. Створки заскрипели, застонали, и магнитный замок начал трещать, плеваться искрами и дымить, как перегруженный трансформатор.

Хруст. Мерзкий, костяной, как будто сломался хребет чего-то металлического. Замок лопнул. Створки разошлись на полметра, и из щели пахнуло хлоркой, сыростью и порохом.

Я проскользнул в щель боком, труба наготове, пистолет в левой руке. Фид нырнул следом, автомат у плеча, ствол влево. Кира за ним, ствол вправо.

Узкий длинный коридор. Мигающие люминесцентные лампы под потолком, из которых работала через одну, и каждая вторая мёртвая лампа превращала свой участок коридора в островок полутьмы. Слева и справа решётки камер, толстые прутья с облупленной серой краской, за которыми угадывались узкие пеналы с койками и параша.

Запах ударил вторым. После хлорки и сырости, которые я учуял ещё через щель, пришёл порох. Свежий, горький, с тем характерным привкусом нитроцеллюлозы, который ни с чем не спутаешь. И кровь. Густой, металлический запах свежей крови, от которого нёбо покрылось медным привкусом раньше, чем глаза нашли источник.

Глаза нашли.

В дальнем конце коридора, метрах в пятнадцати, стоял человек. Штурмовой экзоскелет, дорогой, блестящий, из тех, что носят старшие офицеры СБ, когда хотят подчеркнуть разницу между собой и рядовым составом.

На экзоскелете не было ни пылинки, ни царапины, ни пятна. Новенький, как с витрины. Тактический дробовик в руках, ствол направлен вниз, из казённика вился сизый дымок, лениво поднимаясь к мигающей лампе.

Капитан-особист. Тот самый.

Широкоплечий, коренастый, с бритой головой и маленькими глазками, утопленными в мясистом лице. Тот самый человек, который забрал мои железы рапторов на блокпосте при первом досмотре.

Который сидел на прикорме у «Семьи». Который, судя по всему, получил звонок от хозяев за минуту до того, как Гриша отправил амбалов за Гризли, и теперь зачищал концы.

Дверь ближайшей камеры была открыта. На полу камеры, в метре от порога, лежало тело в серой робе заключённого. Молодой аватар, тощий, с наголо бритой головой.

Грудь пробита картечью, и на полированном бетоне расползалась лужа крови, чёрная в мигающем свете ламп, блестящая, густая, уже начинавшая загустевать по краям.

Капитан спокойно передёрнул цевьё дробовика.

Клац-клац.

Гильза вылетела, звякнула о бетон и покатилась к стене, оставляя за собой дымный след. Он повернулся к следующей камере.

За решёткой, вжавшись спиной в дальний угол, стоял тощий аватар в такой же серой робе. Мелкий, жилистый, с острыми скулами и быстрыми глазами, которые метались по коридору, как мыши по клетке.

Его трясло. Крупная дрожь проходила по всему телу, и руки, прижатые к стене, скребли бетон кончиками пальцев, оставляя на сером покрытии белые царапины.

Васька Кот. Живой. Пока.

Лязг сломанной гермодвери прокатился по коридору гулким эхом, и капитан обернулся. Медленно, с тем ленивым спокойствием, которое бывает у людей, абсолютно уверенных в своей безнаказанности.

Маленькие глазки нашли меня в полутьме коридора, и на мясистом лице расползлась ухмылка, от которой мне захотелось вогнать трубу ему в зубы до самого затылка.

— Ты? — голос сытый, довольный, с тем снисходительным оттенком, каким разговаривают с насекомым, которое заползло не в ту комнату. — «Трактор» с мусором. Надо же. А у меня тут...

Он качнул дробовиком, небрежно, как качают тростью.

— Протокол безопасности номер семь. Ликвидация опасных элементов при угрозе захвата базы. Устав, параграф, печать, всё как положено. Не мешай работать, пенсионер.

Протокол безопасности номер семь.

Ликвидация.

Звучит красиво, бюрократично, стерильно. А выглядит как человек с дробовиком, который ходит по камерам и стреляет связанных зэков в грудь. Одного уже застрелил. Второго собирался. И протокол тут ни при чём, потому что протоколы не стреляют. Стреляют люди, которые прячут за протоколами свои собственные причины.

А причины у капитана были простые, как мышеловка. Гриша взял Гризли. Гризли начнёт говорить. Гризли назовёт имена. И капитану нужно было убрать всех, кто мог подтвердить эти имена, прежде чем Гриша доберётся до камер.

Кот был свидетелем. Мёртвый зэк на полу был свидетелем. Свидетели мешали капитану доживать до пенсии.

Всё это я просчитал за те полторы секунды, которые прошли между его ухмылкой и моментом, когда дробовик начал подниматься.

Ствол пошёл вверх, и я увидел, как палец капитана скользит к спусковому крючку, и мир замедлился, как замедляется всегда, когда тело переключается из режима «думать» в режим «жить».

