Лимонник. ВЫПУСК №2 по материалам израильских литературных вечеринок
- -
- 100%
- +
Как-то я пришла, а Шошана на меня не смотрит, хмурится. Спрашиваю, в чём дело. Она говорит:
– Кончился газ! А я хочу сегодня борщ! Значит, теперь от голода умирать?!
Я напомнила, что у неё ещё есть время пожить вполне сносно, до того, как привезут газовые баллоны, потому что еды более, чем достаточно. Ну, придётся есть неразогретое сегодня.
– Я хочу борщ! – повторила непримиримая Шошана.
Пока я ходила в контору заказывать газ, который обещали привезти завтра утром, Шошана сидела у себя в спальне на кровати и раскладывала на одеяле пасьянс.
– Знаешь что, – сказала она, – ты мне сваришь борщ сегодня.
Я только открыла рот, чтобы напомнить упрямой старухе, что газа нет, и что единственный способ, который я знаю, – это разжечь костёр посреди салона и подвесить над ним казан с борщом, как Шошана заявила:
– У меня есть прымус! И есть нефть. Ну керосин, да? Вот этот прымус ты сейчас снимешь с «бойдэм» (антресоли, чердак), который на балконе в шкафé…
И я нашла этот латунный примус в ветхой картонной коробке, обмотанный какой-то допотопной тряпкой, но зато в полной исправности. Хорошо, что у меня был опыт обращения с примусом и керогазом, когда я жила у своей бабули Лизы! Нашлась игла от этого примуса на дне коробки. Я прочистила форсунку, залила в резервуар керосинчику и…
Я варила этот борщ четыре часа на прымусе, который, ввиду керосинового духа и копоти, установила на балконе, выходящем на улицу Фришман, в центре Тель-Авива. И этот сюр происходил в канун Песаха, в конце двадцатого столетия…
Шошаны уже нет на свете. Она дожила до 94-х лет. Я ведь иногда ей звонила, пока она отвечала. А однажды мне ответил мужской голос и сказал, что Шошана умерла.
Где-то год назад я проходила мимо того дома, подняла голову и увидела на балконе детскую коляску…
19.04.2019О негасимой и большой любви, которая случилась со мной в 19 лет
У моей подруги Софы собиралась богемная компания, в которую каким-то образом, где-то на каких-то посиделках на очередной кухне затесалась и я. Меня там держали за малышку, потому что все были старше меня как минимум лет на пять, а то и больше.
Мы читали Вознесенского, Эдгара По, Гумилева, Цветаеву и Ахматову… Ваха Квиридзе пел под гитару Высоцкого и Окуджаву, мы ходили на выставки импрессионистов, а потом до сорванного горла спорили на кухне у Софки (она жила одна, без родителей) под «Рислинг», кофе и сигареты. Туда Вика привела Сашу и две недели я, немая и несчастная от свалившейся на меня мýки, не смела поднять глаз на этого полубога. Ну и не ходила бы на эти вечерние посиделки… Так нет! Ходила, как на работу. Через две недели закончилось Викино счастье и началось моё. Потому что Саша, как сейчас говорят, на меня «запал». А я, дура, этого не знала. Ну, как вы понимаете, от моей бабушки скрыть что-то было просто невозможно.
– Это шо такое, я спрашиваю? – кричала она. – Нет, шо это такое? Это глаза или это фары освещать тёмные переулки, где ви будете гулять с этим твоим «шлимазлом» (недоразумением – идиш) Сашей?! Это так девушка сейчас идёт выйти с молодым человеком, а, я вас спрашиваю? Это вот тепер называется скромная баришня? Ой, «вэйзмир» (боже мой – идиш), какое шастье, шо твои родители тебя не видят! Я не знаю, шо могло бы быть, бедный твой папа, мой сынок, и бедная мать твоя! Ты же ж в гроб их загонишь, если они, паче чаяния, увидят этот Содом с Гоморрой на твоём лице! Иди немедленно умойся и расчеши этот сеновал на своей дурной голове! Шоб я так жила, как это красиво! Не смей так на меня смотреть, бесстыжая, стыд и срам! Как порядочный мальчик может пройтись рядом с такой… Нюся, Нюся (это дедушке), иди уже посмотри на эту гопницу! Ты видишь, как она виглядит? Что скажут соседи?! Нюся!
