- -
- 100%
- +
Я был другого мнения, но промолчал.
– Вот бы это письмо прочитать, – сказал я вместо этого.
– Почему бы и нет, – пожал плечами учитель. – Письмо, к сожалению, не сохранилось, но с него вовремя сняли копию. Раз уж ты единственный ученик за последний десяток лет, кто осилил всего Диккенса, так и быть, покажу, – произнёс он, направляясь к вечно запертой двери возле стеллажей. За дверцей пряталась крохотная каморка со старыми книгами и школьным архивом.
Он отпер замок и шагнул в пыльный полумрак. Через оставленную открытой дверь я видел, как он роется в коробках. Наконец он удовлетворённо хмыкнул и достал из самого нижнего ящика худосочный конверт.
– Вот, полюбуйся, – сказал он, вручая конверт мне. Я открыл его с благоговением и лишь потом запоздало вспомнил, что это не подлинник, а копия. Но пожелтевшие фотокопии письма, снятые ещё давным-давно, хранили почерк нежно любимого мной писателя.
– Поторопись, будь любезен, – напомнил мистер Коннери спустя несколько минут, взглянув на тяжелые настенные часы. Я поспешно перечитал письмо ещё раз и вложил фотокарточки в конверт. Вообще-то Диккенс меня разочаровал. Новости про какую-то миссис Моррис, полстраницы нудных заметок о том, какая дороговизна нынче в Лондоне, и лишь один коротенький вопрос про сокровище, никакого даже намёка. «Сокровище» было с большой буквы.
Коннери вернул документ на место и захлопнул дверь архива.
– Вижу по лицу, что ты не в восторге, – заметил он и бросил ещё один торопливый взгляд на циферблат. – Полностью разделяю твои чувства. Выздоравливай! – произнёс он, уже торопливо выходя из библиотеки.
– До свидания, сэр! – крикнул я вслед.
Мне тоже было пора идти, если не хочу остаться без ужина. Припадая на разболевшееся колено, я запихал на место последний альбом и уже собрался уходить, как заметил, что дверь архива прикрыта не до конца. Может, старый замок не защёлкнулся, а может, что-то попало под защёлку. Я машинально подошёл, чтобы захлопнуть дверь, но в последний момент мне пришла в голову идея. Это была самая дурацкая из моих дурацких идей, просто царственной дурости идея. Через несколько секунд я уже стоял у закрытой по всем правилам двери архива, даже за ручку подёргал, чтобы проверить, а за пазухой у меня топорщился конверт с письмом Диккенса. Ох, и страшно было, мурашки, наверно, сквозь рубашку видны были. Поймают – вытурят из школы в два счёта. А я ведь, если разобраться, ничего плохого не делаю, только помогаю письму дойти до адресата. Я выскользнул из библиотеки и, стараясь ни с кем не встретиться, похромал в свою комнату.
Прошло три дня, прежде чем я смог улучить часок и пробраться к Старому крылу, когда никого не было рядом. Это только кажется, что в такой школе, как наша, когда и живёшь, и учишься в одном здании, всё рядом, гуляй – не хочу. На самом деле у тебя круглые сутки уроки, задания, спорт всякий, будь он неладен, разве что вечером час-полтора найдётся. Да и то считается, что в это время ты должен зубрить геометрию или ботанику, ну, в крайнем случае, «постигать святые узы товарищества», усевшись вместе со всеми перед телевизором. Я предпочитал постигать узы товарищества, улизнув в библиотеку.
Дверь, выбитая привидением по имени Дред, стояла на своем месте, гвозди были аккуратно выдернуты, лишь на косяке виднелись следы от удара. Понятия не имею, кто её починил, но ученикам об этом ничего не рассказали. Я осторожно покрутил ручку. Дверь была заперта. Приложив ухо к щёлке, я прислушался. За дверью царила тишина. Я осторожно постучал, потом ещё раз, погромче.
