Любовь, магия и ложь

Глава 3 Свидание

В будние дни у них не было возможности встретиться. У него — работа. У неё — учеба. Но всю эту неделю первое что видит Агата на экране телефона после пробуждения, сообщение: "Доброе утро". От него на душе сразу становится тепло.

Обычно никто не пишет ей с утра. Только Аня изредка предупреждает, что опоздает на первую пару или не придет вовсе. Единственный, кто стабильно проверяет, жива ли она по утрам, это Сопелька. И то, чисто из своих корыстных целей.

Она помнит их первое свидание во всех подробностях, до мельчайших деталей и, как ни старается, не может избавиться от ощущения, что она хочет встретиться с ним снова. Как можно скорее. Словно он наркотик, а она подсела, как только попробовала.

Запах его духов давно выветрился из ворота пиджака — слишком часто она прижимала его к лицу, вдыхая не просто запах, а воспоминания. Правда коту он совершенно не понравится. Одним вечером Агата наткнулась на своего кота, напавшего на чужой предмет гардероба: он вцепился в него зубами, обхватил передними лапами и драл задними, будто это непосильная добыча, которую нужно убить всеми доступными способами.

Благо девушка успела прогнать кота до того, как на дорогой ткани стались дырки. Но ей все равно пришлось подправить некоторые выступившие нитки. В ту секунду, когда она куснулась ткани с помощью магии, от пиджака повеяло дымом. Не дымом сигарет, а потухшим костром. Агата испугалась, решив, что подпалила нитки, но никаких следов не нашла.

— Ну я с Сопелькой полностью солидарна, — ответила на этот рассказ Аня. — Спасибо, — отвлеклась она на официанта, поставившего им на стол кофе.

— Чем он тебе так не понравился? — не унимается Агата, притягивая к себе кружку и вскрывая пакетик с сахаром.

— Не знаю, Гат. Просто предчувствие нехорошее с момента, как он появился. Я понимаю, что он не сделал ничего плохого, но…

— Но? — ведьма настояла на продолжении, размешивая сахар длинной ложкой.

— Что-то с ним не так. Мне кажется, он что-то тебе не договаривает. Просто будь осторожна, а то потом окажется, что у него жена и двое детей.

— Не дай боже, — отмахивается Агата, делая первый глоток.

Агата отвлеклась на телефон. На губах тут же расплылась улыбка.

— Он? — уточнила Аня, зная, что именно Дмитрий вызывает такую реакцию у её подруги.

— Да, на свидание зовёт, — ответила Агата, что-то печатая.

— И ты пойдешь? — в голосе Ани было раздражение, которое она очень плохо скрывала.

— Почему нет? То, что тебе и коту он не нравится ничего не значит.

Аня обиженно поджала губы, но спорить не стала. Не хватало ещё из-за какого мужика ссориться.

…

Набережная — это не просто достопримечательность. В тёплые дни здесь собираются десятки незнакомцев, у каждого своя история, которой никто никогда не узнает. Они проходят мимо, не встречаясь взглядами, не замечая, как чужие жизни текут параллельно их собственным.

Молодые пары с колясками и плачущими в них младенцами жалеют, что вообще пришли в столь шумное место. Беременные девушки прогуливаются медленным шагом, положив руки на животы. Дети на самокатах и велосипедах проносятся мимо, не держась за руль, с визгом и смехом, заставляя взрослых шарахаться в стороны.

Уличный музыкант пристроился у парапета с потертым футляром для скрипки, в надежде любую на копейку. Он играет что-то тягучее, грустное, но эта мелодия не вяжется с солнечным днём. Небольшая группа слушателей собралась вокруг — кто-то застыл, задумавшись, кто-то роняет мелочь в футляр, кто-то просто ждёт автобус и коротает время.

Собака сняла ошейник и убегает от своей хозяйки — играя в догонялки с глупой счастливой мордой и языком набок. Иногда останавливается, оборачивается, чтобы убедиться, что хозяйка не потерялась, и снова срывается с места.

Жизнь бьет ключом. Здесь, на набережной, всегда так. Даже в будни. И тем более ближе к вечеру. Каждый хочет выцепить у жизни глоток свободы.

