Чёрный сад

Глава 4

Ариана

Лондон

Ладонь Давида по-хозяйски лежит на моей талии, и он ведет меня к небольшому старинному зданию. Помимо изощренных пытокв постели, этот мужчина еще мучаетменя погружением в высший свет Лондона. Он открывает передо мной двери закрытых мероприятий и лучших ресторанов, где за вход платят статусом и влиянием. Сегодня он пригласил меня в театр. И, к моему удивлению, не в самый помпезный или знаменитый.

Однако, как только мы входим в фойе, я понимаю его выбор. Здесь все пропитано благородной стариной. Потертый паркет, высокие витражи, и латунные бра на стенах с мягким светом. Воздух густой и сладковатый. Он пахнет вековым деревом, воском оплывших свечей и едва уловимым шлейфом духов гостей.

— Не Ковент-Гарден, конечно, но место с богатой историей, — замечает Давид, когда мы поднимаемся по винтовой деревянной лестнице.

— По ощущениям, здесь творились зловещие вещи, — шепчу, проводя рукой по прохладным перилам.

— Слишком мрачно для тебя?

— Идеально мрачно, — поправляю я, встречая его пристальный взгляд.

— Я был уверен, что ты оценишь, — произносит мужчина с удовлетворением.

И я не сомневаюсь, что ставит очередную галочку перед моим именем.

Мы подходим к нашей ложе. Дугаев отодвигает бархатную портьеру, пропуская меня вперед.

— Я думала, мы опоздали, — искренне удивляюсь я, замечая, что занавеси все еще закрыты.

— Режиссер — мой давний друг, — сообщает мужчина, помогая мне опуститься в кресло, обитое бордовым бархатом.

— И ради тебя театр согласился задержать начало спектакля?

— Эта постановка — моя любимая. Ее дают лишь раз в году. В мой день рождения.

Он занимает место рядом.

— У тебя сегодня день рождения? — шокировано смотрю на него.

— Ничего не значащий факт.

— Мог бы и сказать. Я поздравила бы тебя должным образом.

Дугаев поворачивается ко мне. Мажет взглядом по моему лицу, на секунду задерживается на губах, а после встречается с моими глазами.

— Ты и так делаешь все самым должным образом.

— Я могу еще лучше, — томно отвечаю я.

Тяну руку к его шее и запускаю пальцы в густые волосы.

— Не сомневаюсь, — ухмыляется он, прикрыв на миг веки от наслаждения.

Наконец свет в зале гаснет, погружая нас в полумрак. Невидимый диктор объявляет о начале, и оркестр начинает вступление. Тяжелые занавеси ползут в стороны, открывая залитую светом сцену.

Сюжет затягивает с первых минут. Женатый мужчина безнадежно влюблен в жену своего лучшего друга. Эта влюбленность перерастает во всепоглощающую одержимость, которая начинает походить на смертельную болезнь. Чувство долга перед семьей, нерушимые узы братской дружбы и его собственные незыблемые принципы удерживают его от опрометчивых поступков. Однако не могут остановить неизбежное.

История показывает всю глубину мучений этого мужчины. Он тихо наблюдает за счастьем своего друга, оставаясь для обожаемой женщины просто тенью, пока в этот момент рушится его собственная жизнь.

Игра актеров гипнотизирует. Каждое слово, каждая сцена пронзает сердце. А живая музыка попадает в кровоток. Я забываю, кто я и где нахожусь, полностью погрузившись в сюжет.

— Один из любимых моментов, — внезапно произносит Давид.

Заинтригованная я подаюсь вперед, вглядываясь в сцену. Там главный герой остается наедине с той самой. Берег океана. Шум волн. И тихое, сломленное отчаяние женщины, закрывшей лицо руками. Мужчина, преодолевая собственное сопротивление, тянется к ней. Обнимает. Успокаивает. И вот уже их губы смыкаются.

Поцелуй получается глубоким и отчаянным. Он похож на настоящее падение в пропасть. В нем — вся накопившаяся боль, годы запретного желания и горький вкус предательства.

В эту секунду гаснет свет. Занавеси закрываются, проведя этим поцелуем черту в жизни мужчины. Резкое включение люстр слепит глаза, и голос из динамиков объявляет антракт.

Я откидываюсь на спинку кресла и поворачиваюсь к Давиду:

— Это твоя любимая сцена потому, что герой наконец-то добился своего и поцеловал ее?

— Примитивно. Все намного глубже. Поцелуй здесь — всего лишь вершина айсберга.