Морщась от боли в коленке, я сел перед дверью и просунул конверт под неё, придерживая за уголок. На конверте моей рукой было аккуратно выведено «Сэру Джонатану Митчеллу». Я постучал снова. Прошло минут пятнадцать, прежде чем я ощутил исходящий из-за двери холод и электрическое покалывание. А затем конверт резко выдернули из моей руки, и он исчез под дверью. Я в испуге отпрянул и стал ждать.
Вскоре дверь засветилась голубоватым сиянием, и сквозь старое дерево показался призрак. Сняв пенсне, он потёр двумя пальцами переносицу, и мне показалось, что он только что плакал. Я торопливо поднялся и отряхнул колени.
– Благодарю, – сдавленно произнес он. Голос старика чуть подрагивал. – Это… это… Мы были хорошими друзьями, и это последнее письмо… Кто мог знать, что оно опоздает на столько лет. – Старик достал платок и высморкался. Никогда бы не подумал, что у привидений есть платки. Про опоздание я тоже написал на конверте.
–Хол… Холидей, если не ошибаюсь?
– Холлоуэй, сэр.
Внутри у меня всё дрожало, как струна. Я набрался смелости и выпалил:
– Не могли бы вы рассказать мне про Диккенса?
Сэр Джонатан на мгновение замер, удивлённый моей просьбой. Затем, произнеся себе под нос «гм», согласно склонил голову.
– Прошу за мной, – и исчез за полотном двери. Глухо щелкнул замок. Я решительно повернул ручку.
Я шёл по пыльному коридору следом за привидением. Мы миновали комнату мисс Прайм и остановились возле лестницы на второй этаж. Мистер Митчелл указал мне на изъеденную древоточцами банкетку, я послушно сел и обратился в слух. Не буду повторять рассказ директора – он погрузился в воспоминания и рассказывал случай за случаем, а я сидел и думал, что любой биограф Диккенса отдал бы полжизни, чтобы оказаться на моём месте. Самое дурацкое, что я-то об этом даже рассказать никому не смогу, кто мне поверит. Но я сидел и слушал, раскрыв рот.
Спустя полчаса старик спохватился.
– Думаю, Холлоуэй, ты узнал достаточно.
– Большое спасибо, сэр, – поблагодарил я, вставая. – Если можно, самый последний вопрос. В письме Диккенс написал, что доверил вам сокровище. Это… это была его рукопись?
Затаив дыхание, я ждал ответа. К моему удивлению, призрак сдержанно рассмеялся.
– Рукопись? Нет, рукопись бы сэр Чарльз никому не отдал. Сокровище – так звали кота, которого он мне подарил. Огромный чёрный кот, любил лежать на подоконнике в моём кабинете. К сожалению, в него ударила молния.
– Как? – я был раздосадован такой простой разгадкой и вместе с тем потрясён судьбой кота.
– Это был странный кот. Он совершенно не боялся ни грозы, ни дождя, и однажды зачем-то залез на дерево в ненастную погоду. Ну что ж, теперь тебе, пожалуй, пора идти. – В голос старика вернулась твёрдость.
– Большое спасибо, сэр, – повторил я, направляясь к двери. – А можно… можно мне ещё когда-нибудь прийти?
– Не думаю, что это уместно без веской причины, – отрезал призрак.
Он проводил меня до выхода и запер дверь. Я стоял в сумрачном коридоре и смотрел на неярко поблескивающую дверную ручку. Мне показалось, что на тёмном дереве есть какое-то пятно, и я попытался оттереть его рукавом. Из детской страшилки Старое крыло превратилось в страну чудес, куда там Зазеркалью или Стране Оз. И теперь я один во всей школе – да что там, в целом мире! – знал, про какое сокровище писал Диккенс. Только что в этом проку, если всё равно некому рассказать.
Тогда я ещё не знал, чем обернётся это знакомство. Но если вы решили, что это ещё одна слюнявая история о том, как мальчик подружился с призраками и всё такое, то вы ничего не знаете о привидениях.
ГЛАВА 3
Несколько дней я изобретал предлог, чтобы появиться в Старом крыле и поговорить с нашими привидениями. Странно было бы просто зайти поболтать, когда прямо сказали, что никто тебя не ждёт. Я думал до уроков, на уроках и после уроков и даже забросил писать рассказ о джунглях, который собирался послать в местную студенческую газету, соврав, что мне девятнадцать лет и я эмигрант из Лаоса.
– Холлоуэй! – окликнул меня однажды мистер Коннери, когда я в задумчивости последним выходил из класса литературы. – Помнишь, я сказал, что где-то видел Рыжую Старуху? Пойдём, кое-что покажу.
Он запер класс, и мы поднялись на третий этаж. По дороге он рассказывал:
– В детстве я жил в Фолкерке. Неподалёку была станция Каслкери – единственное, чем она прославилась, это железнодорожная катастрофа тридцать седьмого года. Так себе достижение, честно говоря. Уже потом я узнал, что в ней погиб учитель рисования из Митчелл-Холла, художник Эмброуз Райс. Внизу в Галерее висит пара его работ, а некоторые до сих пор пылятся в чулане. И если мне не изменяет память…
Коннери остановился у низкой серой двери под самой крышей, на чердаке. Выудив из кармана ключ, несколько раз повернул в замке, но тот не поддавался. Тогда учитель невнятно выругался и стукнул по замку кулаком. Раздался тихий щелчок.
Мы вошли в кладовку, Коннери включил свет и начал пробираться между составленными друг на друга столами и лампами, затянутыми паутиной. На стеллаже у дальней стены стояло несколько старых холстов на подрамниках. Коннери вытащил из-за них истрепанную толстую папку, такую старую, что, наверное, на дне в ней хранились десять заповедей Моисея.
В папке лежали выцветшие, пожелтевшие акварели. Пейзажи, несколько натюрмортов, вид на Митчелл-Холл с соседнего холма. Симпатичные, но ничего особенного. Наконец мистер Коннери достал оттуда портрет, и я с первого взгляда узнал в нём мисс Лорну Прайм, Рыжую Старуху.
Она сидела на ажурной скамье в весеннем саду. Огненно-рыжие волосы казались ещё ярче на фоне василькового платья. В руках у мисс Прайм была потрепанная книжка с узнаваемым профилем Шекспира на обложке. Странно, что именно эта акварель сохранилась лучше остальных, и только приглядевшись, я заметил, что поверхность рисунка чуть поблёскивает – видимо, художник специально покрыл его защитным слоем.
– Ты обратил внимание, как она одета? – произнёс мистер Коннери. – Тогда учителя так не одевались. И на картине она явно моложе, чем была в тридцать шестом, – он указал пальцем на год и инициалы «Э.Р.» в нижнем углу. – Мне кажется, Райс или рисовал её по памяти – а значит, они были знакомы раньше, – или дал волю воображению. Кто знает, возможно, он был в неё влюблен…
Некоторое время мы молча разглядывали портрет. Затем Коннери отложил его в сторону, а папку аккуратно завязал на тесёмочки и вернул на место.
– Повешу у себя в классе. Всё-таки она преподавала литературу…
Когда мы вошли в класс, мои извилины уже работали с бешеной скоростью. Это был шанс, и надо было срочно что-то придумать. В поисках вдохновения я огляделся по сторонам. С левой стены на меня с укором смотрел Шекспир, и я перевёл взгляд на правую. Там висел циник Байрон, словно подначивая: «Давай, парень, не пасуй!» С Байроном дело пошло быстрее.
– Мистер Коннери, можно мне забрать этот портрет?
Коннери уставился на меня с удивлением.
– Я подумал, что где-то должны быть родственники мисс Прайм. Дети или внуки. И будет правильно, если мы отдадим портрет им.