Маленькие лодочки разрезают водную гладь, оставляя за собой стройные ряды волн. Они расходятся в стороны, сталкиваются, разбиваются друг о друга, и через минуту от них не остаётся и следа. Солнечный свет отражается золотом на гребешках. Блики бьют в глаза прохожим, и люди щурятся, прикрываются ладонями, ругаются — кто в мыслях, кто вслух.

Каблуки Агаты отстукивают звук шагов по каменной брусчатке. Она давно не носила туфли на таком подъёме, и ноги уже начинают неприятно ныть, но она старается не обращать внимания. Не хватало ещё хромать при нём.

Рыжие волосы светятся ярким ореолом вокруг её лица. Солнце выхватывает отдельные пряди, делает их почти золотыми на кончиках, и ветер то и дело бросает их на лицо, щекоча щёки, попадая в глаза и прилипая к губам. Она уже пожалела, что не взяла резинку, но поправлять причёску на ходу — показывать, что она волнуется. А она волнуется. Сильнее чем хотелось бы.

— Привет, я взял нам кофе, — произносит Дмитрий, протягивая ей стаканчик.

Голос у него низкий, спокойный, будто они встречаются каждую неделю уже лет пять, а не второй раз в жизни. Она забирает кофе — бумажный стаканчик тёплый, почти горячий, и тепло сразу расходится по пальцам.

— Привет, спасибо, ты прямо предугадал моё желание, — отвечает она.

Их пальцы соприкасаются. По коже пробегает разряд. Короткий, острый, как укол булавкой. Она чувствует, как волосы на затылке поднимаются от этого касания.

— Опережающий сервис, — Дмитрий подмигивает и смущённо улыбается, а потом убирает руку — медленно, поглаживающим движением, будто не хочет отпускать, но заставляет себя.

Агата отпивает кофе. Горький, с молоком, чуть сладковатый — именно такой, как она любит. И внутри разливается не только тепло от напитка, но и что-то ещё. Приятное. Волнующее.

— У нас есть какой-то план, или мы просто гуляем? — она оборачивается на детский смех — звонкий, заливистый, какой бывает только у тех, кто ещё не знает, что жизнь умеет делать больно, — и тут же возвращает взгляд на мужчину.

— Не люблю строить планы, когда дело касается романтики, — в голосе его проскальзывает странная нотка.

Что-то неуловимое. Будто он сказал не то, что думал. Или сказал правду, которую не планировал говорить. Но Агата не придаёт этому значения. Она слишком увлечена своей симпатией, чтобы разбирать чужие интонации на составляющие.

Они двинулись вдоль набережной — неспешно, без цели и без маршрута. Просто рядом. Плечо к плечу, иногда чуть ближе, иногда чуть дальше, когда кто-то из прохожих заставлял их расступиться или обойти коляску, загородившую полдороги.

Агата держала стаканчик обеими руками, хотя кофе внутри уже почти не осталось — так было удобнее. Потому, что не знала, куда деть руки, если не занимать их чем-то.

Дмитрий шёл слева, со стороны реки, и она то и дело ловила себя на том, что смотрит не под ноги, а на его профиль. На то, как солнце подсвечивает изгиб носа. Как ветер шевелит волосы на макушке. Как он щурится, когда смотрит вдаль, будто высматривает что-то.

Он молчал — и молчание это было не тяжёлым, не тем, которое хочется разбить любой глупой фразой. Оно было уютным. Таким, когда не нужно ничего говорить, потому что всё уже понятно без слов.

Агата допила кофе. В стаканчике осталась тёплая горькая капля, которую она втянула с последним глотком, чувствуя, как язык покалывает от кофеина. Вкус уже не был приятным — просто фоном.

Ближайшая урна оказалась метрах в десяти. Дмитрий заметил, что она за озиралась, и кивнул в её сторону:

— Давай, я выброшу.

— Спасибо, — Агата благодарно кивнула.

Дмитрий избавился от мусора, давая девушке небольшую передышку. Голова слегка гудела от волнения, и эта минутка была очень кстати.

Они прошли ещё немного. Людей становилось меньше — кто-то сворачивал к остановкам, кто-то уходил в сторону парка, кто-то просто разворачивался и шёл обратно. Смех стихал, голоса становились тише, будто город готовился к ночи.

