Вася в квадрате, или Иногда планы идут не по плану

Я перелистнула снимки. На следующем был Пупсик. Успел развернуть камеру и снять себя: глаза смеются, за плечом край того самого шкафа.

— Это что?

— Чтобы было хоть одно хорошее фото.

Я подняла на него глаза. Стоит. Ждёт. Собой доволен совершенно неприлично.

— Сам себе оценку поставил?

— Можешь проверить.

Проверять там было нечего. Получился хорошо, зараза. Даже чужая плесень не портила. Я заблокировала телефон и убрала в сумку. Фотографию не удалила. Потом разберусь.

— Пойдём, — позвала я. — Теперь про документы послушаем.

Свою часть я отработала в коридоре. Собственников у квартиры было трое.

— Но все согласны! — заверила Лариса Витальевна. — Один, правда, в Испании, но доверенность почти готова.

— Почти — это как?

— Ну, он её почти отправил.

В словаре у меня появилось слово «почти». Перевода оно не требовало.

Пупсик говорил мало. Ни «плохо», ни «не бери», ни одного совета. Он находил, показывал и отходил, чтобы я посмотрела сама. Так работает с чужими отчётами Оксана, и за это я держу её ближе всех. На лестничной клетке он спросил только одно:

— Ты сюда каждый вечер через эту арку будешь заезжать?

— Я сегодня зеркала складывала.

— Я видел.

— У вас муж хозяйственный! — восхитилась Лариса Витальевна, запирая дверь. — Сейчас таких мало!

— Наблюдательный, — поправила я. — Это другая специальность.

Про мужа я опять промолчала. Поправлять со второго раза было уже глупо.

Лифта в доме не было. Мы спускались с четвёртого этажа, Лариса Витальевна впереди, я за ней, он последним. Между третьим и вторым на краю ступеньки отстал железный уголок. Каблук нашёл его раньше, чем я. Нога поехала, перила были с другой стороны, и я успела подумать только одно слово. Произнести его не успела: меня уже держали за локоть. Крепко, спокойно и ровно столько, сколько требовалось, чтобы я встала на обе ноги.

— Цела?

— Цела. — Я посмотрела на туфлю. Каблук был на месте. — И он цел.

— Ты в них весь день?

— За деньги.

— А сейчас?

— Сейчас тоже. На каблуках я торгуюсь лучше.

Во дворе Лариса Витальевна вручила нам визитку, одну на двоих, и убежала к следующим. Я дошла до машины и только там сказала вслух:

— Не беру.

— Из-за электричек?

— Из-за угла. Электрички хотя бы ходят по расписанию. А человек, который придумал рыбок под потолком, придумает и всё остальное.

Он кивнул. Потом помолчал, и я поняла, что сейчас будет вопрос.

— Ты сказала, первый взнос — сорок процентов.

— Сказала.

— Ты сама всё это накопила?

Я остановилась у водительской двери.

— А ты как думал?

— Я не думал. Поэтому и спрашиваю.

Смотрел прямо, без усмешки. Не подловить хотел, не проверить. Просто заинтересовался. Я покрутила в руке ключи. Ответить «да» было бы проще всего. Только после «да» обычно спрашивают, как, потом — сколько времени, потом выясняется, что мы уже обсуждаем мою зарплату, хотя я вроде бы никого на это мероприятие не приглашала.

— Давай договоримся. Я не спрашиваю, кто твои родители. Ты не спрашиваешь, сколько я зарабатываю.

Он чуть отстранился.

— А при чём тут мои родители?

— При том, что ты студент, ходишь в хороших ботинках и ни разу не пожаловался на стипендию. Значит, кто-то тебя кормит. Мне неинтересно кто. Вот и тебе пусть будет неинтересно, откуда у меня эти сорок процентов.

Он посмотрел на меня, потом опустил глаза на свои ботинки. Блядь. Спросил про первый взнос, а получил за то, что прилично обут.

— Я не спрашивал, сколько ты зарабатываешь.

— Пока не спрашивал. Я и предлагаю на этом остановиться.

Он открыл рот, но ничего не сказал. За моей спиной щёлкнула сигнализация соседней машины. Я машинально обернулась и тут же разозлилась на себя: стою у собственной двери с ключами в руке и делаю вид, что мне срочно интересна чужая машина. Когда повернулась обратно, он уже убрал руки в карманы.

— Справедливо.

Согласился. Я этого и добивалась. Только минуту назад он смеялся, а теперь весёлым не выглядел. Ладно, Василиса. Условия можно было объяснить и без наезда. Человек тебе квартиру помогал смотреть, а не заявление на содержание подавал.