– Патрик, ты знаешь, что означает «мисс»? – приподнял бровь учитель. – Лорна Прайм не была замужем, у неё не было детей, а значит, и внуков. Брось валять дурака.
Я покраснел, но сдаваться не собирался.
– Сэр, просто… просто он мне очень понравился. И потом, у неё ведь могли быть братья или сестры, а у них…
– Всё, хватит бредить, – рассмеялся Коннери. – Холлоуэй, строго говоря, эта акварель принадлежит школе.
– Строго говоря, сэр, она принадлежит наследникам художника, – парировал я. – Тем более, она всё равно валялась в чулане, а значит, никому не нужна.
– Хм, – он почесал переносицу. – Ну что ж, раз уж тебе так понравилось… я отдам тебе портрет, если ты напишешь эссе на тему «Ода моей наглости, или Почему мистер Коннери должен отдать мне портрет». Давай, оправдывай своё «отлично» по литературе. У тебя тридцать минут, пока я проверяю тетради.
Я понуро поплёлся на свое место, наградив Байрона обиженным взглядом и чувствуя, как он смотрит мне в спину с нескрываемым сарказмом. Поднимать глаза на Шекспира я постыдился. Полчаса спустя я сдал листок мистеру Коннери.
– Эдгар По отдыхает, – заметил тот, прочитав моё творение, и без лишних слов вручил мне акварель.
А я просто написал всё, как было. Ну, почти всё.
Вечером того же дня я крадучись пробирался к заветной двери. Портрет в моем портфеле был аккуратно завёрнут в позавчерашние газеты и оклеен липкой лентой. Я уже собирался подпихнуть его под дверь, как вдруг сообразил, что второпях не подумал о записке. Устроившись на подоконнике, я достал тетрадку и выдрал листок.
«Многоуважаемая мисс Прайм», – написал я и задумался. Чёрт его знает, как у призраков принято. Я почесал затылок и продолжил: «Этот портрет я нашёл на чердаке. Если он вам нравится, оставьте его себе и не могли бы вы ответить на несколько вопросов».
Вот и всё, теперь можно опускать в «почтовый ящик». Просунув картину с запиской в щель, я постучал, как раньше, уселся у стены напротив и стал ждать.
Сон подкрался незаметно. Мне приснилось, что я стою на пороге школы. Дверь открыта, и школьное крыльцо, площадка перед ним и уходящая вдаль тисовая аллея покрыты слоем снега, хотя кое-где из-под него пробивается зеленая трава. Школа пуста, в ней нет никого, кроме меня, все окна почему-то распахнуты настежь. В снежной тишине не слышно ни звука, лишь где-то каркает ворон, и его крик гаснет в пушистом снегу. Я поёживаюсь от холода, опускаю глаза и вижу цепочку следов, она тянется от самой двери. Я иду по ней сквозь аллею, к парку с облетевшей листвой. Холодный ветер дует всё сильнее и сильнее, я обхватываю себя руками и притопываю ботинками, но мне слишком холодно…
…Я вздрогнул и проснулся, и тут же вздрогнул снова. Мисс Лорна Прайм, она же Рыжая Старуха, возвышалась надо мной, сложив руки за спиной. Коридорчик заполнился голубоватым сиянием. Я поспешил подняться.
– Не следует начинать письмо со слова «многоуважаемая», – негромко произнесла мисс Прайм, едва заметным кивком ответив на моё робкое «здравствуйте». – «Уважаемая» вполне достаточно. И тебе стоит повторить правило о запятых в сложносочинённом предложении.
Она замолкла, но продолжала смотреть на меня, и кисти её шали чуть покачивались вверх-вниз. «Если портрет ей не понравился, – подумал я, – чего она тогда вообще со мной заговорила?» Привидение все молчало и молчало, и тут до меня дошло, что она просто волнуется, волнуется до чёртиков. Прямо как я.
– Спасибо за совет, мисс Прайм, – выдавил я.
– Какой вопрос ты хотел задать? – холодно поинтересовалась она.
– Я хотел спросить про Эмброуза Райса. Ну, художника, который…
Мисс Прайм кивнула.
– Мистер Райс был талантливым живописцем и преподавал в нашей школе. К сожалению… – мне показалось, что её голос чуть дрогнул, – он трагически погиб. Это всё, что я могу о нём рассказать.
«О чем бы ещё спросить?» – лихорадочно думал я – и ляпнул первое, что пришло в голову:
– Если можно, я хотел узнать про ещё одного человека. Мистера Роберта Плоу. Правда ли, что он до сих пор живёт в нашей школе? – сказал я и тут же обругал себя, потому что вдруг сейчас ответит «правда», и придётся мне возвращаться несолоно хлебавши.
Внезапно мисс Прайм помрачнела.
– Мистер Плоу действительно долго… оставался в школе. Однако теперь его нет с нами.
– Он уехал? – уточнил я. – Ну, в смысле… улетел? Ну, ушёл?
– «Ну» – слово-паразит, от него стоит избавиться, – машинально поправила учительница, но мысли её были заняты чем-то другим. Она несколько секунд колебалась, затем кивнула сама себе.
– Мистер Митчелл расскажет об этом лучше меня, – произнесла она и направилась к двери, сделав мне приглашающий жест рукой. Я заметил, что в её ладони зажат скомканный платок.
Мисс Прайм прошла сквозь дверь, я повернул ручку. Замок был не заперт. Я ожидал разговора на банкетке у лестницы, но призрак двинулся на второй этаж. Я вспомнил, как впервые увидел её на этом самом месте, и по моей спине пробежала стайка мурашек. Знал бы, что с привидениями можно вот так нормально общаться, подошёл бы сразу и представился.
В коридоре второго этажа мы прошли мимо призрака-мордоворота, того самого, что вышиб дверь. Кажется, его звали Дред. Скрестив руки на груди, он с мрачным видом наблюдал сквозь щели в заколоченном досками окне, как тренируется наша школьная команда по регби.
– Добрый вечер, сэр, – тихо произнес я. Призрак оторвался от своего зрелища и проводил нас озадаченным взглядом.
Наконец мисс Прайм вплыла в просторную гостиную. В кресле у камина, – в нём полыхал голубой призрачный огонь, – читал прозрачную газету мистер Джонатан Митчелл. У окна вязала бабушка-привидение. Мерцающий в полумраке шарф – если это был шарф – свисал со спиц и через несколько дюймов таял в воздухе.
Переступив порог, я поздоровался. Если в мире есть конкурс «удиви привидение», я бы занял на нём первое место. Бабуся уставилась на меня с восторгом, как на рождественскую прибавку к жалованью. Сэр Джонатан, явно требуя объяснений, сверлил взглядом мою провожатую.
– Я понимаю ваше негодование, мистер Митчелл, но мальчик интересовался судьбой нашего ушедшего друга. Мистера Плоу, – сказала мисс Прайм. – И вообще… интересовался.
Директор перевел взгляд на меня, и мне показалось, что негодование в нём сменилось подозрением.
– Что тебе известно о мистере Плоу, Патрик? – строго спросил призрак.
– Э-э… ничего, сэр. – Я вновь оробел и замялся, подыскивая нужные слова. – Я узнал, что его больше здесь нет, и спросил, куда он… – я показал руками что-то неопределенное.
Мисс Прайм нервно поправила волосы. Бабуся на миг запнулась, но её спицы вновь застучали с прежней скоростью. Митчелл отвел глаза и задумчиво побарабанил пальцами по потрескавшемуся от времени подлокотнику.
– Привидения не живут вечно, друг мой, – хмуро произнес он. – Роберта Плоу больше нет. По крайней мере, на этом свете.
Вот это новость. Оказывается, привидения тоже умирают. Я постеснялся спрашивать, как это происходит и кого хоронят родные и близкие – тела-то уже давно нет – но директор продолжил сам:
– Мы исчезаем, когда настаёт время.
– А… когда оно настаёт?
– Тогда, когда к нам приходит Жнец.
– Кто? – переспросил я.
Сэр Джонатан повернулся к учительнице.
– Мисс Прайм, не могли бы вы…?
Та чуть поёжилась, закутываясь в шаль, и негромко начала нараспев:
– За… – она закашлялась и начала заново:
Забудь про счастливый миф,
Что смерть – ещё не конец.
За теми, кто умер, но жив,
Однажды приходит Жнец.
Одних уносит в края,
Где ветер, вереск и мёд.
Где белые камни стоят
В лугах у прозрачных вод.
Другим миллиарды лет
Блуждать среди скорбных скал.
Куда заберёт тебя Жнец,
Узнаешь только ты сам.
Мисс Прайм замолчала, и я тоже молчал, ведь не каждый день попадаешь на вечер поэзии в компании призраков. Так себе стихи, если честно. Я бы лучше написал.
– Это стихотворение знают все привидения, – произнёс сэр Джонатан. – Но никто из нас не представляет, кто такой Жнец. Или что такое. Мы знаем лишь, что однажды он придёт за каждым из нас, и тогда лишь немногие окажутся в зелёных лугах. Ещё мы чувствуем, что Жнец где-то рядом. Недавно он забрал мистера Плоу. Вспомни, как ты напугал мисс Прайм при вашей первой встрече. Она решила, что ты и есть Жнец.
В комнате повисла тишина. Призраки напряжённо молчали, я пытался осмыслить, как это может быть, чтобы привидения – существа, строго говоря, сказочные, – сами верили в свои страшные сказки. Хотя, с другой стороны, пропадают же они куда-то. Я здорово напугался этого Жнеца, если честно. Если ему угробить призрака – раз плюнуть, обычного человека, наверно, в порошок сотрёт и не заметит.
– Ох, сэр Джонатан, – вдруг подала голос бабушка. – Совсем застращали мальчонку, вам бы всё ужасы всякие рассказывать.
Она не спеша выбралась из глубокого кресла, её спицы и клубки растаяли в воздухе, словно и не было.
– Тебя как зовут? – ласково спросила она. Я назвался.
– А я миссис Вернер. Но все называют меня Бабушка Вер. Пойдём-ка со мной, – махнула она мне и поплыла к двери. – Угощу тебя лучшим какао от Инвернесса до Уэльса.
Я оглянулся на мистера Митчелла и мисс Прайм, но их в гостиной уже не было. «Удобно быть привидением, – подумал я. – Захотел – ушёл, не прощаясь, только тебя и видели».
Мы прошли в комнату чуть дальше по коридору. Бабушка Вер открыла передо мной дверь и кивнула на кровать.
– Располагайся, милый, – а сама направилась в угол, где на длинном столе стояла разная кухонная утварь. Не то чтобы современная – какие-то спиртовки да ковшики с длинными ручками.
Я с любопытством огляделся. Кровать с толстым пледом, и шкаф, и те же ковшики на столе светились едва заметным серебряным светом, и я не сразу понял, что всё это такое же привиденческое, как и сама хозяйка. Я вспомнил, что и у Рыжей Старухи, то есть мисс Прайм, в комнате всё светилось так же. Пока бабушка Вер возилась в своём кухонном уголке, я протянул руку и потрогал пышные кисти пледа. От них веяло холодом, как от самих призраков, и чуть покалывало ладонь.
На стенах висели фотографии в старых рамках. Почти на всех были сама миссис Вернер – ненамного моложе, чем сейчас – и мальчик. На одних карточках ему было лет пять, на других – уже десять. Они то катались на карусельных лошадках, то играли в мяч, то чинно уплетали торт со свечками. Я поднялся, чтобы рассмотреть фотографии получше. Как и остальные предметы, фотографии были окутаны призрачной дымкой.
