Пой вместе с ветром

…Кто-то крепко ущипнул ее, а потом влепил затрещину, от которой мотнулась ее голова. Ки вскрикнула от боли и ярости, вскочила на ноги… и увидела Ларса. Она кинулась было на него, но Ларс отшвырнул ее прочь, опрокинув на влажную траву. И поднял на руки слабо шевелившуюся Кору.

– Иногда только боль может вернуть назад, – сказал он коротко. Пошатываясь, он поднялся. Кора бессильно висела у него на руках. Ки растерянно огляделась. Кроме них, в поле никого больше не было. Ки затрясло: ей было холодно и… одиноко, до чего же одиноко! Потом она обратила внимание, насколько ясно достигал ее слуха любой звук. Вот, звякнув, упала брошенная лопата… Ки обернулась: со стороны амбара к ним бегом мчались Руфус и Курт, а на земле позади них валялись брошенные инструменты.

– У вас, наверное, удивительное сродство душ, – сказал Ларс. – Такие деяния без напитка гарпий обычно не удаются… – Ки поднялась на ноги и побрела следом за Ларсом, который говорил на ходу: – Вы с ней, похоже, так и не утратили связи после Обряда.

– Все ушли… – тупо выговорила Ки.

– Ты тоже, хм, ушла, и как следует. Я уж боялся, кабы не навеки… и ты, и она. Всех остальных Нильс увел размышлять, поститься и очищаться. Остались только мы, изгои.

– Мы… – Ки осторожно примерилась к этому слову.

Ларс сперва скривил губы, но потом получилась улыбка – усталая, тусклая, но все же улыбка. Подоспевший Руфус забрал у него мать, и они поспешили в дом. Ки медленно шла следом: до нее никому больше не было дела. Она чувствовала себя совершенно обессилевшей; она готова была рухнуть прямо в росистую траву и уснуть, желательно навсегда. Однако неожиданно внутри вспыхнула некая искра, и Ки разом проснулась. Ей вдруг захотелось исследовать каждый закоулок своего сознания – так человек, свалившийся с высоты, ощупывает свое тело, проверяя, не сломал ли чего-нибудь. Впервые за долгое, долгое время Ки снова была сама себе хозяйкой. Ничья воля, кроме ее собственной, не пыталась ее направлять. Нерешительности, одолевавшей ее последние несколько месяцев, не было и в помине. Кора!.. Ки одними губами произнесла это имя. Все это время она, Ки, не осознавала, что с нею происходило. А Кора? Знала ли она? Пыталась ли этим пользоваться?.. В любом случае теперь было поздно гадать. Шатаясь, она добралась до сарая, до своего фургона, до родной кабинки… заползла в постель. И уснула как убитая.

Курт, явившийся ее будить, не посмел раскрыть дверцу, зато лупил в нее так, что стало очевидно: случилось нечто особенное. Скатившись с лавки, Ки распахнула дверцу. Курт принес с собой свечку, и было видно, что лицо у парнишки совсем белое.

– Бабушка хочет тебя видеть… Она велит, чтобы ты скорей приходила.

Если бы Ки не схватила его за плечо, он удрал бы во всю прыть вместе со свечкой. Ее прикосновение заставило его съежиться, и Ки с горечью поняла, какой чужой и грозной она ему, наверное, кажется. Мальчишка не желал иметь с ней ничего общего даже теперь, когда оба они стали изгоями. Ки не убрала руки. Нет уж. Она не допустит, чтобы ее тут кто-то боялся.

– Помедленнее, – хрипло шепнула она. – А то я, чего доброго, еще завалюсь в темноте.

Он молча вытаращил на нее глаза. Потом помог ей выбраться из сарая и провел через темный двор к дому.

Ки была почти уже у двери, когда до нее внезапно дошло, что стоял уже глубокий вечер, если не ночь. Она умудрилась проспать целый день!

В большом доме было на удивление тихо. Ки вошла в общую комнату, где, как и повсюду, было полутемно. Дрова в огромном камине совсем прогорели.

– Они так и не вернулись, – заметив ее удивление, пробормотал Курт. Ки легонько сжала его плечо, пытаясь утешить и приободрить его. Курт едва не выронил огарок.