Я упал на правое колено. Больное, люфтящее, с хрустящей втулкой, и боль прострелила бедро снизу вверх, как электрический разряд, но колено согнулось, и мой центр тяжести сместился на полметра вниз за ту долю секунды, которая решала всё.

Грохот. Вспышка. Картечь разнесла стену ровно там, где мгновение назад была моя голова. Бетонная крошка сыпанула по визору, по плечам, по спине, и осколок штукатурки чиркнул по уху «Трактора» горячим жалом, оставив тонкую борозду на синтетической коже.

Я оттолкнулся от пола и полетел вперёд, сокращая дистанцию. Пятнадцать метров до капитана, и каждый метр означал секунду, за которую он мог перезарядить, а я мог умереть.

Тело «Трактора» двигалось быстрее, чем я думал, разгон инженерного аватара на короткой дистанции впечатлял не скоростью, а массой, и полтора центнера мышечного каркаса, набирающие скорость в узком коридоре, выглядели примерно так же, как грузовик, выезжающий из тоннеля.

Три шага. Четыре. Труба пошла снизу вверх.

Удар пришёлся по стволу дробовика, и десять килограммов стальной трубы, разогнанные гидравликой «Трактора», встретили оружие с такой силой, что из точки контакта вылетел сноп искр, а дробовик вырвало из рук капитана с хрустом, похожим на треск ломающихся пальцев.

Оружие отлетело к стене, ударилось о решётку камеры и загрохотало по бетону, крутясь на полу, как бутылка в детской игре.

Капитан отшатнулся.

Лицо перекосило от боли в выбитых пальцах, но он был профессионалом, а профессионалы не останавливаются от боли. Правая рука, онемевшая, бесполезная, повисла вдоль тела.

Левая метнулась к поясу. Боевой нож с вибролезвием вышел из ножен с тонким, зудящим гулом, который наполнил коридор жужжанием разъярённой осы, и лезвие размылось по краям, вибрируя на частоте, от которой оно резало композитную броню как бумагу.

Капитан замахнулся. Широко, от плеча, целясь в шейный сустав «Трактора», туда, где сочленение шлема и нагрудника оставляло щель в полсантиметра, и вибронож прошёл бы через эту щель, как горячая игла через воск.

Он шагнул назад, перенося вес на заднюю ногу для удара.

Тяжёлый бронированный ботинок экзоскелета опустился на край лужи крови. Той самой крови, которая вытекла из пробитой груди зэка в первой камере и расползлась по полированному тюремному бетону тонким, скользким, блестящим слоем.

Кровь на полированном бетоне, все равно что машинное масло на кафеле.

Ботинок сорвался.

Я увидел это в замедленном режиме, кадр за кадром, как в учебном фильме по технике безопасности, который крутят новобранцам, и который никто никогда не воспринимает всерьёз, пока не увидит своими глазами.

Подошва поехала вперёд по кровавой плёнке. Ось баланса сместилась за точку невозврата. Руки взметнулись, и вибронож вылетел из пальцев, звякнув о решётку камеры. Ноги взлетели в воздух, и тело капитана, утяжелённое экзоскелетом, начало падать назад, туда, где за его спиной торчал распахнутый стальной щиток электрического распределителя с острым, как топор, краем дверцы.

Хруст.

Звук, который я слышал раньше только один раз, в Ливии, когда боец упал с бронетранспортёра и ударился затылком о край трала.

Сухой, тяжёлый звук ломающихся шейных позвонков. Звук, после которого не нужно щупать пульс, потому что итог записан в самом звуке.

Тело капитана сползло по стене. Голова завалилась набок под углом, который не предусмотрен человеческой анатомией. Глаза, маленькие, мясистые, злые, остекленели и уставились в мигающую лампу на потолке с выражением тупого удивления. Из приоткрытого рта вытекла тёмная струйка. Пальцы правой руки дёрнулись дважды, скребнув по бетону, и замерли.

Сирена снаружи выла, но стены гауптвахты глушили её до далёкого, почти уютного гудения, похожего на шум моря в раковине. Кровь капитана капала с края щитка на пол.

Кап. Кап. Кап.

Метроном, отсчитывающий время, которого у нас только что стало значительно меньше.

Я стоял с занесённой трубой. Дыхание хрипело через фильтры «Трактора». Пальцы сжимали брезентовую обмотку так, что она трещала. Я опустил трубу. Конец стукнул о бетон.

Я даже не ударил его.

Фид медленно опустил автомат. Визор поднят, лицо открыто, и на этом лице, обычно спокойном и расчётливом, как циферблат часов, не осталось ни кровинки.

— Твою мать... — голос его был сиплый, севший, голос человека, который понимает масштаб произошедшего быстрее, чем хотел бы. — Командир... мы только что грохнули старшего офицера СБ. Во время боевой тревоги.

— Технически, мы его не грохнули. Его грохнула кровь на скользком полу.