– Мой внучек, Берни, – подала голос бабушка Вер. Ласково так сказала, как будто лучше этого внука нет ничего на свете. Я и не заметил, как она оказалась у меня за спиной.
– Угощайся, только сначала сядь как следует, не ешь на ногах, – и она протянула мне здоровенную кружку, над которой поднимался голубоватый призрачный парок.
Я сел на место и в нерешительности замер. Оно, конечно, интересно попробовать, чем питаются привидения, вот только можно ли? Вдруг сам призраком стану.
Бабушка Вер рассмеялась.
– Пей, пей, ничего с тобой не случится.
Я послушно взял увесистую кружку обеими руками. Странно, я думал, она и весить ничего не должна. Чуть-чуть отхлебнув, я прислушался к своим ощущениям. Язык покалывало, привиденческое какао было холодным, как мороженое – но раз в двести вкуснее.
Болтая ногами, я потягивал лучшее какао откуда-то там до Уэльса, а миссис Вернер, подперев голову ладонью, рассказывала мне про своего внука и про то, как они здорово веселились. Надо сказать, любила она его что надо. И на рыбалку она с ним ходила, и в индейцев играла… Я уже почти завидовал этому Берни Вернеру. Моя-то бабушка умерла, когда я был совсем маленьким.
– А где сейчас ваш внук? И сколько ему лет? – спросил я, когда бабуля замолчала, погрузившись в воспоминания.
– А? – вздрогнула она. – А, Берни… Ему сейчас должно быть тридцать четыре, а живёт он, надо полагать, где и родители жили – в Мэйуотере, на Парк-стрит, пятнадцать. Уж очень он любил отцовский дом. Мечтал пожарным быть, когда вырастет. Всё бы отдала, – вздохнула она, – чтобы на него хоть разок посмотреть да словечком перемолвиться. Да только… – она махнула рукой.
– Разве вы не можете поговорить с ним? Ну… по телефону, или ещё как-то? – удивился я. Бабушка Вер грустно рассмеялась.
– Ох, малыш… Привидения не могут говорить по телефону. Мы вроде как есть… а вроде как и нет. Трубку-то я сниму, да только никто меня не услышит. Я даже письмо написать не могу – стоит отойти в сторону, как чернила пропадут. Ну а что из школы уйти нельзя, и говорить нечего…
Я согласно покивал, будто был крупным специалистом по жизни привидений. Хотя раньше и не задумывался, что призраки привязаны к одному месту.
– Тебе на ужин пора, – с сожалением сказала бабушка, неловко поднимаясь со стула. Я поставил опустевшую кружку на стол и поднялся следом. Миссис Вернер потрепала меня по волосам, и я почувствовал, как они приподнимаются от электричества.
– Ты заходи иногда, – сказала она на прощание. – Больно ты на моего Берни похож, прямо сердце тает.
Я едва не запрыгал от радости, но кое-как сдержался.
– А мистер Митчелл не будет против?
– А что нам мистер Митчелл, – улыбнулась она. – Его, конечно, все уважают, да только после смерти все равны. Что директор, что простая экономка. Ты только тихонько, чтобы никто не видел. А то ваш директор сердиться будет, он у вас страсть какой строгий.
– Наш директор? – оторопел я. – Мистер Фербенкс? Он про вас знает?!
– Конечно, знает! – рассмеялась бабушка Вер. – Я бы ему и не показывалась, но сэр Джонатан настаивал. «Любой, – говорит, – уважающий себя директор должен знать, что творится в школе». Ох, этот ваш и перепугался, когда мы к нему в кабинет заявились! А предыдущий вообще в обморок упал. У нас, стало быть, уговор: мы не выходим из Старого крыла, а директора его не сносят и не ремонтируют.
Ничего себе новость. Наш директор, оказывается, знаком с призраками. Я распрощался с миссис Вернер, пообещал зайти на следующей неделе, но про себя решил, что фигушки стану ждать так долго. Чего уж, раз сами позвали.