Солнце медленно пряталось за горизонтом. Край неба над водой стал оранжевым, потом розовым, потом лиловым — с каждым шагом темнее, насыщеннее, будто кто-то подливал чернила в воду. А сама река превратилась в жидкое золото — тяжёлое, густое, почти осязаемое. Агата смотрела на отражения, и у неё перехватывало дыхание от того, как это красиво.

Дмитрий кивнул в сторону причала, где на двухъярусный паром взбирались последние пассажиры — кто с рюкзаками, кто с детьми, кто с велосипедом, который пришлось сдавать в багаж. Паром покачивался на воде.

— Не хочешь покататься? — спросил он.

Агата посмотрела на судно. Сверху уже горели огни, слышалась музыка — что-то современное, с басами, не её. Внутри теплилось любопытство: она ни разу не каталась по реке вечером. Но следом пришло другое — привычное, липкое чувство вины за чужие деньги.

— Нет, но спасибо за предложение.

Она сказала это слишком быстро. Дмитрий, кажется, заметил, но ничего не спросил. Просто кивнул, решив не настаивать, и пошёл дальше.

Агата смотрела, как лодка медленно отплывает от берега, как огни на её палубе становятся меньше, как музыка затихает, заглушаемая ветром. И думала о том, что, возможно, зря отказалась. Что он бы не предлагал, если бы не мог себе этого позволить. Что она ведёт себя глупо.

Но внутри уже всё сжалось в привычный узел — не проси, не бери, не будь обузой.

Она выдохнула и догнала его.

Фонари зажглись жёлтым светом — сначала один, потом два потом цепочка вдоль всей набережной. Они горели мягко, приглушённо. Как большие светлячки, застывшие на высоких стеблях.

Вдалеке на судне всё ещё играла музыка — теперь уже неразборчиво, одни басы да редкие всплески мелодии, которую ветер доносил обрывками. Иногда громче, иногда тише. Иногда пропадал вовсе, и тогда слышны были только шаги — их шаги — и редкий шум машин с ближайшей дороги.

Агата остановилась у парапета. Облокотилась на прохладный камень, чувствуя, как он давит в рёбра, если слишком сильно налечь, и чуть отодвинулась, чтобы было удобнее.

Дмитрий встал справа — совсем немного вторгаясь в личное пространство, но без давления. Он не касался. Просто стоял рядом. И этого было достаточно, чтобы сердце забилось чаще.

Ветер с реки был прохладным, влажным, пахло водой и рыбой и ещё чем-то неуловимым — то ли водорослями, то ли бензином от катеров. Агата поёжилась.

Ноги болели. Она чувствовала знакомое жжение на самом узком участке щиколотки, которое предвещало мозоль. Но сейчас ей было всё равно. Сейчас она вообще ничего не чувствовала, кроме того, что происходило внутри.

Она подняла голову и повернулась к нему. И время будто замерло.

Не остановилось — нет, оно продолжало течь где-то на периферии: слышалось, как где-то далеко играет музыка, как плещется вода о каменный берег, как ветер гонит по брусчатке опавшую листву. Но всё это стало неважным. Фоновым. Тем, что происходит с другими людьми, в другой жизни, не с ней.

С ней происходило сейчас только одно: она смотрела на его губы.

Они были обычными. Ничего такого, от чего обычно захватывает дух. Но Агата не могла оторвать взгляда. Смотрела на линию верхней губы, на то, как свет фонарей ложится на нижнюю, на едва заметную тень от щетины на подбородке.

И внутри неё, где-то глубоко в груди, пульсировало острое, почти болезненное желание, чтобы он наклонился. Не чтобы она сама сделала шаг — чтобы он. Потому что, если она полезет первой, он поймёт, как сильно она хочет. А если он поймёт — она станет уязвимой. Слишком уязвимой.

«Наклонись», — мысленно попросила она. — «Пожалуйста. Просто наклонись.»

Она не знала, сработает ли это. Не знала, умеет ли он слышать чужие мысли, чувствовать чужие желания. Но просила. Упрямо, отчаянно, всем нутром.

«Я не дотянусь. А ты можешь. Просто сделай это.»

Пальцы, которыми она опиралась на парапет, похолодели от напряжения. Не от холода — ветер был тёплым, почти ласковым. От волнения. От того предчувствия, которое сжимало горло и не давало дышать.