В ложу бесшумно входит официант. Он вносит серебряное ведерко со льдом и шампанским, быстро расставляет закуски и исчезает. Давид поднимается с места, берет бутылку, открывает ее и разливает напиток по бокалам.

— В данном случае эта «вершина айсберга» имеет сокрушительную силу, — отмечаю я и, встав следом, подхожу ближе к нему. — Уверена, этот поцелуй приведет героя к необратимым последствиям.

Он молча кивает, соглашаясь со мной, и протягивает мне фужер. Я принимаю его и продолжаю рассуждать, находясь под впечатлением:

— Она ведь даже не воспринимала его как мужчину. Для нее этот поцелуй всего лишь крик отчаяния, попытка спастись от одиночества. Но не вожделение. Не страсть. И уж тем более не любовь.

— Так и работает одержимость. Тебе плевать, что чувствует другой. Твоя единственная цель — поглотить его. Завладеть его вниманием, временем, мыслями. Любой ценой.

Задумываюсь, вращая тонкую ножку хрусталя между пальцами и наблюдая, как свет люстр преломляется в напитке.

— Интересно, каково это? Полностью отдать себя во власть слепого, горячего сердца, отключив рассудок?

Я поднимаю взгляд на Давида. Вся прелесть этого мужчины в том, что с ним интересно не только в постели. Его ум — вот что действительно заводит. В его рассуждениях я чувствую превосходство, нескончаемый опыт и силу. И это восхищает, заставляя желать его еще больше.

Дугаев не спешит с ответом. Делает глоток и только потом заключает:

— Это как гореть заживо, но молиться, чтобы этот огонь никогда не погас.

— Красивая метафора. Тебе знакомо это чувство? — не удерживаюсь от любопытства я.

Давид откидывается на ограждение и смотрит на меня с легкой, снисходительной улыбкой.

— Я прожил достаточно длинную жизнь. И знаком со многими чувствами.

— И как понять, что ты перешел грань и стал одержимым?

Он задумывается лишь на мгновение, а после отвечает:

— Когда ты знаешь прогноз погоды в чужом городе лучше, чем в своем. Когда годами хранишь в памяти оттенок глаз и помнишь цвет свитера, в котором человек был в один-единственный, ничего не значащий вечер. Когда ты узнаешь его шаги в толпе. Когда собираешь каждое случайно брошенное им слово тебе, а по ночам перебираешь их, пытаясь найти скрытый смысл там, где его нет.

— Разве это не любовь? Мне кажется, любой влюбленный ведет себя точно так же.

Мужчина сухо усмехается.

— В начале — да. Влюбленность и одержимость очень похожи. Но со временем одержимость всегда идет в сторону саморазрушения, а любовь — созидания. В этом вся разница.

— Звучит… соблазнительно, — хмыкаю я. — Даже захотелось ощутить на себе это разрушительное сумасшествие.

Я делаю шаг вперед, сокращая дистанцию между нами. Кончиками пальцев касаюсь его галстука и провокационно медленно, глядя ему прямо в глаза, ослабляю узел. Он не сопротивляется. Кладет руку на мою талию и притягивает меня еще ближе.

— Бойся своих желаний, зеленоглазка. У них есть страшное свойство сбываться.

Слышу за спиной шорох портьер. Оборачиваюсь и вижу помощника Давида. Он стоит на пороге с черной папкой в руках. Его появление настолько некстати, что я с трудом подавляю вспышку раздражения.

Я неохотно выпускаю галстук Давида и делаю шаг назад. Помощник, не удостоив меня даже мимолетным взглядом, быстро подходит к боссу. Он наклоняется, что-то тихо сообщает ему на ухо, вкладывает документы прямо в ладонь и так же бесшумно покидает нас.

Дугаев тут же открывает папку. Решив не мешать ему, я отступаю к столику с закусками. Беру канапе, отправляю в рот и запиваю глотком шампанского. Скучающе сканирую пространство ложи, оценивая интерьер. И только сейчас осознаю, насколько была поглощена мужчиной и спектаклем, что даже не заметила роскошь, в которой находилась. Оцениваю тяжелую лепнину на потолке, дорогой бархат портьер и старинные полотна в позолоченных рамах.

Как вдруг краем глаза улавливаю силуэт Давида и застываю.

Резкая перемена в его настроении настораживает. Он вчитывается в строки с пугающе сосредоточенным лицом. И выглядит максимально напряженным.