– Оставь девочку в покое, Аделя, сердце моё! Сейчас у них в моде краски на лице. Пройдёт…
– О! Теперь я знаю, в кого она такая! В твою родню, шоб они были все здоровы и счастливы на многие годы, тока не рядом с нами! А я думаю, шо такое? Почему моя внучка совсем не похожа на меня? Так потому, шо она похожа на тебя! Слава богу, что у нас сыновья. Ой, я даже боюся думать, шо могло бы вийти с дочерей, не про нас будь сказано!
Под такие монологи я собиралась и старалась поскорее смыться от греха.
Мы гуляли по Одессе, сидели у моря, целовались, курили одну сигарету на двоих и были счастливы, как могут быть счастливы люди, которым по 19 лет.
Но в нашу любовь был привнесен особый колорит – моя бабушка. Она всегда знала, где мы бываем. Это пугало. Казалось, у неё были повсюду глаза и уши. Ни разу она не ошиблась, рассказывая мне о наших передвижениях по городу.
Открылось всё очень неожиданно. Мы с Сашей сидели на скамейке в парке и целовались уже довольно долго, не отрываясь друг от друга, и тут со стороны огромного гипсового вазона с декоративными цветами, что находился рядом с нашей скамейкой, донеслось придушённое бормотание: «Вэйзмир! Сколько можно уже!» Бабушка!!!
– Саша! – заорала я. – Атас! Моя бабушка в кустах!
Саша вскочил, заозирался, но быстро взял себя в руки и сказал:
– Адель Григорьевна, вас застукали. Вылезайте.
Бабушка, кряхтя, пятилась задом и наконец появилась перед нами.
– Ну, – воинственно спросила она, – шо такое? Шо ви имеете мне сказать, молодой человек? Я дышу воздухом и уже собиралася идти домой. Уже прохладно. Танечка, может дать тебе вязанку (так в Одессе называли вязаные кофты и жакеты).
В общем, бабушка была на страже… Но не уберегла меня ни от чего.
Четыре года полного счастья были у меня. Потом мой Саша уезжал в Америку с родителями. И его мама с папой собирались говорить с моими родителями, чтобы те дали мне разрешение на выезд с Сашей в качестве его невесты (тогда ещё так было можно, шёл 1977 год). Но мой папа только год как демобилизовался из армии и ещё так был зашорен и застёгнут на все пуговицы плюс членство в партии, что даже с Сашей не захотел говорить. «Родину предавать! В Америку, к капиталистам!!! Не дам разрешения!» Время шло, мой паспорт мне не отдавали, боялись (и правильно), что мы можем пожениться. В конце концов срок визы истекал, и Саша уехал.
Не хочу я писать, как и что со мной было…
Я писала письма каждый день, но в ответ получила только два письма за полтора года.
В 1980 году я вышла замуж за героического моряка и отца моего сына.
Через два года после моего замужества мама решила расставить все точки над «i».
Она пришла к нам домой (муж мой был в рейсе) и положила на стол в гостиной объёмистый пакет из коричневой бумаги, в которую когда-то паковали бандероли на почте. «Посмотришь, когда я уйду», – сказала мама. Мы посидели, поговорили о том о сём, выпили кофейку с маковым рулетом, который принесла мама. А когда она ушла, я взяла ножницы и разрезала пакет.
Там было 134 письма от Саши и 15 вызовов. Последний – в год моего замужества.
Через 30 лет, уже живя здесь, я нашла своего Сашу через Интернет. Он был вторично женат. Имел трёх дочерей. В обоих браках несчастлив. Мы общались с ним в Интернете год, писали обычные письма, всё вернулось. Он должен был приехать сюда, и я уже заказала гостиницу в Эйлате.
Но… сама же всё и отменила. Потому что нельзя войти дважды в одну реку. Поверьте, нельзя…
Молитва
Почему-то именно сейчас моё детство приблизилось ко мне вплотную, как будто маленький ребёнок заглядывает в глаза взрослого, и чист, и ясен этот взгляд, и нет в нём вопроса.
Зато у меня, выросшей, есть масса вопросов к той девочке из моего детства. Только… некому их задать – девочка выросла, а вопросы остались без ответов.
Первые события моей маленькой жизни, которые я хорошо помню, связаны с летом и поездками к бабушке Лизе (Лее Двосе) и дедушке Мише (Мойше).
Дедушка был герой! Мне бабуля рассказывала, что во время войны его контузило и дважды ранило – один раз тяжело. Как он потом говорил – «нэ знав, чi вмэр, чi живий». Он говорил на смеси идиш и украинского, а на русский переходил исключительно, когда хотел показаться непонимайкой.
