История химеры

Пролог

Два цвета

Его мир делился на два цвета. Первым был серый. Гулкий, насыщенный, навязчивый. Крики Луки в коридоре, липкие руки Ханны после поедания сладостей, требующей внимания, солнечные лучи, падающие на пол в гостиной. Второй – это синий. Тихий, глубокий, уединённый. Тишина его комнаты, прохлада страниц под пальцами, мерцающее свечение экрана в темноте и тот особый, острый холод, что рождался у него в груди, когда всё вокруг становилось слишком громким, слишком ярким, слишком… живым. Синий всегда ассоциировался у него не с морем, как у его отца, а с тишиной. А тишина, в его понимании, была кузиной смерти.

Его звали Хриас и он был старшим сыном в самой раздражающей семье на свете – по его, разумеется, авторитетному мнению. Иногда он ловил себя на мысли, что предпочел бы быть единственным ребёнком в семье. Это было бы проще. Иногда, сидя за ужином и наблюдая, как Лука пытается накормить Демьяна картошкой-пюре, превратив это в цирковое представление, а Ханна с мамой ведёт стратегические переговоры о новом платье, он ловил себя на мысли, что предпочёл бы быть единственным ребёнком в семье. Или, ещё лучше, сиротой. Жить в тихой, холодной башне где-нибудь на краю света, где единственным гостем был бы ветер. Здесь же, в доме, постоянно полным народу, он чувствовал себя ископаемым, случайно оттаявшим не в том времени.

Внизу грохотало. Лука, судя по звукам, устроил гонки на табуретках по кухне. Ханна о чём-то яростно спорила с отцом. Откуда-то из глубины дома доносился тонкий, требовательный плач Демьяна – он, кажется, снова не мог найти свою игрушку-призрака, которую, как Хриас подозревал, тот сам же и прятал.

Хриас прикрыл глаза, пытаясь заглушить этот серый гул. Он сидел на подоконнике в своей комнате, прижав лоб к прохладному стеклу. За окном бушевала весна – ещё один взрыв цвета и жизни, который он воспринимал лишь как изменение освещённости. Зелёная трава? Просто другой оттенок серого. Розовые цветы? Едва различимое пятно.

Он знал, что должен спуститься. Помочь утихомирить Луку. Успокоить Демьяна. Выполнить хоть какое-то поручение. Но всё его нутро противилось этому.

Дверь в его комнату с скрипом приоткрылась. В проём просочилась узкая полоса света из коридора и ровный голос:

– Скоро ужин. Ты планируешь спускаться? Надо знать, накрывать ли на тебя место.

Вопрос прозвучал настолько неожиданно и безэмоционально, что Хриас ощутил приступ раздражения. Это было не заботливое «Сынок, иди есть», и даже не колкое «Опять будешь сидеть тут?». Хриас всегда считал, что даже такие негативные эмоции, как ненависть или неприязнь, будут лучше ледяного безразличия. В них есть хоть какая-то энергия, хоть какое-то признание твоего существования как фактора, способного вызвать отклик – пусть и отрицательный.

На пороге стояла Элис, его мать. В глазах Хриаса она всегда выглядела одним и тем же: постоянно хмурая, всем недовольная женщина, которая постоянно ходит в, явно не сочетающихся с её характером, ярко зеленом свитере. «Она как призрак, который забыл как быть мёртвым», – как-то сказал Хриас Луке и Ханне, ожидая поддержки или хотя бы усмешки. Но те лишь обменялись быстрыми взглядами и промолчали. Их молчание раздражало его ещё больше.

– Я просил стучаться, – выдавил он сквозь зубы, не оборачиваясь, продолжая смотреть на своё бледное отражение в тёмном окне.

С той стороны двери раздалось лёгкое, отчётливое, почти издевательское постукивание костяшками пальцев по дереву. Тук-тук-тук.

Хриас резко обернулся. Его зелёные, пустые глаза встретились с тёмными глазами матери, выглядывающими из щели.

– Пойдёт? – произнесла она язвительно.

– Нет. И это не смешно, – раздражённо сказал Хриас.

– Я и не шутила, – ответила Элис. – Так что? Место накрывать?

Хриас задумался. Синий холод уединения звал его остаться. Но голод – и упрямство – тянули вниз. Даже если это означало войти в серый ад семейного ужина. Сидеть, как посторонний, слушать бессмысленный (для него) шум разговоров, чувствовать на себе взгляды, которые либо не замечали его, либо слишком старались его заметить.