— Я знаю, — ответила я.

— А про остальное спрашивать можно?

— Про какое остальное?

— Пока не придумал. Про любимый цвет, например.

— Про цвет можно.

— Какой?

— Зелёный. Когда он честный.

По-моему, не понял. Объяснять я не стала: пришлось бы рассказывать, где я работаю, а этого в списке разрешённых тем тоже не было.

— Седьмая когда? — спросил он.

— В воскресенье, если до тех пор не продадут.

— Расскажешь?

— Если будет что. До метро подбросить?

— Пройдусь.

Он ушёл в сторону Савёловской, не оглядываясь. Я переобулась, сложила зеркала, выбралась через арку и поехала домой одна, как и собиралась. Дома вычеркнула в таблице шестую строчку и вписала новую в словарь: «готовая детская» — комната, для которой больше ничего не придумали. Потом осмотрела правую туфлю. Набойка была содрана наполовину. Нога цела, каблук на месте, человек сзади шёл на расстоянии вытянутой руки. Повезло три раза подряд. На такую статистику я обычно не рассчитываю.

В субботу Нина Сергеевна дождалась, пока я разложу продукты, и только тогда спросила:

— Ну, как со своим студентом поужинала?

— Хорошо. В грузинский сходили, я ела харчо, он — хинкали.

— И как он их ел?

— Руками. За хвостик, сначала бульон. Ни капли мимо.

— Хвостики ел?

— На край тарелки складывал.

— Аккуратный, — постановила она. — Это либо воспитание, либо привычка к хорошим рубашкам.

— А разница?

— Воспитание остаётся, когда рубашки кончаются.

Проверить это я не могла: рубашки у него пока не кончались. Привет Нина Сергеевна по-прежнему передавать не велела.

Вечером позвонила Аня.

— Вася! Лера говорит, ты покупаешь квартиру! И у тебя мужчина!

— У меня квартира в поиске и мужчина на испытательном сроке. Не путай.

— А квартиру он видел? Пусть посмотрит, мужчины в этом понимают.

— Уже посмотрел. Нашёл за шкафом плесень.

— Вот видишь! Хозяйственный!

— Ань, мне это вчера уже говорили.

— Значит, правда, — обрадовалась она. — Раз два разных человека сказали.

Спорить с Аниной логикой бесполезно: в ней всё сходится, только не с тем. Про своего мужа она сказала одно: он в командировке до среды. Я ответила «понятно» и больше ничего. Уговор есть уговор.

Потом стало тихо. Сорок минут в кресле и седьмой адрес на воскресенье. Правило, которое я вчера произнесла у машины, мне нравилось: короткое, симметричное, без мелкого шрифта. Спать я легла по диагонали.

Седьмое объявление я чуть не пролистала: в нём не было ни одного прилагательного. Башиловская улица, кирпичный дом, четвёртый этаж из девяти. Пятьдесят один метр, комнаты восемнадцать и двенадцать, раздельные, кухня восемь с половиной. Окна во двор. Девять триста пятьдесят. Ни «уютной», ни «светлой», ни «для самых взыскательных». Я перечитала дважды и поняла, почему текст кажется знакомым: так пишу я, когда товар хороший и врать незачем.

По телефону ответили после первого гудка. Мужской голос назвал время, код подъезда и свою фамилию, а за час до встречи перезвонил подтвердить. Этому я учу своих третий год, и получается пока у четверых. В воскресенье в полдень у подъезда меня ждал человек лет сорока с небольшим: хорошая стрижка, тёмно-синий пиджак без галстука и чистые ботинки, что для сентября уже характеристика. Руку подал спокойно, без обаяния.

— Василиса? Мельников, Игорь Иванович. Пойдёмте, покажу.

В лифте он заговорил первым.

— Сразу скажу, что в квартире плохо, чтобы вы потом не искали. Проводка алюминиевая, родная, её надо менять. Кухня восемь с половиной, а не десять, как у соседей после перепланировки. И наверху по вечерам играют на пианино. До девяти.

— Хорошо играют?

— По-разному, — признал он.

Я посмотрела на него с тем удовольствием, с каким смотрят на чужую хорошую работу. Назвать недостаток раньше, чем его найдёт покупатель, — приём правильный. Я сама ставлю его менеджерам: после этого тебе верят. Шесть квартир за неделю, и только седьмую показывал человек, говоривший на моём языке.

— Объявление вы сами писали? — спросила я уже на площадке.

— Сам.

— Без прилагательных.

— Прилагательные покупатель придумает сам. Если будет из чего.

Я бы подписалась под каждым словом. Дверь открыла хозяйка. Наталья Борисовна, невысокая женщина за пятьдесят в сером кардигане, держала в руке книгу, заложенную пальцем.

— Проходите, пожалуйста. Можно не разуваться.

— Разуюсь, — ответила я.

Дальше я ходила и молчала, а это со мной бывает редко. Паркет ёлочкой, без единой вздутой плашки. Большая комната в два окна, под окнами клён, уже жёлтый с одного бока. Книжные полки стояли полупустые, вдоль стены — коробки, подписанные чёрным фломастером: «Книги», «Посуда», «Зима». Кухня с дверью. Дверь закрывалась, я проверила. Окно закрывалось с первого раза. В ванной стояла старая чугунная ванна, длинная, под сто семьдесят, и я прикинула на глаз, вытянутся ли ноги. За шкаф в спальне я заглянула сама, привстав на носки. Угол был сухой.

На кухне я попросила разрешения сесть. Наталья Борисовна удивилась, но стул отодвинула сама. Я села у окна, протянула руку и открыла холодильник, не вставая. Дотянулась. На Тимирязевской ради этого пришлось бы вылезать из-за стола. Между мойкой и плитой поместились бы доска, кастрюля и мой локоть: локоть я приложила. Мельников смотрел на это спокойно. Наверное, так смотрят на покупателя, который пинает колесо.

— Перекрытия? — спросила я, вспомнив Илью.

— Железобетон. Дом ведомственный, строили для своих.

— Лифт один?

— Один. Меняли шесть лет назад.

Четвёртый этаж. Жанна бы одобрила. В ванной я не удержалась и присела на борт. Ложиться не стала: при хозяйке неудобно. Хотя хотелось.

— Мы здесь очень давно, — произнесла Наталья Борисовна у меня за спиной. — Жалко, конечно. Но за городом нас уже ждут, там внесён задаток.

— У Натальи Борисовны встречная покупка, — пояснил Мельников. — Продавцы держат дом до конца месяца. Отсюда цена: не потому, что с квартирой что-то не так, а потому, что время стоит денег.

«Срочная продажа» стояла у меня в словаре с переводом «торопиться должны вы». Но здесь срочность объяснили раньше, чем я спросила, и назвали число. Три похожие квартиры в соседних домах висели за девять семьсот, девять восемьсот и девять девятьсот: это я посмотрела ещё в машине.

Я стояла в большой комнате и вместо трещин видела кресло. Вон там, у окна, спинкой к батарее, и ещё останется место пройти не боком. В спальне встанет шкаф во всю стену, и костюмы наконец будут висеть, а не толкаться. На кухне по утрам будет кофе и клён, а дверь можно закрыть, даже если закрываться не от кого. И тишина. Не съёмная, с оглядкой на то, что соседи скажут хозяйке, а своя. Пианино до девяти я согласна была считать музыкальным сопровождением. Тормози, Василиса. Ты ещё ни одной бумаги не видела.

— Игорь Иванович, документы.

— Разумеется. Свидетельство о собственности, выписка из реестра, выписка из домовой книги. Собственник один, Наталья Борисовна, в собственности давно. Свежие выписки закажем завтра, к среде всё будет у вас.

— Кто здесь зарегистрирован?

— Сейчас только Наталья Борисовна. Выпишется до сделки или в оговорённый срок после неё, как вам удобнее.

— Соседи?

— Тихие. В основном пожилые, многие живут с постройки дома.

Отвечал он коротко и закрывал вопрос целиком. За неделю я от такого отвыкла.

— И ширина дверного проёма в большую комнату.

Он не удивился. Достал из кармана рулетку и измерил сам.

— Восемьдесят.

Свою я доставать не стала. В прихожей Наталья Борисовна подала мне ложку для обуви и спросила негромко:

— Вы одна будете жить?

— Одна.

— Здесь хорошо одной. Тихо.

На площадке пахло жареным луком, за соседней дверью работал телевизор. Живой дом. Мельников проводил меня до машины, не сказал ни «подумайте», ни «есть ещё желающие» и попрощался так же спокойно, как здоровался. В словарь в тот день я не вписала ничего. Переводить было нечего.

В машине я посидела с калькулятором. По цене квартира в потолок укладывалась. Сорок процентов своих, остальное банк, и на счёте остаётся то, что я обещала себе не трогать. Но торговаться всё равно надо: каждые сто тысяч с цены — это чуть больше восьмисот рублей с платежа, каждый месяц, пятнадцать лет. Цена и так стояла ниже соседних, и нормальный человек на этом месте сказал бы спасибо. Я же зарабатываю тем, что первая цена существует ради второй. Девять сто, решила я, а начну с девяти ровно. Но сначала бумаги: о скидке не говорят, пока не проверили товар.

Домой я поехала не сразу. Сначала проверила дорогу до офиса: одиннадцать минут по воскресной Москве. В будни, значит, двадцать пять. Потом объехала квартал. Продуктовый в соседнем доме, химчистка через дорогу, до зала на Большой Грузинской не дальше, чем сейчас. Во дворе я насчитала четыре свободных места. В будний вечер их будет ноль, но это я умею: на Тишинке их минус два. Блядь, Василиса. Ты уже паркуешься.

Вечером я отправила Лере одиннадцать фотографий. Ответ пришёл через четыре минуты.

«Паркет оставляй. Кухню под снос. Плитка в ванной — преступление, но сама ванна хорошая. Миллион двести, если без фанатизма. Сколько просят?»

«Девять триста пятьдесят».

«Бери и торгуйся. Риелтор симпатичный?»

«Профессиональный».

«Таких не бывает. Бывают дорогие и дешёвые».

На ремонт я рассчитывала потратить меньше. Квартира в бюджет помещалась. Лерин миллион двести — уже за счёт денег, которые я собиралась не трогать. Пупсику я фотографий не посылала. Он написал сам, в десятом часу.

«Как седьмая?»

«Ванна длинная».

«Угол?»

«Сухой. Я за шкаф заглянула».

«Сама?»

«На носках».

«Окно?»

«С первого раза».

«Тогда поздравляю», — написал он, и я обнаружила, что сижу на кухне и улыбаюсь холодильнику.

Понедельник вернул меня на землю в девять тридцать. На планёрке Серёжа открыл почту раньше, чем я успела начать, и зачитал вслух, с выражением:

— «С четырнадцатого сентября вводится временный порядок согласования коммерческих условий. Основание — служебная записка начальника отдела активных продаж Рудневой В. Д.». Вась. Это про тебя?

— Про меня.

Фамилию автора кадры, блядь, вынесли в первую же строку — чтобы ни у кого не осталось вопросов, кого благодарить.

— Лист на бумаге в одном экземпляре, — продолжал он, и голос у него падал с каждой строчкой. — Подписи лично. Журнал в приёмной. Электронная рассылка листов запрещается… Вась, это ты написала?

— Я.

— Сама?

— Сама.

Марина произнесла что-то короткое. Илья посмотрел в окно. Денис спросил, можно ли вести журнал в экселе, и получил ответ от Оксаны взглядом.

— А нас спросить? — поинтересовалась Марина.

Я сняла очки.

— Вас месяц подозревали в воровстве. Меня тоже. И проверять было нечего, кроме наших честных глаз. Теперь каждый, кто держал лист в руках, расписывается. Утечёт ещё раз — начнут с журнала, а не с вас. Дорого, согласна. Вопросы по существу есть?

По существу не было. Были по жизни, но их никто не задал. После планёрки я заметила у Ильи на запястье белую полосу, которую не взяло мыло. Кухню они в субботу покрасили. Третий белый на стене оказался серым. Жена постояла, посмотрела и сказала: «Благородно». Переспрашивать, хорошо это или плохо, Илья не стал. К половине одиннадцатого Серёжа вернулся с первого круга по этажу и сел на свой стул, не снимая пиджака: в одиннадцать его ждали на встрече.

— Финансовый контролёр спросил, зачем мне его подпись. Я ответил, что по новому порядку. Он спросил, кто придумал порядок.

— И?

— Я сказал. Он сказал: «Тогда пусть она и ходит».

Антон прошёл свой круг молча и раньше всех. Вернулся, положил подписанный лист на стол и только тогда высказался:

— Нормально. Дольше, но видно, кто что читал.

От человека, которого я месяц назад подозревала, это был самый дорогой отзыв о моей записке. Я кивнула. Он тоже.

В два часа пошла я. У меня был свой лист: новый расчёт на второй склад «Автотрейдинга». Евдокия Ильинична думала с августа и наконец попросила подвинуться. Раньше хватало одного письма на четыре адреса, и ждать ответа можно было за своим столом. Теперь — один лист, одна ручка и я на каблуках. Ирина Павловна расписалась, не глядя на меня.