После войны он «працював у бакалii» – работал весовщиком. А потом на много лет обосновался на базаре резчиком стёкол.
Я всё не могла понять, как это он режет стекло алмазом. Это же бриллиант. Я обследовала старый, отполированный временем резак в поисках сверкающей драгоценности. Но дедушка показал мне крохотную пирамидку с абсолютно тусклыми гранями и сказал, что алмаз «цэ така маленька цацка, шо ii нэ выдно, але вона рiжэ дужэ добрэ». Это да! Я видела, а главное, слышала этот хрустящий звук разрезаемого стекла, и вдруг – дедушка отламывал (чпок) идеально отрезанный кусок стекла. Это было очень красиво.
А ещё дедушка Мойша молился утром и вечером. Он набрасывал на плечи талес, бормоча что-то под нос, накладывал тфилин (это я сейчас знаю, а тогда я видела какие-то ремешки, которые он накручивал на руку, и какую-то коробочку, каждый раз водружаемую на лоб, под козырёк вечной серой фуражки с высокой тульей). Он молился в сторону своего священного города со странным именем Ершолоим, строго на восток.
На востоке у нас стоял неземной красоты платяной шкаф вишнёвого цвета, с башенками и балясинками по периметру верха, и с короной над выступающей центральной частью, с чудесным зеркалом, инкрустированным перламутровыми райскими птичками.
Ах, что это был за шкаф! Мы с двоюродным братом Сашкой играли в принца и принцессу, а шкаф был нашим дворцом, и когда принц распахивал передо мной величественную зеркальную дверь – вход во дворец – в благородный принцессин нос шибал такой ядрёный нафталиновый дух, что во дворец я уже войти не решалась.
Шкаф был «кайзеровский» – так говорила бабуля. Вот на эту-то красоту дедушка и молился, бил шкафу поклоны и выпевал своё «Адонай, элохейну, мелех хаолям…» и качался, как заведённый. А я, шестилетняя дура, подкрадывалась, становилась сзади и в точности повторяла все его движения и слова (дедушка был глух, как пень, и носил слуховой аппарат, но на время молитвы его снимал, поэтому слышать меня не мог).
Я ужасно веселилась. Мне было очень смешно, что он такими глупостями занимается.
За этим весельем меня однажды отловила бабуля. Несмотря на крохотный росточек и кажущуюся хрупкость, руку бабуля имела не на шутку тяжёлую. Моя попа отлично запомнила эту маленькую ручку.
А потом бабуля обняла меня и сказала: «Мэйделе майн (девочка моя — идиш), никогда так больше не делай».
«А почему дедушка качается и поёт?» – ну дура, что тут скажешь!
«А хорошо поёт?» – спросила бабушка.
«Не-а», – сказала я.
«Ну и не слушай больше».
Потом, уже много позже, бабуля мне рассказала, что когда дедушка лежал в госпитале после второго, тяжёлого ранения, и никто из врачей за его жизнь гроша ломаного не давал, а он возьми и не умри! – вот тогда он дал обет, что до конца жизни будет молиться своему загадочному Богу Адонаю, чьё имя для меня звучало насморочным словом «аденоиды» (вечно я дышала ртом из-за них, пока наконец-то их не вырезали).
Дедушка свой обет исполнял неукоснительно и никого из нас не пытался приобщить к этому делу. Это был его личный договор с Богом за второе рождение…
Я его помню, дедушку: высокий, чуть сутулый, всегда в костюме и рубашке с галстуком или застёгнутыми до горла костяными пуговками. Брюки он заправлял в сапоги, как галифе. И ещё серая фуражка – он её, по-моему, и ночью не снимал. Мне было непонятно, как это – в головном уборе дома? Я-то, воспитанная девочка, дочка офицера, точно знала, что фуражку снимают, входя в дом. Вот ведь папа мой всегда свою фуражку с «курицей» на кокарде вешал на рогатую вешалку в прихожей. Дедушка, наверное, этого не знает. Сказать ему или нет? Я терзалась сомнениями до тех пор, пока мой старший двоюродный брат Сашка не объяснил мне, что так у евреев положено, а почему – он тоже не знал. Зато сам с удовольствием однажды напялил какую-то кепку, вошёл в большую комнату, где за длинным столом сидели дедушкины, наверное, друзья – все в фуражках – и пели уже часа два, сказал им «Гут шабес» – я запомнила и побежала к бабушке спрашивать, что это такое. Бабушка сказала, что это он поздравил всех с субботой.