В комнате Коры горели высокие тонкие белые свечи. Похоронные свечи, невольно подумалось Ки. Изможденные руки Коры казались коготками, стиснувшими край одеяла. Волосы ее были всклокочены, губы по-прежнему слишком темны. Но глаза открылись, как только Ки переступила порог. Все те же ясные черные птичьи глаза. Тело может отказать, обессилеть, но дух… Кора слабо махнула рукой сыновьям, стоявшим по сторонам постели:

– Руфус… живо в поле, приведешь Ки ее коней… – Она не говорила, а шептала, но даже и этот надтреснутый шепот сохранял былую властность. – Ларс… Вы с Куртом откроете сарай и приготовите фургон. Не зажигайте огней! Да присмотрите за Сигурдом: он все еще жеребенок… не выдурится никак… И чтобы тихо мне, тихо!..

Руфус ушел сразу, Ларс же помедлил. Глаза его были полны беспокойства.

– Мама… ты совсем больна, ты ослабела… Может, подождем с этим? Не выгонять же Ки посреди ночи? Она была нам сестрой, а тебе – дочерью…

– Не глупи!.. – перебила Кора. Она задыхалась, лицо ее стало серым. – У меня и так-то едва хватает сил сделать то, что следует, а ты еще мешаешь мне своей болтовней… Дурачок, я оценила и полюбила Ки, когда вы все понятия не имели, чего она стоит. Может, сама она и не согласится со мной, но и в эти дни никто не любил ее вернее, чем я… Ступай, Ларс, и Курта с собой захвати. То, что я собираюсь сказать, – не для твоих ушей…

Ларс и Курт нехотя вышли. Ки и Кора молча слушали, как затихают их шаги в коридоре. Кора собиралась с силами, и Ки, понимая это, придвинулась к постели и взяла ее руку. Холодную, неподвижную руку…

– Времени нет, – вздохнула Кора, высвобождаясь. – Ты должна уехать. Прямо сейчас. Скачи как можно быстрее. За горы… Я слышала, гарпии туда не летают. Скоро они узнают, кто убил самку и бросил факел в гнездо. И тогда самец потребует мести. Ни одна гарпия, ни один человек в нашей долине не станет оспаривать его право. За тобой станут охотиться, Ки. Беги же, пока еще есть время…

– Но как они узнают?.. – допытывалась Ки.

– Так же, как, в конце концов, узнала и я… – Кора бессильно закашлялась. – Они тоже способны узнавать… ниоткуда. Потому-то мне так и не удалось заставить их принять тебя, девочка. Я и от себя самой прятала то, что ты мне показала. Я отказывалась это видеть и внушала себе: это то, что она может сотворить, если я отпущу ее отсюда. Но на самом деле я ЗНАЛА, и это отрезало меня от гарпий. Теперь я никогда с ними не примирюсь… А если примирюсь, значит, выдам тебя с головой. Потому что от них невозможно ничего скрыть. Их сознание могуче, Ки, намного сильней, чем у Нильса. От гарпий не держат секретов… И ведь не только я одна знаю, Ки! Той ночью я была к тебе ближе других. Я воспринимала самые яркие образы. Но и Марна тоже была там, и Холланд, и даже маленький Эдвард… Они выдадут тебя при первом же поклонении гарпиям – по неведению, но выдадут… И нет способа им помешать…

Кора помолчала, давая Ки время хоть как-то разобраться в услышанном. Она тяжело, шумно дышала.

Ки медленно выговорила:

– Но что же будет здесь, когда я уеду?..

– Ты говоришь про нас и про гарпий? – спросила Кора. – О, я не думаю, чтобы они были с нами слишком суровы. Ну, может, потребуют больших приношений. Но никаких гонений, думается, не будет. Они не тронут ни Ларса, ни Руфуса, ни меня… потому что иначе кто же будет ухаживать за пастбищами и растить скот? Вся их ярость обрушивается на тех, кто желает уехать. И на тех, кто открыто поднимает против них голос. Вот как Свен. Или мой брат…

Эти слова были подобны удару: Ки пошатнулась.

– И Хафтор знает?.. – не веря себе, спросила она.

– Он… был там, – с усилием выговорила Кора. – Он был тогда совсем еще малышом. Это воздействовало на его ум… сколько видела детей, он начал говорить позже всех… Мне тогда удалось его вылечить, хотя он так и остался… несколько странным. Детская память в нем дремлет… и теперь, когда здесь побывала ты… рассказала нам… эта память пытается пробудиться. Я надеюсь, этого все-таки не произойдет…

– Я тоже надеюсь, – выдохнула Ки. Нагнувшись, она обняла Кору.

– Мне будет не хватать той силы, которую я заимствовала у тебя, – тихо призналась Кора. И легонько оттолкнула Ки. – Там… в шкафчике… – проговорила она смущенно.

– Что там?

– Деньги. Выкуп за земли Свена… Ты должна их принять…

Ки выпрямилась и задумчиво посмотрела на Кору. Потом подошла к шкафчику и отворила его. Увесистый, позвякивающий мешочек из шкуры жеребенка… Ки повернулась к Коре:

– Я принимаю твои деньги за землю. Ты расплатилась со мной как должно. И вот еще что… Раньше я отказывалась от той любви, которой ты готова была меня одарить. Теперь я ее с благодарностью принимаю. Прими же и ты мою…

Ки подняла мешочек и церемонно поцеловала его. А потом уронила на постель, к ногам Коры. И улыбнулась получившейся глупости. В ясных птичьих глазах Коры стояли слезы. Ки молча поклонилась ей и вышла из комнаты.

Ее прощание с Ларсом и Руфусом вышло коротким и скомканным. Им слишком много надо было сказать друг другу. И чувства, которые следовало бы выразить, никак не умещались в тесное ложе слов. Так что говорили только глаза. Руфус застенчиво обнял ее. Зато Ларс – прямо-таки яростно. И никак не хотел выпускать. Наконец Ки забралась на сиденье фургона. Ларс плакал, но она запретила себе смотреть на его слезы. Она с силой шлепнула вожжами по серым спинам тяжеловозов. Ночь приняла Ки и сомкнулась у нее за спиной. Когда она оглянулась, в доме, бывшем для нее домом Свена, не было видно ни огонька…

Вокруг стояла тишина. Меньшие домики, мимо которых проезжала Ки, были так же темны, как и большой. Но как только ее упряжка поравнялась с домиком Марны, прямо под ноги коням бросилась маленькая фигурка с мерцающей, как светлячок, свечкой в руке. Ки немедленно осадила серых.

– Хафтор! – тихо позвал Курт, и дверь дома немедленно отворилась. – Она здесь! – сказал Курт. Прижал пальцами фитилек свечи и убежал в темноту.

Хафтор чуть помедлил на пороге сестриного дома – темный силуэт, освещенный сзади слабеньким огоньком. Ки молча смотрела на него с фургона. Вот за спиной Хафтора прошелестели легкие шаги: Лидия, бледная, как привидение, подошла к нему, неся порядочный мешок. Хафтор забрал у нее мешок и тихо сказал что-то, но Ки не расслышала, что именно. Потом он подтолкнул девушку обратно в дом и закрыл за ней дверь. Сам он быстро подошел к Ки и вручил ей сверток со съестным. Она приняла его без лишних благодарностей. Просто отодвинула дверцу кабинки и положила мешок внутрь.

Да и какие слова тут можно было бы подобрать?.. Сколько всего осталось недоделанным, недоговоренным… Ки медленно спустилась с сиденья и встала против него.

– Жалко, что у нас с тобой все так кончилось… – выговорила она, запинаясь.

Глаза Хафтора были как два камня со дна реки. Такие же темные и холодные. Он взял ее руки в свои и стиснул крепко, до боли.

– Это не конец, Ки. От этого так просто не убежишь. Кора не сумеет сохранить тайну, которую ей довелось узнать. Это ведь ты убила тех гарпий, а подобные долги оплачивают только кровью. И ни время, ни расстояние тут не помогут. Долга крови гарпии не прощают. Равно как и люди, которые им служат. Они не успокоятся, пока не возьмут чью-то жизнь…

В полутьме глаза Хафтора казались бездонными, И сумасшедшими. Ки попыталась отступить прочь. Очень уж зловещи были его слова. И то, как он их сказал. Не проговорил, а прорычал. Ки знала: если он попробует убить ее, она не найдет в себе силы сопротивляться. Итак, он, оказывается, все знал. Как и Кора…

Он увидел ее страх и понял, почему она от него отшатнулась. Он сразу выпустил ее руки:

– Нет, Ки, они ни о чем еще не догадались. Они не могут понять, что к чему, как понял я. Убить гарпию из мести?.. Да им и в голову подобное не придет. Вот они и видят только кусочки мозаики, а вместе никак не сложат. Но Нильс – этот догадается. Не позже чем к утру, и тогда его уже не остановить. Он сам будет жаждать твоей крови. И если гарпии тебя вдруг не найдут, то Нильс или кто-нибудь вроде него – обязательно. Так что не медли!

Он шагнул к фургону и, немало удивив Ки, вперед нее залез наверх по колесу. Подняв вожжи, он шлепнул ими по спинам коней. Тяжеловозы, изумленные и несколько испуганные прикосновением незнакомой руки, взяли с места настолько резво, насколько они, могучие, неторопливые, вообще были на это способны.

– На дорогах наверняка будут соглядатаи, – продолжал Хафтор. – Люди на деревьях, гарпии в воздухе… В общем, давай-ка я покажу тебе одну забытую тропку. Деревья над ней смыкаются кронами, и, потом, она такая изрытая и запущенная, что все уверены, будто фургон по ней ни в коем случае проехать не может. Дорога эта, в общем, изрядно кружная. Зато там никто тебя не выследит…

И Хафтор знай поторапливал медлительных коней. Он сурово приказал Ки помалкивать – он, дескать, будет слушать, что происходит вокруг. И Ки промолчала, только встревоженно раскрыла рот, когда он вдруг свернул с дороги и фургон угодил, казалось, прямо в трясину. Под ногами коней сразу зачмокало: серые с трудом выдирали копыта. Грязь и водоросли, в которых путались кони, прикрывал сверху неглубокий слой текучей воды. Когда вслед за упряжкой туда же скатился и фургон, колеса немедленно застряли. Хафтор энергично наподдал тяжеловозам вожжами. Кони приседали, налегая изо всех сил. Колеса увязали все глубже, и у Ки постепенно падало сердце.

– Проклятье! Да тяните же вы!..

Свистящий шепот Хафтора подействовал не хуже кнута. Кони разом опустили головы, подогнув передние ноги и уйдя в грязь почти до колен… Однако фургон все-таки сдвинулся. Еще несколько отчаянных рывков – и он выкатился из трясины. Под колесами захрустела галька, потом зашелестел сухой мох и какие-то кусты. Небольшой подъем, еще один спуск, и перед Ки открылось нечто вроде темного тоннеля. Рослые деревья сплетались ветвями над заброшенной дорогой, отгораживая ее от ночного неба.

– Проехать будет непросто, – останавливая коней, предупредил ее Хафтор.

– Там, подальше, могут попасться бревна поперек дороги. Руби их, а лошади пускай оттаскивают. Еще я знаю, что в одном месте дорогу пересекает ручей. Надеюсь, он тебе больших трудностей не создаст…

И Хафтор с отчаянной нежностью обнял Ки, а потом грубовато поцеловал в щеку. Серебряный браслет на его запястье на миг запутался в ее волосах. Ки еще не успела прийти в себя от неожиданности, но Хафтор уже высвободил руку и соскочил с сиденья наземь. От души шлепнув Сигурда по могучему крупу, он отступил в сторону, а испуганные кони резво устремились вперед…

Дорога, как и предупреждал Хафтор, оказалась из рук вон скверной. Съестное, которым он снабдил Ки, кончилось прежде, чем ей удалось выбраться на настоящий большак. Но все-таки она выбралась – Ки отлично помнила, как выехала из леса на широкую, залитую солнцем дорогу. Отчего же теперь вокруг было так темно? С какой стати тряска и бесконечные рывки взад-вперед?..