— Последний раз я визировала ручкой в две тысячи шестом. Спасибо за молодость, Вася.

Финансовый контролёр за своей перегородкой читал мой лист шесть минут.

— А вам зачем моя подпись?

— По регламенту.

— А кто писал регламент? — спросил он, как будто не знал.

— Я.

— Тогда вопросов нет. — Он расписался. — Сочувствую.

В приёмной Кристина открыла журнал и развернула его ко мне.

— Распишитесь, Василиса Дмитриевна. Сдали в четырнадцать сорок. Заберёте после подписи Олега Николаевича.

Чернов подписал в начале пятого. Лист мне вернула Кристина с поручением.

— Олег Николаевич просил передать: в следующий раз приносите до двух. После двух он читает медленнее.

Этого пункта в моих правилах не было. Зря. Два часа на то, что раньше занимало одно письмо. Я сама написала эти правила. И сама себя теперь ненавидела, причём по всей форме: на бумаге, лично и под запись в журнале. Зато впервые за восемь лет я точно знала, кто видел мой лист: три подписи и одна запись в журнале. От новой утечки это не страховало. Но если она случится, искать начнут не с двадцати шести фамилий, а с четырёх.

Во вторник с утра я набрала Евдокию Ильиничну. Лист по её второму складу лежал у меня с тремя подписями, и новую цену можно было называть вслух.

— Васенька, — пропела она, и я поняла, что будет трудно. «Васенькой» я у неё становлюсь, когда ей что-то нужно. — А я как раз о вас думала.

— Я о вас тоже, Евдокия Ильинична. Вчера, два часа, с тремя подписями.

Цену я назвала. Она помолчала, пошуршала бумагой и вздохнула.

— Это, конечно, лучше. Но мне надо посоветоваться.

— С кем?

— С собой, Василиса. Я женщина основательная.

Основательность Евдокии Ильиничны я знаю с июля. Первый склад она обдумывала ровно до тех пор, пока у неё не кончилась старая плёнка. Я сказала, что цена держится до конца месяца, и не соврала: дальше её не удержит уже Ирина Павловна. Попрощались мы почти нежно. Ладно. Подожду. Ждать её я уже умею.

В полдень пришло сообщение. «Василиса, добрый день. Документы будут у вас завтра к вечеру. Мельников». Без смайликов, без «как вам квартира», без второго покупателя. Я ответила: «Жду» — и до конца дня открывала почту чаще, чем следовало. На боксе я впервые за две недели никуда не летела. Тренер это заметил и ничего не сказал.

Дома я достала рулетку. Кресло в ширину — восемьдесят четыре сантиметра. Проём на Башиловской — восемьдесят. Я полчаса сидела на полу с инструкцией, которую не открывала два года, и на двадцать шестой странице нашла, что подлокотники снимаются. Четыре болта с каждой стороны. Шестигранник лежал в том же пакете. Я положила его на видное место, чтобы не искать потом. Документов я ещё не видела. Кресло уже стояло.

Клиент врёт редко. Этому я учу своих с первого месяца, а верить мне начинают к третьему. Чаще всего достаточно правильно поставить вопрос. На «Вас устраивает нынешний поставщик?» вполне можно получить вежливое «да» и пойти звонить следующему. А вот после «Когда вам последний раз привезли заказ вовремя?» вдруг выясняется, что склад вторую неделю ждёт коробки, а закупщик уже готов встречать водителя с монтировкой. Вот теперь есть о чём разговаривать. Мельников обещал прислать документы к вечеру среды, а до обеда мне предстояло собрать собственный комплект для ипотеки.

Справку о доходах выдавала бухгалтерия, а копию трудовой с заверением каждой страницы — отдел кадров. Туда я и отправилась. Дверь у них всегда нараспашку: вдруг в коридоре случится чужая личная жизнь, а они пропустят. В девять пятнадцать я объяснила, что мне нужно, и зачем-то добавила: «Для банка». Через минуту уже подтвердила, что беру ипотеку. Блядь. Восемь лет ничего личного им не рассказывала, а тут принесла новость на собственных каблуках.

Обычно с оформлением возятся три дня, но сегодня управились за десять минут: видимо, не терпелось выпроводить меня и наконец обсудить. Кадровичка протянула готовую копию. Я пролистала выданные листы. Моя первая официальная работа так и осталась единственной. Пришла сюда помощником менеджера, через несколько месяцев избавилась от первого слова в должности, а за два года добралась до кресла начальника отдела продаж. В трудовой каждое повышение занимало несколько строчек. Всё, что пришлось выслушать, вытерпеть и переделать самой, туда, к счастью, не вписывали. Иначе за копией я бы приехала с тележкой.