Но трибуналу, который будет рассматривать дело, эта техническая деталь покажется примерно такой же убедительной, как «он сам упал на нож» в протоколе допроса.

Док вошёл в коридор последним. Протиснулся мимо Киры, подошёл к телу, присел на корточки. Фонарик из нагрудного кармана щёлкнул, луч ударил в остекленевший зрачок капитана. Пальцы легли на сонную артерию, привычно, профессионально, хотя результат был очевиден по углу, под которым голова лежала на плече.

Док поднял голову. Посмотрел на меня. Качнул головой:

— Готов. Шейный отдел в труху.

Он выключил фонарик. Убрал его в карман. Поднялся и озвучил очевидное:

— Трибуналу мы хрен докажем, что он сам поскользнулся. Нас расстреляют у ближайшей стенки.

Глава 3

Мёртвый капитан смотрел в потолок, и в его остекленевших глазах отражалась мигающая лампа, как маленький холодный маяк, посылающий сигнал тому, кто уже не ответит.

Я наклонился к его телу.

Сервоприводы в пояснице скрипнули, и правое колено прострелило болью, напоминая о себе с настойчивостью кредитора, которому давно задолжали. Пальцы левой руки нашли тактический карабин на поясе мертвеца, дёрнули, и металлическое кольцо с ключами оторвалось от крепления вместе с куском подкладки.

Связка звякнула в ладони, тяжёлая, увесистая, ключей восемь, каждый промаркирован номером камеры. Рядом с карабином, в нагрудном кармашке экзоскелета, нашлась магнитная ключ-карта, заляпанная кровью, которая ещё не успела подсохнуть.

Я выпрямился и подошёл к решётке камеры, за которой стоял Васька Кот.

Тощий аватар вжимался в прутья с той отчаянной силой, с которой вжимаются в стену за секунду до расстрела. Мелкий, жилистый, с острыми скулами и глазами, в которых ужас медленно отступал, уступая место чему-то похожему на надежду. Или на её судорогу перед смертью. Серая роба заключённого висела на нём, как мешок на вешалке, и было видно, что его не кормили нормально уже давно.

Я приложил карту к считывателю. Писк. Индикатор моргнул зелёным. Решётка дрогнула и поехала в сторону с тяжёлым лязгом, от которого Кот вздрогнул всем телом, хотя этот лязг означал свободу, а не пулю.

Васька вывалился в коридор и упёрся руками в колени, дыша так, будто пробежал марафон. Из камеры за его спиной, из полутьмы, где горела единственная лампа на четверть мощности, выступили ещё двое.

Я узнал их. Транзитники из первой казармы, те, что попались мне на глаза в первый день на «Четвёрке».

Американец, здоровенный бугай в тяжёлом штурмовом аватаре, который тогда выглядел как шкаф с ногами, а сейчас выглядел как шкаф, который уронили с пятого этажа. Помятый, с ссадиной на скуле и запёкшейся коркой крови в углу рта. Роба натянулась на его плечах до треска швов.

Рядом с ним, едва доставая ему до подмышки, стоял китаец. Юркий, подвижный, с синяком на пол-лица, который расплылся от скулы до брови фиолетово-жёлтым закатом. Глаза быстрые, настороженные, бегающие по коридору с той скоростью, с какой работает сканер на кассе самообслуживания.

Китаец выступил вперёд. Поклонился коротко, резко, с той машинальной вежливостью, которая у некоторых народов сидит в мышечной памяти глубже, чем инстинкт самосохранения.

— Капитана мэ-э мёртвый. Очень холосо! Мы си вами пойдём-а? Мы старэлять умеем! Старэлять, бегать, всё умеем! — заявил он.

Американец поправил робу на плечах, одёрнул рукава и посмотрел на меня сверху вниз, хотя «Трактор» был выше его на полголовы. Привычка. Люди с такими плечами привыкают смотреть сверху вниз даже на тех, кто их выше.

— Йес, мэн, — голос низкий, с тягучим южным акцентом, Техас или Оклахома. — Мы в долгу не останемся. Этот ублюдок хотел пустить нас в расход. Возьми нас, босс. Мы пригодимся.

Фид появился у меня за плечом. Я почувствовал его взгляд раньше, чем увидел, и этот взгляд говорил «нет» на языке, который не требовал перевода.

— Шеф, нахрена нам этот цирк? — вполголоса, сквозь зубы. — Бросаем их. Лишний балласт.

Логика Фида была прямой, как пуля. Тащить за собой троих зэков в робах посреди боевой тревоги было примерно так же разумно, как тащить за собой горящий факел по пороховому складу.

Но сапёрский расчёт работал иначе.

Мы убили старшего офицера СБ. Технически, он убился сам, поскользнувшись на крови, но кого это волнует? Мы взломали дверь гауптвахты во время боевой тревоги. Мы вытащили заключённых.

И слово четырёх наёмников против рапорта мёртвого особиста стоило примерно столько же, сколько обещания «РосКосмоНедра» на рекламных плакатах. То есть ничего.