Я подхожу ближе, накрываю ладонью открытую страницу, перекрывая текст, и пытаюсь вернуть его в прежнее состояние:

— Может, оставишь это на потом? — шепчу я, потянувшись к его шее. Губами касаюсь мочки уха, слегка прикусываю и провожу влажным кончиком языка. — Зачем портить такой вечер работой?

Давид резко и грубо отбрасывает мою руку. Мои инстинкты, годами заточенные на выживание, мгновенно взрываются сиреной.

Я опускаю взгляд на открытую страницу, и меня ошпаривает кипятком. Это не рабочие документы. Это досье. На Эмму Торнтон.

Фотографии. Точные даты. Распечатки с камер наблюдения в аэропорту Хитроу. Мое лицо крупным планом, мое фальшивое имя, моя разобранная по косточкам, уничтоженная легенда. Я чувствую, как кровь отливает от кожи, а конечности мгновенно леденеют.

Не успеваю даже сделать вдох. Давид с яростью швыряет папку в сторону и разворачивается ко мне. Впивается пальцами в мои скулы, жестко фиксируя голову, и выцеживает каждое слово:

— Кто. Ты. Такая?!

— Эм…

— Я даю тебе один шанс выйти отсюда живой, — рычит он, пресекая мою попытку соврать. — Но, если я сейчас услышу из твоего рта «Эмма Торнтон», я сверну тебе шею прямо здесь.

Дикий, неконтролируемый страх поднимается откуда-то из живота и растекается по всему телу. Мозг начинает работать в аварийном режиме, лихорадочно перебирая варианты. Мой пульс зашкаливает, сердце колотится в горле, но я смотрю ему прямо в глаза. Не моргаю. Не отвожу взгляда. Прикладываю все свои усилия на то, чтобы не показать своего страха.

— Кто тебя подослал ко мне?! — Давид буквально полыхает от ярости. — На кого ты работаешь?

— Ч-что? — нервно выдыхаю я.

В голове происходит щелчок. Дугаев решил, что я здесь по заданию? Что кто-то подослал меня специально к нему? Это действует на меня отрезвляюще. Мужчина понятия не имеет, кто я на самом деле, и ошибся в мотиве. И это мой козырь.

— Давид, до аукциона я понятия не имела, кто ты такой, — начинаю я максимально искренне. — Я прилетела сюда по своим делам. Я простая девушка из…

— Простые девушки не сидят в VIP-ложах! — перебивает он. — И их не пытаются выкрасть высококлассные наемники!

Дугаев разжимает пальцы, но лишь для того, чтобы мертвой хваткой сомкнуть их на моем горле, полностью перекрывая доступ к воздуху. Одним рывком он разворачивает меня и с силой впечатывает спиной в балюстраду. Угол ограждения болезненно врезается в поясницу, срывая с моих губ хриплый, непроизвольный стон.

— Это последнее предупреждение!

Он наклоняет меня назад, над пустотой, и я понимаю, что, если его пальцы разожмутся, я полечу вниз. Перед глазами плывут черные точки. Кровь набатом бьет в висках, живот сводит от нервов, но я стараюсь задушить панику в зародыше.

В голове вихрем проносятся заготовленные легенды. Десятки личностей, сшитые для разных ситуаций. Но нужно выбрать ту, что идеально ляжет на образ Эммы Торнтон. Мозг начинает работать на пределе своих возможностей. Сейчас я — брюнетка, зеленые глаза. Под этот типаж у меня есть две «личности». Первая — скучная, не потянет. А вот вторая… Дерзкая и богатая на проблемы. Идеально.

— Меня зовут Катарина Лисовая. Фамилия по матери. Я внебрачная дочь одного очень влиятельного человека из Восточной Европы.

Я делаю паузу, проверяя его реакцию. Хватка на горле чуть слабеет, но он все еще держит меня над пропастью. Дышать в таком положении все тяжелее.

— Перед смертью отец включил меня в завещание, — продолжаю я с наигранным драматизмом. — Его законная семейка нашла меня и теперь требует отказаться от всего. А я что, на дуру похожа? Я готова уступить пару активов, но свою долю оставлю себе. Как компенсацию за тяжелое детство без папочки.

Я нервно сглатываю слюну, чувствуя, как его большой палец болезненно вдавливается в кадык.

— Но моих новоявленных «родственников» это не устраивает. Они хотят все. И я уверена, что эти наемники были от них. Потому что они знали мое настоящее имя.

Давид слушает внимательно. Сканирует меня, выискивая хоть малейший признак лжи. Но он ничего не найдет. Потому что пока мама защищала меня собой, папа учил меня защищаться самой. А еще он учил меня искусству лжи. Как выкручиваться на любых допросах. Даже под дулом пистолета.