Из кадров я пошла в бухгалтерию. Справку о доходах мне распечатала Елена, жена Антона. Поинтересовалась сроком кредита, пожелала удачи с покупкой и аккуратно поставила печать. Я поблагодарила, забрала документ и ушла быстрее, чем требовала вежливость. Хорошая женщина. Про её мужа я знала лишнее и теперь почему-то чувствовала себя виноватой. Тоже, блядь, устроился: развлекается Антон, а глаза отводить мне. На обратном пути у дверей снабжения меня перехватила Ирина Павловна с калькулятором.

— Ипотека? — Она посмотрела поверх очков. — Поздравляю, Вася. Теперь будешь бояться увольнения, как все нормальные люди.

— Я и раньше боялась.

— Из самолюбия. А теперь будешь по графику платежей.

Возразить было нечем. Самое обидное, что достойный ответ я обязательно придумаю. Часов в десять вечера, дома, когда произнести его будет некому.

В своём отделе я первым делом увидела Серёжу, он стоял у аквариума, явно дожидаясь меня.

— Вась, а новоселье будет?

До кресла я ещё не дошла, а весь этаж уже в курсе. Кадрам надо свой новостной канал открывать: пока я собирала бумаги, они уже выдали выпуск.

— Будет. Вход по выполненному плану.

— То есть меня не зовут.

— У тебя ещё две недели, чтобы позвали.

Он ушёл думать, считать ли это приглашением. Марину интересовали условия.

— Под сколько дают?

— Четырнадцать с половиной.

— Грабёж.

— Грабёж — это аренда. Там переплата сто процентов, и в конце тебе не оставляют даже стен.

Она прикинула и кивнула. Арифметику Марина уважала, даже когда результат ей не нравился.

До обеда я работала. Закупщица Fonte Aqua подтвердила дату: первая машина идёт к ним в понедельник, двадцать первого, к десяти. Илья с утра уехал на склад смотреть, как собирают их паллету, и прислал фотографию. Шесть коробок, на каждой наклейка, наклейки ровные. Подпись: «Я стоял рядом». Лист по этой поставке прошёл круг подписей за час сорок. Чернов на нём ничего не подчеркнул, и я минут пять пыталась понять, хорошо это или он не дочитал до конца.

В час я вошла в банк — от офиса до него десять минут пешком.

— Проходите, присаживайтесь.

Юлия, к которой меня направили, отставила кружку и освободила место на столе. На вид ей было лет двадцать шесть. Тёмные волосы она собрала в хвост, но одна прядь выбилась и теперь лезла в глаза.

— Допейте, я пока документы достану.

— Спасибо, он уже холодный.

— Значит, у вас тут тоже весело.

Она усмехнулась и потянулась к моей папке. Паспорт положила перед собой, справку о доходах внимательно просмотрела, на копии трудовой проверила печати. Работала спокойно, без суеты. Я устроилась поудобнее: приятно иметь дело с человеком, которому не надо подсказывать, что делать дальше.

— Семейное положение?

— Не замужем.

— Созаёмщики будут?

— Нет.

— Поручители?

— Я.

Юлия оторвалась от анкеты.

— Себя не записываем.

— А зря. Я надёжный человек.

Уголки её губ дрогнули, но в нужной графе всё равно появился прочерк. Дальше выяснили, что иждивенцев у меня нет, а автокредит закрыт досрочно. Последнее я произнесла с особым удовольствием. Хорошее поведение должно хоть где-нибудь учитываться.

— На какую сумму рассчитываете?

— До пяти миллионов восьмисот тысяч. На пятнадцать лет.

Печатая, она ненадолго задержала взгляд на справке, потом внесла цифры в анкету. Я смотрела на её руки и удерживалась от желания заглянуть в монитор. На своей работе я тоже не люблю, когда клиент начинает дышать мне в затылок. Но там-то речь обычно о его деньгах. Здесь — о моих следующих пятнадцати годах.

— Досрочно погашать планируете?

— С первого месяца.

— Комиссии за это нет.

Уже хорошо. Брать с меня деньги за то, что я побыстрее верну чужие, было бы особенно трогательно. Мы дополнили оставшиеся графы, и Юлия развернула распечатанную анкету ко мне. Я прочитала её целиком, прежде чем расписаться. Она тем временем достала ещё один лист.