На коже выступил пот — там, где платье прилегало к спине, где ладони лежали на холодном камне. Липкий, неприятный, от которого хотелось отстраниться и вытереть кожу о ткань, но она не могла шевелиться.

Дмитрий сделал шаг ближе.

Она услышала шорох его рубашки — ткань чуть скрипнула при движении. Почувствовала, как воздух между ними стал плотнее, тяжелее, будто он сгущался.

Он стал наклоняться.

Она видела, как он делает это — медленно, будто давая ей время отстраниться, отвернуться, сказать «нет». Секунду. Две. Три.

Агата не отстранилась. Она зажмурилась. Так сильно, что под веками поплыли красные круги. Приоткрыла губы — не специально, само получилось, потому что тело решило за неё, а она лишь позволила.

Это было напуганное согласие. Такое, когда ты говоришь «да» не потому, что уверена, а потому, что боишься упустить что-то важное.

И Дмитрий это понял. Потому что он не впился в неё, не набросился, не сделал того, от чего потом захотелось бы бежать. Он остановился в миллиметре — она даже не видела этого, но почувствовала. Его дыхание на своих губах.

Он замер. Он ждал. Давал время передумать и отстраниться.

Агата не передумала. Она приподнялась на цыпочки — каблуки оторвались от брусчатки, ноги заболели ещё сильнее, вес тела сместился вперёд.

И тогда он прижался.

Первое, что она почувствовала, — жар. Не тот, который бывает от батареи или от горячей кружки. Другой. Глубокий. Такой, который заходит под кожу, растекается по щекам, спускается к шее, проваливается в грудь и останавливается где-то под рёбрами, чтобы через секунду вспыхнуть с новой силой.

Губы у него были мягкими. И твёрдыми одновременно. Он целовал осторожно — не углубляясь, не настаивая, просто касаясь, пробуя, спрашивая.

А потом поцелуй стал глубже, его губы сместились, смяли ее собственные.

И в этот момент из пальцев Агаты сорвалась магия.

Она почувствовала это сразу — как ток, который бежит от локтя к запястью, от запястья к кончикам пальцев, а потом вырывается наружу. Не контролируемый. Не направляемый. Как стихия, неподвластная человеку.

По коже пробежали мурашки — не от холода, от разряда. Воздух вокруг стал плотным, тяжёлым, пахнущим озоном и чем-то сладким.

Фонари вокруг замигали.

Моргнули и погасли на секунду. Загорелся ярче, потом тусклее, потом снова ярче, будто кто-то крутил регулятор. Секунда. Две. И по набережной раздался звук лопающегося стекла. Фонари один за другим стали разбиваться, рассыпаясь множеством осколков, оставляя улицу во тьме.

Агата резко разорвала поцелуй — отшатнулась, ударилась спиной о парапет, больно, но не обратила внимания. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони горели. Кулон стал горячим — почти обжигал кожу на груди.

«Не сейчас», — мысленно приказала она себе, чувствуя, как магия пульсирует в пальцах, готовая разнести ещё пару фонарей. — «Не смей».

«Сейчас он уйдёт. Бросит её одну. Как все, кто когда-либо появлялся в её жизни.»

Агата сжала кулаки, пытаясь унять магию, но та не слушалась. Трепыхалась, билась в пальцах, как пойманная птица, и от этого становилось только хуже.

А потом она почувствовала его.

Не только руку на своей ладони. Что-то ещё. Тёплое, обволакивающее, как вода в ванной.

Его магия.

Она вошла в неё через касание — сквозь кожу. Проникла под рёбра, добралась до того места, где бушевал её собственный огонь, и мягко, почти невесомо накрыла его.

Не погасила. Не подавила. Просто — придержала. Как ладонь, которую кладут на плечо, когда человек слишком разошёлся.

Это было непривычно. Чужое присутствие внутри, чужой отпечаток на её магии, чужое спокойствие, которое вливалось в неё, вытесняя панику.

Рука Дмитрия лежала поверх её сжатых пальцев, и он медленно, размеренно гладил её костяшки большим пальцем.

— Тихо, — сказал он. Голос низкий, спокойный. — Всё хорошо.

Оставшиеся фонари перестали мигать.

Сначала один — загорелся ровно. Потом второй. Потом третий.

И стало тихо.

Агата стояла, не дыша. Боялась пошевелиться — вдруг это сон, вдруг он исчезнет, вдруг она просто окончательно сошла с ума.

Но магия внутри успокаивалась. Его отпечаток всё ещё был там, под рёбрами. Она настороженно приоткрыла глаза.

Ожидала увидеть страх. Отвращение. Брезгливость. То, что она видела в детстве — в глазах матери, в глазах отца.

Она ждала ненависти.

В глазах Дмитрия было волнение.

Он смотрел на неё, и в его взгляде читалась тревога — не от того, что она странная или опасная. А от того, как она на это отреагирует.

И ещё кое-что.

Понимание.

Будто он... тоже.

Будто он знает, что это такое — когда тело не слушается. Когда магия вырывается наружу, а ты не можешь её остановить. Когда ты сжимаешь кулаки, а из пальцев всё равно сыпятся искры, и фонари мигают, и люди шарахаются, и ты чувствуешь себя монстром.

И тут её осенило.

— Ты маг?! — спросила она шёпотом. Кричащим шёпотом, от которого сорвались головые связки.

Дмитрий не отвёл взгляд.

— Да, — сказал он.

Агата почувствовала, как внутри что-то разжалось. Тот узел, который она затягивала годами, — страх, стыд, вина, одиночество — вдруг ослаб.

— Вау, — выдохнула она. — Я ни разу не видела других... таких же, как я.

Она смотрела на него совершенно другими глазами. В них отражалась детская радость — чистая, незамутнённая, беззащитная. Такая, когда ты не думаешь, что надо держать лицо, не боишься показаться глупой, не прячешь улыбку.

Дмитрий опешил. Она видела это — как на секунду его лицо потеряло выражение, как он замер, будто его ударили, но быстро взял себя в руки.

— А ты хорошо колдуешь? — выпалила она. — Кто тебя учил? А у магов есть школы?

Слова посыпались, как горох. Она почти не делала вдохов между вопросами.

— Подожди, не всё сразу, — попросил Дмитрий. Мягко улыбнулся. — Не забывай дышать.

И Агата поняла, что действительно не дышит. Грудная клетка сжалась, в лёгких не осталось воздуха, голова чуть кружилась — от волнения и от кислородного голодания.

Она сделала глубокий вдох. Потом медленный выдох.

— Извини, — сказала она тише. — Я просто переволновалась. Сразу два таких классных события.

Она улыбнулась — широко, искренне, до боли в скулах.

Дмитрий улыбнулся в ответ. Будто её радость была заразной.

— Так как проходит обучение? — не унималась она.

— Мы обучаемся в академиях, — сказал Дмитрий. — Это как у вас колледж. Сначала учишься до девятого в обычной человеческой школе, параллельно готовясь к поступлению с наставником или родителями. А вместо старшей школы идёшь в магическую академию.

Агата задумалась. С новой информацией кое-что не сходилось.

— Выходит, ты обманул меня, когда рассказывал о своей профессии?

— Не совсем, — он пожал плечами. — Я просто умолчал, что занимаюсь не просто антиквариатом, а магическими реликвиями. Но было бы странно рассказывать подобное человеку на первом свидании.

Он сказал это так просто, будто это было очевидно. Агата смотрела на него и чувствовала, как её радость становится только сильнее.

Ей хотелось прыгать. Кричать. Бежать по этой набережной и рассказывать всем встречным, что она не сумасшедшая, не опасная, не монстр — просто другая. И таких, как она, много.

Вместо этого она просто стояла и улыбалась. Светилась изнутри так, что, наверное, было видно даже издалека.

И Дмитрий смотрел на это свечение и понимал, что совершает глупость.

Он знал, что голос в голове скажет ему, что он идиот. Что нельзя так поддаваться. Что у него задача, а не свидание.

Но слова вырвались раньше, чем он успел хорошенько всё обдумать.

— Хочешь, я научу тебя чему-нибудь?

Агата просияла. Не просто улыбнулась — вспыхнула радостью. Вся. От макушки до пят. Будто внутри зажгли лампу, которую она держала выключенной много лет.

— Конечно! — выдохнула она. — Конечно хочу.

И Дмитрий понял, что пропал.

Глава 4 Осколки

Целый день и до самого вечера Агата металась по квартире. Полы блестели — ещё бы, она помыла их дважды, сначала на коленях с тряпкой, потом шваброй, потому что первый раз показалось недостаточно. Диван был застелен новым пледом — тёмно-синим, с мягким ворсом, на котором уже отпечаталась шерсть. А на кухне пахло свежей выпечкой, хотя духовка была выключена уже час. Слава магазинам за существование слоёного теста — без него точно ничего бы не получилось.

Кот сидел на подоконнике и с презрительным видом наблюдал за этим сумасшедшим марафоном. Он провожал Агату взглядом каждый раз, когда она пробегала мимо, и в его жёлтых глазах читалось что-то среднее между осуждением и глубочайшим разочарованием. Сопелька явно считал её предательницей. Бросила его одного, завела какого-то мужика — и теперь весь дом на ушах, а его любимое место на диване занято новым пледом, от которого пахнет чем-то чужим.

— Да ладно тебе, ты всё равно останешься главным мужчиной в моей жизни, — пошутила девушка, заглядывая в зеркало и поправляя волосы.

Кот отвернулся с задранным хвостом так демонстративно, что ответа и не требовалось. Агата даже не сомневалась, что он обиделся всерьёз и теперь будет игнорировать её как минимум до завтра. Или до тех пор, пока она не откроет пачку корма.

Звонок в дверь заставил её сердце испуганно подпрыгнуть — так, что на секунду перехватило дыхание. Она почти споткнулась о собственные ноги, когда бежала в прихожую.

На пороге стоял Дмитрий. Красивый… будто с обложки журнала, но при этом живой — с лёгкой тенью щетины и чуть влажными от вечернего воздуха волосами. В руках букет. Не банальные розы, а пышные нежные гортензии, собранные в мягкое облако — оттенка, который колебался между лавандовым и небесно-голубым. Вокруг них вились веточки эвкалипта, и их запах добрался до неё прежде, чем она успела сделать шаг навстречу.

— Для хозяйки вечера, — сказал он, протягивая ей цветы.

Агата взяла букет, и внутри неё что-то дрогнуло. Она почувствовала, как руки чуть трясутся — от волнения, от этого запаха, от того, как он произнёс эти слова. «Хозяйка вечера».

Она вдохнула запах гортензий и улыбнулась.

— Спасибо, проходи.

Он шагнул через порог, и на секунду ей показалось, что воздух в прихожей стал плотнее. Как будто вместе с ним в квартиру вошло что-то большое и тёплое, что тут же заняло всё свободное пространство и сделало его своим. Быть может его магия.

Она убрала цветы в вазу на почётное место прямо посредине стола, и только тогда заметила, что Сопелька уже не сидит на подоконнике. Успел смыться в коридор и теперь наверняка сидит за углом, наблюдая из укрытия.

— У тебя очень уютно, — сказал Дмитрий, осматриваясь. Взгляд его скользнул по пледу, по книжным полкам, по слишком чистой после готовки кухне. — И пахнет выпечкой.

— Слоёное тесто, — призналась Агата слишком быстро. — Я не умею печь с нуля.

— Я и не рассчитывал, — улыбнулся он. — Было бы странно ожидать подобного в современном мире.

На кухне они сели ужинать. Рулетики с ветчиной и сыром, которые она торопливо готовила, вдруг показались слишком простыми — её внутренний критик тут же нашёл тысячу поводов для стыда. Недостаточно хрустящие, чуть подгоревшие снизу, и сыр вытек на противень. Но Дмитрий ел с аппетитом и делал комплименты, помогая ей расслабиться.

Он рассказывал о работе, на этот раз о своей настоящей работе, она поддакивала и кивала, но на самом деле думала о другом. О том, как он сидит на её кухонном стуле, как его колени почти касаются её собственных под столом, как он держит вилку — будто он всегда здесь был, будто в этой квартире ему самое место. Будто он должен остаться.

Атмосфера постепенно становилась лёгкой, почти домашней. Агата поймала себя на том, что смотрит на него и глупо улыбается.

Всё было почти идеально.

Почти.

Потому что она всё ещё не знала, как он отреагирует, когда она перестанет притворяться нормальной. Когда покажет ему ту часть себя, которую родители научили прятать.

Агата отложила вилку и глубоко выдохнула. Металл звякнул о край тарелки, и звук этот показался слишком громким в тишине кухни.