И сейчас я как никогда благодарна ему за эти уроки.

— Зачем тебе нужна была шкатулка?

— Эту работу подкинул мне знакомый, который занимается мутными делами. Мне сейчас очень нужны деньги на хороших адвокатов. Поэтому я согласилась на такую легкую легальную работу. Думала прилечу, выкуплю шкатулку и получу свои десять кусков, — намеренно добавляю жаргон, вживаясь в роль Лисовой. — Встреча с тобой — счастливая случайность.

— Кто заказчик шкатулки?

— Я ее не видела лично. Знакомый сказал, что это состоятельная дама — взрослая женщина из России, которая по каким-то причинам невыездная и не может сама посетить Англию.

Главное правило в моей лжи — это отчасти говорить правду. Тогда любая ложь кажется очень убедительной.

Взрослая женщина, которую я вообразила в голове — моя прабабушка Эльвира, которая могла спокойно захотеть купить подарок для любимого внука — моего отца.

Мелочи. Но они всегда важны.

Зал снова наполняется шумом гостей. Видимо, скоро начнется второй акт. Но мне сейчас не до чужой драмы. У меня тут свой, куда более захватывающий спектакль разворачивается.

Давид резко дергает меня на себя, оттаскивая от перил вглубь ложи. Ставит на ноги, но не отходит. Пока я хватаю ртом воздух, пытаясь унять головокружение и восстановить равновесие, он достает телефон из внутреннего кармана пиджака. Набирает кому-то и прикладывает смартфон к уху.

— Проверь Катарину Лисовую. И отправь мне все данные, — отдает четкий приказ и сбрасывает вызов, не дождавшись ответа.

Он не сводит с меня свой тяжелый, давящий взгляд. В горле першит, кожа саднит. Я касаюсь шеи, где до сих пор фантомно ощущаются тиски его пальцев.

— Прости, что соврала, — выдыхаю я, стараясь звучать как можно мягче. — Но я клянусь, что не знала о твоем существовании до аукциона. Да и что я могу против тебя?

Я поджимаю губы, всем видом демонстрируя абсурдность его мыслей. Но Давид игнорирует мою игру в невинность.

— Кто тебе подделывал документы? — продолжает он свой допрос.

— Видимо, какой-то неопытный олух, раз меня так легко рассекретили.

— Наоборот, — возражает Дугаев. — Работа проделана отличная.

— Настолько отличная, что я уже дважды подвергалась покушению на свою жизнь? — я издаю нервный смешок. — Я понятия не имею, кто именно подделывал документы. Я лишь объяснила знакомому, что сейчас скрываюсь и не могу вылететь из Штатов под своими настоящими данными. И мне обещали сделать все наилучшим образом.

— Почему именно тебя выбрали на это дело? — Давид не унимается.

И меня начинает это напрягать. Пора топить лед, пока он меня не раздавил.

— Ну, скоро тебе отправят информацию обо мне, и ты все узнаешь… Хотя после того, что ты там прочтешь, шкатулку и подлинники картин ты со мной наедине точно не оставишь.

— Воровка?

— Грешила пару раз, — хмыкаю, изображая легкомысленность. — Ну, плюс связи решают. Ты знаешь, насколько я хорошая девочка. Вот мой знакомый и подкидывает мне работенку, на которой можно заработать легкие деньги.

И вот так постоянно — я что-то придумываю на ходу. Выдумываю людей, события, мотивы. Вру, вру, вру.

Сначала этот навык был для меня просто игрой и проверкой собственных возможностей. А потом я и не заметила, как ложь стала неотъемлемой частью меня.

— Получается, трахаешься с этим знакомым за деньги? — подытоживает Дугаев.

— Трахаюсь, потому что хочу. А работа прилетает бонусом, — исправляю его. — Только как моя личная жизнь относится к делу?

Давид оценивает меня с полминуты. Его взгляд скользит по моему лицу, по шее, опускается ниже, словно пытаясь сопоставить образ дешевой аферистки с той женщиной, которая стонала все эти дни под ним.

— Эмма Торнтон была поблагороднее, — заключает он.

— Неужели? — изгибаю бровь. — И в чем же благородство Эммы? Разве не она в первую же ночь оказалась в твоей постели, забыв о всех приличиях?

Я подхожу вплотную к нему.

— Но, если ты так сильно хочешь… — вкрадчиво шепчу я. — Для тебя я могу остаться Эммой. Имя не меняет сути. Я все так же люблю секс, искусство и жадна до новых ощущений.

Мои пальцы вновь касаются узла его галстука, который я так и не развязала до конца. Я заканчиваю начатое и, потянувшись к воротнику, расстегиваю первую пуговицу. Вторую.

Давид не двигается и не отводит взгляда от моего лица. Его дыхание становится тяжелее, а зрачки расширяются, пожирая карий цвет радужки.

— Что ты хочешь найти в моих глазах? — шепчу я, замечая, как его взгляд затуманивается уже знакомой пеленой наваждения.

— Ничего из того, что мог бы найти.

— Но ты ищешь... — я провожу ладонью по его груди, ощущая, как бешено бьется его сердце. — Я напоминаю тебе кого-то?

— Ты слишком много думаешь.

— И тебя это заводит.

Медленно, не разрывая зрительного контакта, я опускаюсь перед ним на колени и касаюсь пряжки его ремня. Секс и подчинение — единственное, что действует на него безотказно. Единственный язык, на котором мы оба говорим без перевода. И сейчас этот язык нужен мне, чтобы выжить.

Внутри все дрожит от страха, что он может не купиться на мою уловку. Сердце заходится от омерзения к себе и к сложившейся ситуации. Но сквозь эту панику и тошноту еще сильнее пробивается темный, постыдный жар.

Дико признавать, но даже сейчас, на грани смерти, я хочу его...

Может быть, именно поэтому и хочу.

— У тебя сегодня день рождения, Давид, — напоминаю я, глядя на него снизу вверх. — И если ты хочешь, я могу сегодня быть кем угодно…

Делаю все, чтобы окончательно усыпить его бдительность, и молюсь, чтобы досье на Катарину Лисовую оказалось кристально чистым и убедительным.

Мужчина смотрит на меня сверху вниз. Молчит секунду, другую, борясь с собой. А затем резко запускает пальцы в мои волосы, грубо сжимая их в кулак и заставляя запрокинуть голову. В его глазах ни капли нежности. Только голод. И что-то еще. Что-то, чему я не могу дать название…

— Тогда постарайся, — приказывает он. — Чтобы я тебе поверил.

Глава 5

Ариана

Лондон

Три недели. Двадцать один день. Ровно столько прошло с того момента, как Давид поверил — или сделал вид, что поверил — в легенду Катарины Лисовой.

Я осталась в Лондоне. Сначала до понедельника — под предлогом забрать документы у его человека. Потом до среды — ради «еще одной ночи». Потом до выходных, под его небрежное: «Куда ты спешишь?».

Но спустя неделю мне все же пришлось вернуться в Калифорнию, чтобы не вызвать подозрений у собственной охраны. Я думала, что на этом все оборвется. Но Давид позвонил уже на следующий день и спросил адрес. Я продиктовала координаты, и через семь часов мы сидели друг напротив друга в ресторане, а ночью я засыпала в его номере отеля.

В тот момент стало очевидным, что мы оба наглухо и плотно подсели друг на друга.

Это превратилось в традицию. Калифорния, Лондон — разницы больше не существовало. Мы пересекали континенты, как соседние улицы. Он — ради нескольких ночей со мной. Я — ради него. И ни один из нас ни разу не спросил, чем это все закончится.

Сейчас наше очередное совместное утро в его лондонской квартире. Город за окном заливает дождем, идеально отражая мое сегодняшнее внутреннее состояние. Мой день начался раньше обычного. Странные сны не давали покоя: я ворочалась, просыпалась, проваливалась в полудрему и в конце концов сдалась. Открыла глаза и теперь просто лежу, слушая, как капли барабанят по стеклу.

Давид еще спит. Во сне его лицо совсем другое. Расслабленное, умиротворенное, без той вечной напряженности, которая присутствует в нем всегда. Складка между бровей исчезла, жесткая линия рта смягчилась. Он выглядит... почти безобидным.

Так и хочется протянуть руку и провести пальцем по его щеке. Прочертить каждую линию, дотронуться до родинки у виска, которую я приметила еще в самую первую ночь и с тех пор всегда неосознанно нахожу глазами. Скользнуть по старому шраму на шее, происхождение которого мне неизвестно, но который каждый раз хочется изучить языком.

Меня не отпускает странное ощущение, будто я знала его всегда. Будто его голос, запах, руки были со мной задолго до аукциона, до Лондона, до всего остального. Это поднимается во мне каждый раз, когда он оказывается рядом, и исчезает, стоит за ним закрыться двери. Но с каждым разом оно проникает все глубже. И я не понимаю, пугает это меня или, наоборот, успокаивает.