– Да, – наконец сказал он. – Накрывайте.

– Хорошо, – сказала она и дверь тихо закрылась, отсекая полоску света.

И дверь так же тихо, как и открылась, закрылась, отсекая полоску навязчивого света и оставляя Хриаса снова наедине с его синим миром.

Глава 1

Перед тем, как спуститься на ужин, Хриас решил взять с собой книгу из своей личной библиотеки, чтобы отвлечься от семейного времяпровождения и шума, который он приносит. Его пальцы скользнули по корешкам на полке, не ища ничего конкретного, пока не наткнулись на знакомый, массивный том. «История древнего Египта». Идеально. Он уже прочёл её трижды, что означало предсказуемость, порядок и полное отсутствие сюрпризов.

Его спуск по лестнице был медленным, почти церемониальным. Каждый шаг отдавался в его висках, отсчитывая секунды до погружения в хаос. Гул голосов становился всё более настойчивым.

Ужин в их доме был похож на попытку провести оркестровую репетицию в клетке с гиперактивными обезьянами. Не то чтобы кто-то специально старался создать хаос – он просто возникал сам собой, как плесень во влажном углу.

И когда он предстал на пороге кухни-столовой, картина, открывшаяся ему, была именно такой, какой он её и представлял.

Каспиан, отец семейства, стоя у плиты, сражался с тремя сковородками одновременно, пытаясь спасти ужин от неминуемого сожжения. Его футболка уже была в пятнах, а лицо блестело от жары. Элис, сидя во главе стола, методично разрезала пиццу на идеально ровные куски, но её взгляд постоянно метался между детьми, пытаясь силой воли навязать хоть подобие порядка. Это не работало.

Лука, тринадцатилетний ураган, взахлёб рассказывал отцу о каком-то футбольном матче, размахивая руками так, что его локти представляли реальную опасность для всего, что находилось в радиусе метра. Ханна сидела в планшете и что-то увлечённо смотрела. А в своём высоком детском стульчике сидел Демьян. Он просто смотрел. Его тёмные глаза медленно скользили от одного члена семьи к другому, будто фиксируя спектакль, разворачивающийся перед ним.

Хриас замер на несколько секунд смотря на разворачивающуюся перед ним картину, а потом сделал глубокий вдох и тихо, стараясь быть незамеченным, прошёл к своему пустому месту. Он поставил книгу на стол рядом с тарелкой. Массивный том с золотым тиснением сильно выделялся из всего убранства кухни. Не глядя ни на кого, он открыл книгу сразу на четвёртой главе – «Погребальные обряды и культ мёртвых». Тему, которую он всегда находил странно успокаивающей. И пока вокруг него кипела жизнь, Хриас медленно, методично начал погружаться в тихие, пыльные коридоры пирамид.

– …и он такой БАЦ с центра, а вратарь просто БУХ на землю, и ГОЛ! – Лука для пущей убедительности ударил кулаком по столу.

Деревянная поверхность дрогнула. Стакан с водой перед Хриасом подпрыгнул, и половина его содержимого выплеснулась прямо на книгу по древней истории Египта. Холодная жидкость растеклась по страницам, мгновенно пропитав тонкую бумагу, размывая чернила.

Хриас замер. Он не сразу это осознал. Сначала был просто звук – глухой удар, звон стекла. Потом ощущение – резкий холод на запястье, быстро расползающаяся мокрая сырость по рукаву его тёмного свитера. Потом запах – пыльный, сладковатый запах мокрой бумаги. И наконец, зрением он заметил, как вода растеклась по схеме погребальной ладьи с ужасающей скоростью, превращая тонкую бумагу в полупрозрачную, бесформенную массу. Всё это случилось за долю секунды.

– Ой, сорян, – рефлекторно сказал Лука в его сторону, уже повернувшись обратно к Каспиану, чтобы продолжить свой захватывающий рассказ о голах и пасах. Он даже не посмотрел на последствия своего небрежного действия.

Практически никто не обратил внимание. Ханна, сидевшая напротив, хихикала над чем-то в своём планшете. Демьян уже некоторое время размазывал пюре по тарелке. Каспиан что-то кричал стоя у плиты про «осторожнее!». Элис вздохнула – звук длинный, очень усталый.

Медленно, очень медленно, Хриас поднял голову. Его лицо стало ещё бледнее, чем обычно. Его глаза были прикованы к Луке.

Хриас не сказал ни слова. Скрывая дрожь, охватившую его изнутри, он отодвинул стул. Скрип ножек по полу прозвучал оглушительно громко в его ушах, заглушив на секунду весь остальной шум. Он поднялся и взял книгу. Капли, холодные и противные, закапали с её обложки на пол, оставляя тёмные пятна. Он повернулся к выходу из кухни, не глядя уже ни на кого.

– Хриас? – прозвучал голос Каспиана, наконец оторвавшегося от плиты, из-за скрипа стула.

Хриас не ответил. Его взгляд упал на тумбочку у лестницы. На ней стояла хрустальная ваза – невзрачная, дешёвая, но наполненная пёстрыми бумажными цветами, поделкой Ханны.

Его холодные пальцы обхватили вазу. Цветы медленно вывалились на пол. Он даже не взглянул на них.

Хриас развернулся и швырнул вазу через всё пространство кухни. Движение было резким, точным, казалось невероятным, что он способен на такую силу.

Ваза пролетела по дуге, сверкнув в свете кухонной лампы одним-единственным, ослепительным бликом и ударилась о верхний угол шкафчика рядом с плитой. Хрусталь издала один-единственный, чистый звук – ДЗЫНЬ! – перед тем как рассыпаться на десятки острых осколков, которые посыпались на плиту, столешницу и пол.

Каспиан, стоявший рядом, инстинктивно отпрыгнул, прикрывая голову рукой.

В дома воцарилась тишина. Даже Лука замер с открытым ртом. Все взгляды устремились на Хриаса, стоящего в дверном проёме с мокрой книгой в руке, и на блестящие осколки, разбросанные по части кухни.

В этой тишине Хриас и произнёс:

– Я не голоден.

И прежде чем кто-либо успел пошевелиться или что-то сказать, он развернулся и быстрыми шагами начал подниматься по лестнице на второй этаж.

Первой вышла из оцепенения Элис.

– Хриас! – она вскочила со стула. – Ты не можешь просто уйти после того, что сделал! ХРИАС!

Шаг Хриаса не замедлился. Он был уже на полпути в свою комнату и не обращал внимания на крики внизу.

– Твою ж… – она не договорила, с силой сжав кулаки. Её взгляд метнулся к лестнице, потом к бледному, притихшему Луке, к осколкам хрусталя на полу.

Каспиан осторожно подошёл, положив руку ей на плечо.

– Элис, не надо. Он не в себе. Давай уберём это и…

– «Не в себе»? – Элис скинул его руку, её голос сорвался на крик. – Он вполне понимал, что делает! И он швырнул вазу! В нас! Он мог кого-нибудь поранить!

Она сделала резкое движение к лестнице, намереваясь подняться и вытащить Хриаса из его комнаты силой, чтобы заставить извиниться и убрать всё.

Демьян посмотрел на мать и тихо, но очень чётко сказал:

– Не ходи.

Демьян редко вставлялся в конфликты, вероятно, из-за своего небольшого возраста, но сейчас он решил не оставаться в стороне.

Элис обернулася, нахмурившись.

– Не ходи к нему сейчас, – повторил Демьян. – Только хуже ведь сделаешь.

Элис остановилась и посмотрела на сына, потом на лестницу, ведущую в темноту второго этажа. Она вздохнула, понимая, что её младший сын прав, такие ссоры в их доме не заканчивались хорошо.

Она отступил от лестницы, её пыл внезапно угас, сменившись тяжёлой, беспомощной досадой.

– Я отнесу ему поесть через час, когда он успокоится.. – Каспиан взглянул на осколки вазы находящиеся в двух сковородках. – Или когда приготовлю ещё что-нибудь…

Это было типично для Каспиана. Когда эмоции зашкаливали, когда слова теряли смысл, он обращался к простым, осязаемым действиям: убрать опасность, накормить, обеспечить базовый комфорт. Это был его язык любви и его способ дать всем время остыть.

Для Элис такой подход казался слабостью, попустительством.

– Ты что, собираешься вознаграждать его за такое поведение? – проворчала она. – Он швырнул вазу. В нас.

– Он швырнул её в шкаф, – мягко поправил Каспиан. – И он был в ярости.

Он выключил огонь на плите и отставил одну сковородку на свободную комфорку.

– С такого расстояния он мог попасть куда угодно, – Элис скрестила руки на груди. – И его плохие эмоции вовсе не оправдывают его поступок.

Каспиан наклонился и с помощью лопатки выкинул содержимое сковородки в мусорку.

– Я не оправдываю то, что он сделал. Но я понимаю, откуда это. Ты же знаешь… он немного другой.

Элис не нашла что возразить. В этом её муж был прав.

Глава 2

Наверху, в своей синей комнате, Хриас лежал на кровати, уставившись в потолок. Адреналин и ярость отступили, оставив после себя лишь пустоту и усталость, которая исходила из нутри.

Испорченный том лежал на письменном столе, зияя мокрым, тёмным пятном на обложке. Хриас слишком много думал о том, что с ней сделать. Он не хотел оставлять её у себя – вид этого ущерба, постоянное напоминание о нарушении его спокойствия сводило его с ума. Но и мысль о том, чтобы просто взять и отправить в мусор книгу, которую он читал и перечитывал, которая была частью его упорядоченного мира, вызывала у него физическую тошноту. Эти мысли кружились в его голове сбивчивым, навязчивым вихрем, не давая покоя.

Он ненавидел шум. Ненавидел небрежность, с которой Лука существовал в мире. Но больше всего в этот момент он ненавидел себя – за потерю контроля, за эту жалкую, театральную вспышку, которая выставила его хрупкость и боль на всеобщее обозрение. Он ненавидел то, что стал таким же шумным и разрушительным, как и всё, что он презирал.

Хриас закрыл глаза. Он хотел просто раствориться в тишине и холоде навсегда.

В этот момент в его дверь легонько постучали.

– Хриас. Открой.

По голосу – тихому, детскому, – Хриас сразу понял, что это Демьян. Он зажмурился сильнее, как будто это могло заставить младшего брата исчезнуть. Ещё чего не хватало.

– Уходи, – буркнул Хриас в подушку, надеясь, что его голос прозвучал достаточно резко.

За дверью наступила пауза. Но затем стук повторился. И голос, всё такой же спокойный, но чуть громче:

– Хриас!

Раздражённый, Хриас поднялся с кровати и подошёл к двери. Он прижался лбом к прохладной, твёрдой поверхности дерева, чувствуя, как пульсация в висках отдаётся в древесине.

– Чего тебе вообще надо?

За дверью наступила короткая тишина, словно Демьян взвешивал все возможные ответы. Потом его голос прозвучал снова:

– Я мороженое принёс.

Хриас замер. Мороженое. В восемь вечера. После скандала, криков и разбитой вазы. После его срыва.

Возможно, именно поэтому Демьян, несмотря на свой малый возраст и всю свою странность, нравился Хриасу больше всех из их семьи. Он не лез с непрошеными советами, не требовал объяснений, он лишь фиксировал факт: брат расстроен. А расстроенному человеку, по неведомой, но безошибочной логике Демьяна, полагалось мороженое.

Со смесью остаточного раздражения и странного, щемящего умиления, которое он тут же попытался подавить, Хриас медленно повернул ключ и открыл дверь.

На пороге и правда стоял Демьян. В одной руке он неуклюже держал две небольших баночки мороженого, поставив одну на другую, как миникрепость, а в другой держал две пластиковые ложки.

Не дожидаясь приглашения, что было для него совершенно обычно, Демьян прошёл в комнату. Он кинул баночки на кровать, где они мягко плюхнулись на одеяло, и уставился на Хриаса, явно ожидая, что тот присоединится.

Хриас фыркнул и закатил глаза. Закрыв дверь, он опустился на край кровати рядом с мороженым и взял одну из баночек.

– И что за мороженое? – спросил Хриас, вертя баночку в руках.

Демьян внимательно посмотрел на крышку одного из стаканчиков.

– Шоколадное, – объявил он.

Хриас хмыкнул, принявшись открывать мороженое.

– Ты что, только что прочитал это?

Демьян поднял на него свои тёмные недоумевающие глаза.

– Тут нарисовано же, – ответил он просто, тыкая пальцем в узнаваемый силуэт шоколадки в углу этикетки.

– Точно. Глупый вопрос задал, – покачал головой Хриас. Он ткнул пластмассовой ложкой в твёрдую, холодную массу. – Просто иногда мне кажется, что ты слишком умный для своего возраста. – Он окинул брата взглядом. – И почему родителям ещё не пришло в голову проверить твой ай-кью.

Демьян, уже ковыряя своё мороженое ложкой, нахмурил свои тонкие, тёмные брови.

– Что такое ай-кью?

– Неважно, – отмахнулся Хриас, чувствуя себя немного глупо. Он съел первую ложку мороженого. Холод сладкой, кремовой массы приятно обжёг горло. – Спасибо за мороженое. Но это не значит, что я простил этого идиота Луку.

Демьян просто кивнул, как будто и не ожидал иного исхода.

– И извиняться перед другими я тоже не буду, – добавил Хриас, больше для себя, как бы подтверждая собственную позицию.

Демьян снова поднял глаза.

– Извиняться за вазу? – недоуменно переспросил он. – Но её ведь не жалко. Она была уродливая. И билась слишком громко.

Он сделал паузу, а затем добавил с лёгким, почти одобрительным кивком:

– Но ты хорошо бросил.

Хриас уставился на него. Он на секунду застыл, пытаясь обработать эту информацию. Хриас не мог понять, действительно ли Демьян, не понимал, что дело вовсе не в эстетических качествах вазы, а в самом акте ярости? Хриас не смог сдержать короткий, хриплый смешок, который тут же перешёл в тихий вздох.

– Спасибо, – пробормотал он, снова принимаясь за мороженое, на сей раз с чуть большим интузиазмом. – Я старался.

Ему нравилось, что по меркам Демьяна, он был просто человеком, который хорошо швыряет уродливые вазы.

В этот момент в гостиной на первом этаже было непривычно тихо.

Ханна, сжав губы в тонкую линию, поднимала упавшие цветы из разбитой вазы. Она делала это с преувеличенной аккуратностью, стараясь не заплакать от всей ситуации. Ей было страшно, когда рядом с ней разбилась ваза и неприятно от выброшенных на пол цветов, которые она так старательно делала.

Лука сидел, вжавшись в диван, его плечи были напряжены, а его взгляд упёрся в чёрный экран выключенного телевизора.

– Псих, – пробурчал Лука. – Ненормальный. Больной.

Он сжал кулаки на коленях.

– Ему лечиться надо. С серьёзными таблетками. В психушке.

Ханна обернулась, держа в руках свои цветы.

– А тебе самому не надоело постоянно его доводить?

– Так что, я теперь виноват, что он ненормальный?! – крикнул Лука, тоже обернувшись на неё. – Я должен ходить на цыпочках в своём же доме? Бояться чихнуть? Извиняться за каждое своё движение, потому что у великого Хриаса нервы как оголённые провода?! Он уже не в первый раз кидается вазами!

Ханна на несколько секунд замолчала. Слезы жгли её веки.

– Мне его жалко. И тебя, идиота, мне тоже жалко, – она шмыгнула носом. – И себя тоже жалко. Потому что теперь нам всем будет ещё хуже. И тебе придётся с ним жить, пока он не перестанет тебя ненавидеть.

Лука съежился. Он не нашёл, что ответить.

А на кухне, за стеной, слышался приглушённый звон посуды, кипящее масло на плите и тихий разговор их родителей – Каспиана, пытающегося всё исправить, и Элис, чей гнев давно сменился на досаду.

Каспиан закончил подметать осколки и теперь стоял у плиты, методично помешивая соус.

Стоявшая у раковины Элис тщательно мыла посуду.

– Лапша готова, соус практически закончен. – сказал Каспиан, постукивая лопатой по сковороде. – Отнесёшь ему? Мне надо за жаркой овощей следить, а то пригонят.

– Он не голоден, – процитировала Элис слова Хриаса. – Поставь потом на стол, если захочет есть, то спустится.

– Ты ведь знаешь, что он вряд ли спустится, даже если будет умирать от голода, – серьёзно ответил Каспиан.

– Возможно, – сказала она, поставив последнюю тарелку на сушилку. Повернулась, она оперлась на столешницу, и вытерла руки о полотенце. – Но дверь в комнату он, скорее всего закрыл. И, в любом случае, меня не впустит. А если поставить тарелку на пол, то он скорее её просто пнёт. Или выкинет в окно. В лучшем случае – проигнорирует, и она простоит до утра.

– Тоже верно, – согласился Каспиан, снимая с огня сковородку, где томлел томатный соус. – Но это покажет, что мы беспокоимся за него.

Элис повернула голову и её глаза встретились с зелёными глазами Каспиана.

– Только в случае чего убирать лапшу со стен или пола будешь сам.

– Ладно, – вздохнул Каспиан.

Он взял недавно вымытую тарелку и поставил её рядом с плитой. Ловко орудуя щипцами, он начал небрежно накладывать на неё тонкую, ещё дымящуюся лапшу.

– Дай, я полью соус, – неожиданно сказала Элис, подходя к плите. – А то, если ты переборщишь, убираться потом точно придётся. Или, что хуже, он решит, что мы травим его.