Мир вокруг безостановочно качался, и Ки слегка затошнило. Она открыла глаза… и увидела какую-то белизну, проносившуюся на некотором расстоянии перед ее лицом. Она почему-то висела вниз головой, ей было холодно и до крайности неудобно. Ки никак не могла сообразить, куда же подевались ее руки и что сталось с пальцами. И ей не удавалось припомнить, где это она. И что она вообще здесь делает. То белое, что мелькало перед ее глазами, внезапно приблизилось, и в лицо дохнуло морозом. Снег!.. Ну конечно же, снег. Ки вывернула голову, как только могла, и издала придушенный вопль. Через некоторое время мучительная качка прекратилась, и Ки смогла ощутить свое тело. Ее бедра, грудь и живот покоились на чем-то плотном, теплом и живом. Голова свисала ниже всего, и, видимо, поэтому к лицу так прилила кровь.

Ничего более определенного о происходившем Ки сказать при всем желании не могла…

Она услышала, как рядом захрустел снег. Кто-то крепко взял ее за пояс и потянул назад, пока ее ноги не коснулись земли. Ее руки были не туго, но надежно связаны за спиной. Оказавшись на ногах, Ки почувствовала, как кружится у нее голова. Она не смогла удержать равновесия и зашаталась. Сильные руки подхватили ее и удержали. Ее щека прижалась к грубому сукну чьей-то одежды…

– Свен?.. – окончательно заблудившись во времени и пространстве, неуверенно окликнула она.

– Нет, это Вандиен, – ответил мужской голос. – Прости меня, Ки, но это было необходимо. Мне не хотелось этого делать, но ты не оставила мне выбора… Как голова?

Голова болела. Неизвестно почему, но болела. Ки попыталась поднять руку и потрогать пульсирующую шишку, но руки были по-прежнему связаны за спиной.

– Развяжи меня!

Она почувствовала, как Вандиен покачал головой. Ки все еще прижималась щекой к его плащу, так что говорить приходилось куда-то ему в грудь. Это было довольно унизительно, но Ки знала, что сейчас же упадет, если высвободится.

– Сначала поговорим, потом развяжу, – сказал Вандиен. – Я хочу быть уверен, что ты поймешь, что к чему, и не бросишься меня убивать.

– Чем это ты меня приложил?..

– А тебе важно? Ну хорошо, камнем. Он, видишь ли, попался мне под руку еще в тот вечер, когда ты сидела у меня на груди и всем своим видом показывала, как тебе не терпится отправить меня в мир иной. С тех пор я его в кармане и таскал. Честно, Ки, я очень надеялся, что он мне так и не пригодится. К сожалению, ты очень упрямая. Самая упрямая из всех, кого я встречал…

– Ну и что дальше? Что ты со мной сделал?..

– Когда ты упала, я погрузил тебя на Сигурда. Он, кажется, меня здорово недолюбливает. Он всячески старался меня затоптать, пока не смекнул, что вместе со мной затопчет и тебя. Спасибо ледяному горбу: я был выше, и он до меня не дотянулся. К тому же и упряжь обоим мешала, а то бы… Сигмунд, впрочем, оказался зверем покладистым. Я погрузил припасы, отрезал упряжь от фургона, и мы поскакали. И довольно-таки неплохо продвинулись… – Вандиен выжидательно помолчал, но Ки ничего не сказала, и он продолжал: – Между прочим, я ведь вполне мог бы тебя там бросить. Так мне было бы даже и легче. Но я тебя, как видишь, не бросил. И вообще, я намерен вытащить тебя отсюда живую. Надеюсь таким образом отдать тебе должок, который с меня причитается. И даже если я это сделаю против твоей воли. Ладно, давай сюда руки…

Ки смутно почувствовала его пальцы на своих запястьях. Тонкая веревка упала на снег. Вандиен нагнулся и подобрал ее: это был его говорящий шнурок. Ки подняла руки и стала их растирать, чувствуя под кожей непривычное покалывание. Руки до самых плеч казались чужими.

Почувствовав, что, пожалуй, сумеет сама устоять на ногах, Ки отстранилась от Вандиена и выпрямилась во весь рост. Потом, обиженно глядя на мужчину, осторожно пощупала голову. Крови не было, но над ухом действительно красовалась изрядная шишка. Стоило коснуться ее, и голова опять закружилась, а к горлу подступила тошнота. Вандиен протянул руку поддержать пошатнувшуюся Ки, но она отпихнула его и схватилась за гриву могучего Сигурда. Тяжеловоз любопытно изогнул шею и с некоторой укоризной посмотрел на Ки. Она ободряюще погладила его теплую морду.

– Занятные у тебя скакуны, – сказал Вандиен. – Послушные, но до чего же здоровы! Я думал, пополам тресну, на Сигмунде сидя. Да и залезть на него, не свалившись на ту сторону, – еще то удовольствие. Даже с ледяного горба…

– Я возвращаюсь к своему фургону, – сказала Ки.

– Не сходи с ума! – рассердился Вандиен. – Скоро стемнеет, а до фургона несколько часов езды, к тому же это наихудший кусок дороги! И потом, фургон стоит как раз в тени Сестер… Слушай, ну я же не делал глупостей, когда ты сидела на мне верхом и нож у горла держала! Тебя подсадить?..

– Без груза, – сказала Ки, – мне на той стороне перевала делать нечего.

– Ах да, твой груз. Сейчас, сейчас… – несмотря на зверский холод, Вандиен распахнул плащ, порылся за пазухой, вытащил кожаный мешочек и вложил его в ладонь Ки: – Вот он, целехонек. Проверь, если хочешь. Я хотел его тебе в карман положить, но подумал, вдруг вывалится, пропадет. Ты же ехала, хм, не вполне так, как положено…

Ки крепко сжала мешочек и уткнулась носом в теплую шерсть Сигурда. Конь озадаченно переступил с ноги на ногу, но не отодвинулся. Ки стояла молча. Вандиен неловко переминался у нее за спиной. Ки искоса, украдкой посмотрела на него из-под руки. Он попробовал улыбнуться, но улыбка не получилась. Вид у него был слегка виноватый, но больше усталый. Прошлой ночью она подумывала о том, не убить ли его. А сегодня он шарахнул ее по башке, бросил фургон и еще пытался неуклюже отшучиваться. Пожалуй, ей надо было бы пожалеть о том, что она его все-таки не убила. Ки с удивлением обнаружила, что ей хотелось только одного: заставить его понять.

– Огромного вороного, на котором ездил Свен, звали Рам, – сказала она. – Рам едва доставал Сигурду до плеча, но он был жеребцом и бессовестно задирал моих серых. По ночам мы со Свеном смеялись над ними возле костра…

Она говорила вполголоса, и Вандиен пододвинулся ближе, но притронуться к ней не пытался.

– Свен подарил мне серых, – продолжала она, – а фургон выстроил своими руками. Там, в фургоне, я впервые познала Свена как мужа. Там я родила двоих детей, родила их на руки Свену. Мы жили так, как живут ромни, но сами не принадлежали к их числу. Иногда он ехал на Раме рядом с фургоном… Ехал и пел, и голос его был как шум ветра… Порой он сажал перед собой на седло маленькую дочь, а сынишка устраивался сзади. Все вместе они принимались дразнить меня за то, что мои кони неторопливы. Они уносились далеко вперед и надолго пропадали из виду, а потом вихрем летели навстречу, смеясь и крича, чтобы я поторапливалась, – дескать, прямо за поворотом открываются такие края!.. «Поосторожней с фургоном, старушка улитка!» – крикнул он мне, мчась галопом мимо меня по дороге на Каддам, что за Сбродом. Все трое смеялись, и у всех троих развевались за плечами светлые волосы, развевались и трепетали на ветру…

Она замолчала. Молчание длилось. Холод и тишина…

Вандиен осторожно кашлянул:

– Они… так и не вернулись?

– Я увидела… куски их тел, когда одолела подъем. Только куски. Обыкновенное мясо под солнцем, Вандиен. Просто мясо под солнцем. Это сделала пара гарпий… – Ки посмотрела на него с дурнотным предчувствием, ожидая, что он переменится в лице. Но нет: он стоял неподвижно, закрыв глаза. Ки проглотила застрявший в горле ком и продолжала: – Я выследила их, Вандиен. Я забралась по скале туда, где было их гнездо. Одну гарпию я убила сама, своей рукой. А гнездо, не имея к тому намерения… – тут голос Ки стал громче, – не имея к тому намерения, подожгла, так что яйца с птенцами погибли, а самец получил шрамы на всю жизнь. Вот так я отомстила, но кому стало легче? Мои-то так и остались… мясом на солнце… – Она задохнулась, и Вандиен поймал себя на мысли: наверное, она никогда уже не сможет смеяться. А Ки продолжала: – Вандиен, я похоронила огромного вороного коня, мужчину и двоих детей в могиле не больше ящика под фургонным сиденьем. Гарпии не много оставляют, когда кормятся… «Поосторожней с фургоном, старушка улитка!» – говорил мне мой муж. Вот я, как улитка, и таскаю свой дом повсюду с собой. Я возвращаюсь к фургону…

Она схватилась за гриву Сигурда и попыталась взобраться ему на спину, но тело отказывалось повиноваться. Вандиен взял ее за плечи и бережно повернул к себе лицом.

– Ну хорошо, – сказал он. – Давай вернемся завтра, когда будет светло. Смотри, опять поднимается ветер, да и кони устали. Постой здесь, а я утопчу площадку между скалой и этим проклятым змеиным следом. Все будет в порядке…

У Ки не было сил спорить; она даже не смотрела на него. Она оглядывалась вокруг, но в сгущавшейся темноте рассмотреть удалось немногое. Ее фургон остался где-то вдали, скрытый поворотом дороги или какой-то морщиной на каменном лице горы. Не видны были и Сестры. По одну сторону вздымался неизменный обрыв – Ки и лошади стояли на ледяном горбу, – по другую – гора обрывалась вниз. Далеко внизу, в долине, виднелись темные точки, – наверное, макушки кустов, торчавшие из-под снега. Было почти темно, и окружающий мир утрачивал краски.

Ки медленно повернула больную голову. Шишка еще пульсировала, и любое резкое движение отзывалось точно удар молотка. Вандиен тем временем разгружал коней. Кроткий Сигмунд покорно дал ему снять со своей спины мешок зерна и еще какие-то угловатые свертки, сооруженные Вандиеном из старых одеял. Сигурд же злился. Оскалив желтые зубы, он стиснул ими сукно Свенова плаща, – хорошо еще, что не тело.

– Сигурд! – по привычке одернула его Ки.

Конь виновато опустил голову и более не противился прикосновению Вандиена. А тот, казалось, и не заметил вмешательства Ки. Он что-то говорил, но очень тихо, и шуршание ветра почти заглушало слова.

– …Пришлось бросить дрова, чтобы захватить зерно, – с трудом разобрала Ки. – Поэтому не будет ни костра, ни чая; вот я и не взял котелок. Зато забрал солонину и кое-какие вещи, которые, как мне кажется, ты ценишь: серебряный гребешок, ожерелье из синих камней… чистую рубашку… Все не так, наверное. Что ж, остальное заберем завтра. Или умрем, пытаясь забрать…

Эти последние слова он выговорил до того тихо, что Ки была не вполне уверена, действительно ли она их услышала, или ей померещилось. Он уже вытоптал площадку в снегу. Потом отсыпал зерна коням – раза в два больше, чем обычно давала им Ки – и расстелил мохнатое оленье одеяло на снегу рядом с отвесным боком скалы. И подошел к Ки, чтобы отвести ее туда. Она послушно уселась. Его, похоже, тревожило ее безразличие. Ки могла бы сказать ему, что всему причиной была лишь боль и усталость, но для объяснений требовались силы, а их-то у нее и не было. Вандиен мог быть прислужником гарпий. Он сам мог быть гарпией. Какая разница. Ки уже не способна была ни бояться, ни переживать…