…Потом очень быстро полетели дни, наполненные ароматом утренних блинчиков и какао, тёмно-розовым цветом пенок с клубничного и вишнёвого варенья, солнечными горячими пятнами на выскобленном полу бабулиной кухни с застеклённой верандой, с утренним негромким стуком сбрасываемого специальным багром крюка со ставен, которые открывал дедушка. И в комнате светлело. Вот один ставень открылся, вот дедушка зацепил крюком второй – и створки, как занавес в театре, медленно, с легким скрипом, раскрываются и начинается утро, первое действие каждодневной пьесы, называемой детством. А потом дедушка снова идёт к шкафу в своем белом талесе и поёт свою молитву, вибрируя голосом на верхних нотах. А в конце он произносит что-то такое мудрёное не по-русски и не по-украински. И даже не на идиш. Язык другой – гулкий и какой- то грозный. Дедушка говорит: «Ба шана хабаа бэ Йерушалаим». Я запомнила и потом часто повторяла, когда хотела назло сделать, чтоб меня не поняли. И сама не понимала, что произношу.
…Прошло много лет. Мои дедушки и бабушки давно не с нами. А я уже 22 года живу здесь, на этой странной каменистой земле, в этой неудобной и непредсказуемой стране.
Я думала, что в моей жизни никогда не будет войн.
Я получила свои войны – и маленькие, и побольше, и не перестаю их получать вместе со всем народонаселением, как ежедневную почту. Обыденность невозможного – вот такой оксюморон нашей жизни здесь.
Только у нас сразу после Песаха происходят два важнейших события и потом один праздник. День Катастрофы, а через восемь дней – День Памяти павших в войнах Израиля. А буквально вечером следующего дня – День Независимости этой невозможной, необъяснимой, упрямой и нежной, весёлой и доброй, настороженной и открытой страны, которую я люблю, флаг которой я вывешиваю каждый год на балконе (и чтоб все они сдохли!), которую так и не увидел мой дедушка Мойша, но молился строго на шкаф, стоящий строго на нужном направлении.
Все мои дорогие, кто остался там, в той земле, вы знаете, иногда здесь я вижу похожие лица, только похожие, но… Может быть, вы тоже где-то здесь, в этом обетованном месте… Ну, каким-то волшебным образом, может быть… И тогда вы видите меня, улыбаетесь, потому что ваша «ахахумэлэ» таки да добралась до Ершолойма. Ваша Тайбэлэ (это я) здесь.
А может, вы сидите в каком-то небесном кафе, «свесив ножки вниз», и пьёте айвовый компот с вишнёвой вертутой одесской бабушки Адели.
Мне спокойно. Никто не потерялся.
Дедуля, ты не зря молился. А я теперь точно знаю, что ты повторял в конце каждой своей молитвы. Сказать?
– Ну, скажи, «мэйделе» (девочка – идиш), – говорят в один голос мои дедушки и бабушки.
И я повторяю дедушкины слова:
– В следующем году в Иерусалиме.
Эли Фиш
Нежданный друг
Каждый вечер, когда спадает солнце, я иду гулять. Я хожу гулять по совету врачей, да и сам понимаю, что мне надо ходить. У меня есть постоянная лавка, на которой я отдыхаю, перед тем, как пойти домой. Когда, наконец пройдя свой маршрут, я шлепнулся на скамейку, я обратил внимание, что рядом со мной расположился большой настоящий уличный таракан. Я чисто случайно на него не сел. Мне показалось, что он с удивлением смотрит на меня. Эта скамейка не очень популярна и, очевидно, он довольно долго находился на ней в одиночестве. Мы сидели и смотрели друг на друга. Я настолько устал, что встать и перейти на другую лавку у меня просто не было сил. К моему удивлению, таракан ничуть меня не испугался. Он, как и я, спокойно сидел на месте. Когда я закурил, я чуть было не предложил сигарету и моему соседу, но вовремя одумался. Таракан, как мне показалось, с интересом наблюдал за курящим мной. Наконец я докурил, отдохнул, настало время идти домой. Я чуть было не начал объяснять моему новому товарищу, что не беру его к себе потому, что у меня две собаки и кошка. Отойдя на некоторое расстояние от лавки, я обернулся. В темноте мне показалось, что таракан на прощание машет мне лапкой. Ну что ж, если Бог даст, еще встретимся, подумал я и пошел домой.