Каспиан молча передал ей ложку. Элис аккуратно полил лапшу томатным соусом, стараясь не пролить ни капли. Сверху она посыпала немного тёртого сыра, который Хриас терпеть не мог в пицце , но обожал в пасте. В этом маленьком действии был её способ проявить заботу, сквозь взаимные обиды.

– Насчёт выходных, – начал Каспиан, меняя тему на ту, что висела в воздухе ещё до ссоры. – Мы всё ещё едем завтра утром?

Они месяц планировали долгожданный отдых. Два дня в домике у моря. Первая за долгое время возможность побыть вдвоём, без детей, без работы и домашней рутины. Они даже рассудили, что Хриасу, которому уже исполнилось семнадцать, вполне можно оставить детей. Лука и Ханна были достаточно самостоятельны, а с Демьяном всегда было тихо. Казалось, идеальный план.

Теперь их отдых стоял под сомнением.

– О чём тут говорить? Мы не можем их сейчас оставить. Ты сам видел. – Она кивнула в сторону лестницы. – Мы уедем, а он… кто знает, что произойдёт в следующий раз.

– Он перешёл черту, да. Но он не опасен для них. Даже без таблеток. Для мебели, возможно, – он бросил взгляд на шкафчик, – но не для братьев и сестры.

– Ты в этом уверен? – в голосе Элис звучала настоящая, щемящая тревога.

– А если… а если в следующий раз это будет не ваза? А если Лука, не дай бог, сломает его скрипку или что-то ещё более для него важное? Что тогда?

– Ну вот зачем ему ломать скрипку Хриаса? – попытался отмахнуться он.

Элис посмотрела на него прищурившимся взглядом.

– Его игру по ночам слышно даже из нашей комнаты на первом этаже. А Лука живёт буквально через комнату. – Это уже не раз становилось причиной скандалов. Или ты не помнишь, как он кричал: «Можно хоть ночью поспать?!», «Заткнись, привидение!», «Ты своим скулёжем даже мёртвых разбудишь!»?

Каспиан издал смешок, который тут же попытался скрыть за покашливанием. Он принялся перемешивать овощи, стараясь не смотреть на жену.

Элис, проигнорировав это, продолжила:

– А потом – ответный ледяной взгляд Хриаса и этюд Паганини, который он будет играть всю ночь, – она недовольно фыркнула, вспоминая те дни.

Каспиан почесал переносицу.

– Значит, отменяем?

Элис на секунду зажмурилась, будто пытаясь отогнать навязчивую картину возможного хаоса.

– Я не говорю, что отменяем. Я говорю, что это – чистой воды безумие. – Она сделала паузу, подбирая слова. – Но мы не можем отказываться от нашей жизни, от нашего права быть просто парой, а не только родителями, каждый раз, когда у него случается очередной срыв. Мы так никогда никуда не съездим.

– Значит… едем? – в голосе Каспиана прозвучала осторожная надежда, смешанная с остатками сомнения.

– Едем, – кивком подтвердила Элис. – Но с условиями. Мы оставляем главной Ханну.

Каспиан несколько раз моргнул.

– Ханну? Но ей всего десять!

– А Хриасу семнадцать, и он сегодня швырнул хрустальную вазу. Ханна хотя бы этого не сделает. Она, в худшем случае, пригрозит Луке рассказать всем в школе про его коллекцию комиксов о единорогах и пегасах.

Каспиан попытался представить эту иерархию. Хриас, старший и, формально, самый ответственный, но эмоционально неустойчивый. И Ханна – десятилетняя девочка, постоянно пытающаяся наладить семейные невзгоды.

– А Хриас как на это отреагирует? – спросил он. – Он подумает, что мы его не воспринимаем всерьёз.

– Мы и не воспринимаем его всерьёз в качестве ответственного взрослого на следующие сорок восемь часов, – констатировала Элис. – Скажем им, что ответственность разделена. Хриас отвечает за еду – думаю, с заказом доставки он как-нибудь справится. Ханна – за порядок и чтобы все были живы и целы к нашему возвращению. Лука – её главный помощник и, по совместительству, источник всех проблем. А Демьян… – Элис махнула рукой, – лишь бы был сыт и одет. Если вдруг что-то пойдёт не так, то кто-нибудь обязательно нам позвонит.

Каспиан провел рукой по волосам. Данное решение показалось ему вполне логичным.

– Ладно. Идёт.

Он убавил огонь под сковородой, где поджаривалась овощи – болгарский перец, помидоры, фасоль, брокколи – и его взгляд упал на тарелку с остывающей лапшой.