Ночь втроём
Борис с Ирой встречались уже два года. Но с первого дня знакомства Ира всегда и везде брала с собой подругу Соню. Подруга была не то, чтобы страшненькая, она была никакая и всегда нелепо одевалась. И только блестящие, чуть навыкате глаза выдавали в ней жизнь.
Борис был влюблен в Ирину и надеялся своим постоянством растопить ее сердце. Куда бы ни ходила эта странная троица, Борис видел только Ирину. Но даже когда он приезжал к Ире в гости, против чего она не возражала, Соня всегда была там. Наедине не удавалось остаться ни на минуту.
Шел 1990 год. Борис вдруг получил приглашение на свадьбу от Ирины и какого-то Гены. Сначала он не хотел идти, но потом решил испить чашу до дна. Рядом с его Ириной стоял плюгавенький паренек чисто еврейской внешности. На свадьбе Борис понял, что Ира была помолвлена с этим Геной с детства. Их матери были лучшими подругами, но жили в разных городах. Поэтому Ира всегда была свободной для встреч, а Борис был удобен, потому что его постоянное присутствие рядом с ней отгоняло от красивой девушки других ухажеров…
Но Боря был упорен – он решил ждать в надежде, что супруги разведутся, и тут он будет рядом. Его даже не испугало известие о ее беременности. Он был готов принять ее с любым количеством детей. Он по-прежнему ездил к ней в гости, уже как друг семьи, и по-прежнему заставал там Соню, которая, казалось, и не уходила.
Однажды Ирина позвонила Борису и пригласила в гости. Раньше такого не случалось – Борис всегда звонил ей сам. Приехав, он увидел полупустую квартиру. Было ясно, что хозяева собираются переезжать. Оказалось, через два дня Ира с мужем уезжали в Америку, в еврейскую общину. Для Бориса это был удар ниже пояса. Все надежды на будущее счастье рухнули вмиг. В душе было пусто, и пришлось приложить все усилия, чтобы не выдать своих чувств. Когда он засобирался домой, Соня, которая как всегда, сидела там, сказала:
– Мне тоже пора, – и вышла вместе с ним.
Внутри у Бориса все клокотало, ему хотелось кого-нибудь убить или изнасиловать. Неожиданно для самого себя он спросил Соню:
– Поедешь ко мне?
Соня ответила:
– Да, – и пошла за ним.
В метро он специально опустился на эскалаторе на ступеньку ниже и прикоснулся губами к губам Сони. Он хотел понять, догадывается ли Соня, зачем он позвал ее к себе. В ответ она впилась в его губы, и он понял, что сможет сегодня отомстить Ире. Как только они вошли в квартиру, он, ничего не объясняя, втолкнул ее в свою комнату, быстро содрал ее нелепую одежду и без всяких предисловий вошел в нее. Все произошло практически мгновенно. Через пять минут он снова почувствовал в себе силы. Он должен был унизить Ирину. Соня, как ирина тень, должна была ответить за всё. Он поставил ее на колени и засунул свой член ей в рот. Она не сопротивлялась. Наоборот, с такой страстью ему минета никто и никогда не делал. Ночь унижений Ирины продолжалась. У него вновь и вновь откуда-то брались силы, и он вновь и вновь овладевал Соней. Она кричала так, что наверно давно уже разбудила спящего за стенкой отца. Но Борис в эту ночь не думал ни о чем, что чувствует Соня, его не интересовало вообще. Он даже и не думал предохраняться. И только под утро, опустошенный и обессиленный, он заснул рядом со своей жертвой.
Борис проснулся оттого, что Соня всем телом прижалась к нему, стараясь незаметно поцеловать в ухо. Ему это было неприятно. Он посмотрел на часы и сказал:
– Я опаздываю на работу, – хотя уже опоздал на нее безнадежно.
Он предложил Соне чаю, но она отказалась, сказав, что тоже опаздывает. Борис проводил ее до двери.
– У меня никогда не было и не будет такой ночи, – сказала Соня, и, не оставив телефона выскользнула за дверь.
Он и не собирался ей звонить. Все, что он хотел от нее получить, он получил. На кухне он налил себе чаю. Вошел отец.
– Ты что, ее бил? – спросил он. – А то я испугался, что ты ее убить хочешь.
– Не знаю, – честно сказал Боря.
Дальше общаться желания не было.
Прошли годы. Борис уехал в Израиль. Он устроился на работу, снял жилье, но был по-прежнему одинок. Как и в Москве, серьезные отношения с женщинами не завязывались. Как-то судьба забросила его на «блошиный рынок» в Яффо. При входе продавали старые пластинки. Около них стояла женщина в нелепой одежде. Он увидел блестящие, чуть навыкате глаза и подошел к ней.
– Здравствуй, Соня.
– Здравствуй, Боря, – сказала она. – Не ожидала увидеть тебя в этой жизни.
– Какими судьбами ты здесь? – спросил Борис.
– Через неделю после нашей встречи у меня была свадьба.
– Что же ты не предупредила?! – воскликнул Борис.
– А ты меня хоть о чем-нибудь спрашивал? – без малейшего упрека ответила Соня.
Тут она обернулась, и Борис увидел, что к ним приближаются мужчина с подростком.
– Это мой муж Веня, – представила Соня подошедшего мужчину. – А это мой сын Боря. А это – Борис, муж моей подруги, – зачем-то соврала она.
Но Борис смотрел только на мальчика. Перед ним стоял он сам в 12 лет.
– Идите на остановку, я вас догоню, – бросила Соня мужу. И предупреждая вопрос Бориса, сказала:
– Это мой с Веней сын, и больше ничей. Думаешь, я случайно оказывалась у Ирины, когда ты к ней приезжал? Думаешь, я случайно ходила с вами в театр и ездила на речку? Я тебя полюбила, как только увидела. Но когда я смотрела, как ты глядишь на Ирину, я понимала, что никаких шансов нет, и надо ждать. Это я воспользовалась моментом, а не ты. Это у меня на всю жизнь осталась ночь с любимым. И плевать, что в эту ночь ты меня все время называл Ирой.
И она пошла на остановку автобуса, не оставив телефона, в своей аляповатой одежде.
Куперштучка и шлимазл
Каждый из нас родился случайно. Случайно встретились родители, случайно встретились бабушки с дедушками и так далее, и так далее… Что касается меня, я вообще ошибка природы. Во-первых, потому, что мою бабушку ее мать родила, когда ей было 55 лет. Мать бабушки свято верила, что у нее не беременность, а какое-то заболевание. А во-вторых, в современном мире я бы вообще не мог родиться. Потому что моя бабушка была девятым ребенком в семье, а мой дед – одиннадцатым, и еще у него был младший брат. И это только мои предки со стороны матери. Поэтому я не могу не рассказать о них.
Моя бабушка была певицей, а дед скрипачом. Песни на идиш, которые пела мне бабушка, я помню до сих пор. Мой дед был небольшого роста, но обладал невероятной физической силой, и бабушка до самой смерти боялась подходить к нему на расстояние вытянутой руки, когда они ругались. Как все сильные люди, он был человеком добрым. Я не помню ни разу, чтобы он сам начинал какой-нибудь конфликт. Даже если его начинал кто-то другой, он всегда пытался его погасить.
А моя бабушка – наоборот, насколько я помню, не было дня, чтобы она не подкалывала деда по поводу или без. И когда дед начинал ей как-то отвечать, она была довольна – день прожит не зря. Причем у них была привычка – они разговаривали только по-русски, а ругались только на идиш, искренне веря, что их дети и внуки не понимают слов «поц» и «тухес».
Мой дед прошел всю войну. Он был из тех редких солдат, которые не получили на фронте ни одного ранения, при этом участвуя в огромном количестве сражений рядовым. Его фронтовые друзья, оставшиеся в живых, рассказывали, что у него было прозвище «заговоренный». При этом мой дед опровергал очень много стереотипов о евреях. Он был абсолютным бессребреником и бесхитростным человеком. Образование у него было один класс, но он писал абсолютно без ошибок, правильно расставляя все знаки препинания. А его почерк был вообще похож на прописи, если кто помнит, что это такое. Причем он не старался писать так, это выходило само собой.
По окончании войны он еще три месяца сопровождал эшелоны в странах, как сейчас говорят, дальнего зарубежья. Его товарищи привозили из-за границы разные ценные вещи. Мой дед привез два веника, утверждая, что таких хороших веников у нас не найти. Моя бабка не могла простить ему эти веники до самой смерти. Когда она хотела его задеть, она тут же о них вспоминала и говорила, что до сих пор жалеет, что не засунула ему эти веники в задницу. И тут же, опомнившись, переходила на идиш.
У них было две дочки, одна из которых – моя мать. Когда они вышли замуж и у них случались ссоры с мужьями, бабушка, не разбираясь в предмете спора, всегда занимала сторону зятьев. И когда дочки говорили, что она неправа, всегда отвечала: